Ледяная душа

Миюки стремительно шагала по обледенелой улице, стараясь не оборачиваться и не делать никаких лишних движений, чтобы её не заметили. Сейчас она преодолевала самый опасный участок своего обычного пути от резиденции Хокаге до собственного дома, где сидела, задумчиво растирая колени, бабушка Ай. Миюки предстояло пересечь оживлённую улицу, пройдя в точности напротив пышущей энергией закусочной «Данго» и всё ещё прикрытого тяжёлыми пледами «Ичираку». В последнее время ни Куренай, ни Асума, ни Гай не получали новых ответственных заданий и из деревни не отлучались, а это означало, что они наверняка проводят свободное время в забегаловке, пристроившись на морозном воздухе и от нечего делать приветствуя всякого знакомого, который имел несчастье пройти мимо. Особенно доставалось Миюки и Какаши: стоило им появиться в поле зрения того же неугомонного и напрочь лишённого такта Гая, как он подрывался с места и кидался приветствовать своих загруженных друзей, уговаривая их пропустить вместе пару стаканчиков чая и обглодать несколько палочек данго. Если Гаю удавалось преуспеть в своих уговорах (что, в принципе, случалось крайне редко), то его несчастная жертва застревала в «Данго» до самого позднего вечера, поскольку её оттуда не выпускала уже целая компания разморённых бездельем юных чуунинов, которые категорически не понимали, что их старшие товарищи могут быть весьма заняты. Миюки, однако, удавалось держать дистанцию: она предпочитала отправляться домой под прикрытием Какаши, которого Гай замечал первым и которого, собственно, с таки неугасимым энтузиазмом пытались залучить в свою компанию все юные ниндзя. В этом не было ничего удивительного: как будущий АНБУ, Какаши был самым сильным представителем молодого поколения, ветераном войны и единственным выжившим учеником легендарной Жёлтой Молнии — его слава шагала впереди него. Миюки удивлялась только одному: той лёгкости и непосредственности, с которой окружавшие Какаши юные почитатели обсуждали его наедине друг с другом, припоминая ему и смерть Рин, и героическую гибель Обито. Какаши Хатаке был весьма неоднозначной фигурой. С одной стороны, его мастерством и талантом восхищались, с другой же — его ненавидели и боялись, называя убийцей товарищей. Никто из молодых и даже зрелых ниндзя понятия не имел, что именно произошло на той злополучной миссии по захвату группировки из Тумана. Какаши вернулся оттуда израненным и бессознательным, весь в крови, на плече своего поникшего печального наставника. Рин ехала у Жёлтой Молнии на руках, и её белый фартук стал бурым и жёстким, с редкими грязевыми разводами на нём. В течение всего того времени, что Какаши приходил в себя в больнице, на неминуемые расспросы отвечал учитель Минато. Он сообщил, что его ученики оказались окружены превосходящими силами противника, и ради выполнения ответственного задания Какаши пришлось пронзить собственную сокомандницу насквозь. «Что такого она могла сделать, раз ты пошёл на убийство?!» — стиснув губы, яростно подумала Миюки. Ответа на этот вопрос она так и не получила, поскольку не осмелилась задать его в лицо виновнику произошедшего. Какаши вызывал у неё глубинное отвращение и даже едва контролируемый страх. Она не могла сдержать конвульсивное содрогание плеч, когда встречалась с ним на улице или у сандайме в кабинете, и ей всё казалось, что она видит на его руках въевшиеся следы крови Рин, которые Какаши никогда не отмоет. Рин хоронили скромно и тихо. Не одна она погибла и нуждалась в погребении, поэтому на кладбище Конохи в тот день было достаточно людей, которые не знали даже, что за девочку с бледным лицом и синюшными губами несут к уже вырытой глубокой прямоугольной яме. Её родители, как Миюки знала, бились в истерике и требовали личной встречи с Какаши. Мать Рин грозилась задушить его своими волосами, отец кричал, что желает посмотреть в его глаза, вырвать их и раздавить в кулаке. Им удалось увидеться с мальчиком, когда волнение немного улеглось, а сам Какаши пришёл в себя и сумел встать на ноги, покинув больничную койку, но детали разговора остались между ними тремя и не дошли даже до Миюки, которая со злобным шипением требовала от Кушины-сенсея выпытать подробности у Минато. Вскоре после похорон Рин её родители продали дом, увязали в несколько узелков свои немногочисленные пожитки и уехали из деревни куда глаза глядят. Больше Миюки о них ничего не слышала. Вполне возможно, что они попались в лапы бесчинствующих разбойников и погибли, может, их продали в рабство, а, может, они беспроблемно добрались до какой-нибудь захудалой деревушки или даже небольшого городка и обосновались там, стараясь стереть из памяти воспоминания о Конохе и прожитых там годах. «Вот что произошло, — подумала Миюки, обхватив себя за плечи, — сколько людей умерло, а ему хоть бы что. Живёт себе да живёт, горестей не знает. Скоро станет АНБУ, там, глядишь, и в Каге выбьется, а всё благодаря ворованному шарингану да… да тому, что… что…» Она не смогла придумать что-нибудь ещё, поэтому с раздражённым вздохом топнула ногой и ускорила шаг, одновременно с этим ссутуливая плечи. Она не хотела оказаться кем-нибудь замеченной — а в особенности Гаем, Куренай и Асумой, которые сидели всё на том же месте и обсуждали какое-то весёлое происшествие. Куренай весело болтала ногой, Асума хлопал по плечу радостно смеющегося Гая, и приткнувшийся в углу Генма старательно отбирал у Эбису журнал откровенно порнографического содержания, в правом верхнем углу обложки которого было нацарапано «для Какаши». «Им так повезло, — отстранённо подумала Миюки, скользнув по ребятам взглядом, — они такие беззаботные, хотя прошли через настоящую войну… Интересно, почему? Почему они по-прежнему могут быть детьми, как будто бы не видели столько всего, что и взрослому хватило бы?..» Улыбающееся лицо Гая медленно повернулось в её сторону, и она поспешно отвернулась, поднимая выше шейный платок и пряча в него лицо. — Эй! — закричал Майто, с безудержным весельем размахивая рукой в приветственном жесте. — Эй, иди сюда! Иди к нам, Какаши! Напряжение спало с Миюки, словно цепи. Повернув голову влево, она заметила скользившего почти бок о бок с нею Какаши, как всегда, угрюмо уткнувшегося взглядом в обледенелую мостовую и не выказывающего никакой заинтересованности ни в Гае, ни в этой жизни вообще. — Эй, Какаши! — Гай уже приподнялся с места и, решительно разрезая людской поток, двинулся к замершему Хатаке, что, очевидно, начал мысленно готовиться к нескольким часам пыток. — Привет, давно не виделись! Слушай, я тут недавно на седьмом полигоне такое классное место нашёл… айда тренироваться сегодня? Я уверен, что в отжиманиях на скорость я у тебя точно выиграю! Ну так что, Какаши, пойдём? Я чувствую, как в тебе бурлит сила юности! Дай ей выход, не то на кусочки тебя порвёт, вот честно, такое может случиться, если сдерживать буйство своей энергии! Миюки ускорила шаг. Она практически бежала, пока не покинула, наконец, оживлённую улицу и не очутилась напротив старой газетной лавочки, у которой раньше так любила останавливаться бабушка Ай, если она выбиралась из квартала по своим неизведанным старушечьим делам. Теперь лавочка готовилась к закрытию: пожилой хозяин её умер несколько дней назад, а его единственная дочь не желала заниматься отцовским делом. Проходя мимо раскрытого окошка лавчонки, Миюки из любопытства заглянула внутрь и обнаружила молодую продавщицу в траурном костюме оживлённо застёгивающей пузатый чемодан в чёрно-белую полоску. — Здравствуйте, — промолвила девочка, просовывая нос в душную комнату, — Вы что, уезжаете куда-то? — Ну конечно, — продавщица с пыхтением застегнула чемодан и придала тому неустойчивое вертикальное положение, — я тут всю свою жизнь сидеть не собираюсь… всё у ниндзя не как у людей: вечно какие-то войны, проникновения, грабежи, и это при условии, что мы вроде как защищены! — девушка выгребла из распахнутого платяного шкафа, стоявшего поблизости, несколько платьев и швырнула их в другой раскрытый чемодан, ещё совершенно пустой. — Не хочу и не буду я тут жить… — А… как же лавочка? — удивилась Миюки. — Что: «как же лавочка»? — сквозь зубы прошипела продавщица, передразнивая её ядовитым голосом. — А ничего с ней не станется, кто-нибудь другой тут обоснуется! — А ну как не обоснуется? — прицепилась Миюки, укладывая локоть на жёсткую оконную раму. Продавщица безразлично пожала плечами и, опустившись на колени, стала аккуратно складывать платья на дно чемодана. — Ну, не обоснуется, мне-то какое дело? За эту развалюху всё равно много не дали бы. — Бабушка расстроится, — задумчиво сказала Миюки. — Здесь была её любимая газетная лавочка, она всегда сюда ходила, с тех самых пор, как Коноху основали. — А мне какое дело? — цинично повторила продавщица. — Если бы я делала всё ради других, мне жизни на себя не хватило бы! Я, между прочим, ещё молодая, я жить хочу, замуж хочу, детей хочу, и всё это подальше от ваших шинобских разборок… — Шиноби защищают Коноху! — возмутилась Миюки, несильно стукнув кулаком по хлипкому дереву. Молодая продавщица возвела на неё недолгий недумающий взгляд, а затем с каким-то преувеличенным изяществом, которое свойственно недорогим проституткам, пожала плечами, укутанными в траурную шаль, а затем спокойно продолжила собирать свои пожитки. — Хреново они как-то защищают, — высказалась девица, не обращая внимания на то, что Миюки уже дрожит от переполняющего её гнева. С величайшим трудом девочке удалось удержаться от грубых восклицаний или, того хуже, применения силы. С трудом удерживая на губах проклятия, но не в силах обуздать трепет всего тела, Миюки поспешно отошла от старой лавчонки и двинулась домой — в принципе, кроме тренировочного поля и квартала Учиха, ей больше некуда было идти. Она могла только радоваться тому, что, в отличие от большинства соплеменников, на неё не смотрят косыми злобными взглядами, что её не стараются украдкой задеть локтем уличные сорванцы, которые обязательно станут после хвалиться этим сомнительным подвигом перед друзьями с радостными воплями: «А вы знаете, я ведь настоящую Учиху толкнул — и ничего, она мне нисколечко не сделала!». Миюки до сих пор считалась одной из спасительниц деревни и пользовалась тут большим уважением и почётом, что не могло не бесить втихомолку дувшегося на неё Инаби и многих старейшин из большого кланового совета, которые не упускали случая напомнить, что слишком «выпяченная» важность в конечном итоге приведёт к тому, что семья от неё отречётся, оставив её наедине с мимолётной и случайной популярностью у непостоянной, ничего не понимающей толпы гражданских. Миюки не «выпячивала» себя и по возможности старалась избегать встреч с односельчанами, но старейшины, как она понимала, по-прежнему были ей недовольны, ведь она не только сумела сделать что-то важное без их помощи, но и не прекратила игнорировать клановые собрания. Вполне вероятно, Ивао, Кадзуо и даже Фугаку-сан в принципе хотели от неё избавиться и стали бы прикладывать к этому все усилия, даже если бы Миюки была смирнейшей из девушек Учиха и не смела бы чихнуть без приказа свыше. Старейшинам не нравилась бабушка Ай, и они желали избавиться от той, прибегая даже к самым гнусным способам. «Так подумаешь чуть-чуть — и окажется, что даже Мамору-нии-сан не был ни в чём виноват, — с ядовитой усмешкой сказала себе Миюки, ненадолго остановившись на развилке двух малолюдных улочек, присматриваясь к указателю, хотя ей, коренной жительнице Конохи, он требовался столь же мало, сколь рыбе — ноги. — Хотя в этом случае я даже поддерживаю клан. Мамору мой старший брат и родственник, но я не могу отрицать очевидное: он действительно наплевал на всех нас, как будто мы для него совсем ничего не значим. И где он сейчас шатается, интересно? По-прежнему цепляется за Хокаге, потому что понимает, как ужасно ему придётся, если его всё-таки все бросят? Странно вышло, однако… мы все росли вместе, всегда держались друг за дружку, а вот что получилось из этого… Я — токубецу-джоунин, в АНБУ хочу вступить, хоть бабушка и против, Мэзэо лежит в могиле, Тоши — слепец без будущего, а Мамору прячется неизвестно от кого по деревенским помойкам, чтобы его не поймали и не выгнали официально из клана, который, как он раньше хвалился, ему вообще не нужен. Если бы мне сказали, что такое в жизни выйдет, парой лет раньше, я только посмеялась бы, конечно. А вот сейчас это на самом деле происходит — но мне ни капельки не смешно. Даже не грустно, как бывало раньше, если я об этом думала. Мне просто… всё равно. Словно все мои старые чувства, всю мою прежнюю боль взяли и вырвали откуда-то оттуда, из глубины сердца… хотя, нет, — Миюки поспешно потрясла головой, отметая эту глупую мысль, — нет, не так, если бы это вырвали, у меня свербило бы внутри, как в те дни, когда рана уже чуть-чуть затянулась, но ещё не совсем зажила, а у меня там… словно глыба льда. Я могу чувствовать её, когда думаю о том, что меня раньше волновало, но, как сильно я ни пыталась бы расплакаться, раскричаться, даже просто прийти в некое смятение, у меня всегда возникает такое странное ощущение, будто я стучусь в непробиваемую ледяную стену, будто я головой прошибаю неразрушимый панцирь, а он только крепнет от каждого нового удара. Вот насколько мне стало всё равно. Я бы и стыдиться этого хотела, но стыд я испытываю теперь только тогда, когда я случайно нарушаю какие-то странные нормы и правила приличия, о которых не знала. Наверное, то, что со мной сейчас происходит, и есть знаменитая выдержка ниндзя, унаследованная бабушкой Ай. Помню, как она рассказывала мне, что чувства надо забыть и потерять навсегда, а я думала, такое невозможно, и потом ещё при Обито, с Обито и братьями обещала никогда не заледенеть — вот глупая же я была! Если бы сразу послушала бабушку Ай, мне не было бы прежде так больно. Мне жилось бы намного легче, но моя жизнь была бы какой-то… пустой. Я и умерла бы тогда со спокойным сердцем, ведь терять-то нечего, как ни присмотрись! А, быть может, именно для того, чтобы шиноби не боялись гибели, их раньше и приучали быть бесчувственными? — Миюки в задумчивости посмотрела на чуть скрипнувшую вывеску и слабо улыбнулась. — Сейчас всё по-другому: есть товарищи, любимые учителя и родная деревня. С одной стороны, это так здорово, но если зайти с обратной и присмотреться, то, как всегда, выйдет несусветная нерациональная глупость». Вывеска, на которую Миюки пристально смотрела, слегка качнулась взад-вперёд, всколыхнув густую, липкую, как свежая паутина, тень. Девочка тотчас развернулась вокруг своей оси и, бросив короткий взгляд за угол одного из старинных домиков, отчётливо произнесла: — Выходи, иначе я метну в тебя кунаями. — Плоховато ты для шиноби видишь, — насмешливо сообщил ей погонщик, выступая из своего ненадёжного укрытия и складывая руки на груди. — Я задумалась, — огрызнулась Миюки, отступая подальше. Лёгкое покраснение вновь коснулось её щёк, и ей захотелось где-нибудь спрятаться, а после отругать себя за эмоциональную нестабильность. — Какая разница? — погонщик пожал плечами. — Если бы я хотел, давно пробил бы тебе лёгкие. — Жители Конохи не нападают на своих, — отрезала Миюки, с гордым видом приподнимая голову. — Но я-то не житель Конохи, глупая… Девочка раздражённо стукнула каблуком сапога о мостовую и вскинула на приставучего погонщика неуверенный взгляд. — Не имеет значения, — произнесла она, — пока ты находишься в Конохе, ты её житель. Не нравится — ворота всегда открыты, ты можешь вернуться в свою Страну Железа и прозябать там. — О, наконец-то я увидел Учиху, — осклабился погонщик, — и почему ты не можешь всегда быть такой грозной и внушительной девушкой? Честное слово, из всех твоих соплеменников ты на красноглазого демона похожа… как бы это сказать… Недовольно дёрнув плечом, Миюки властно перебила разболтавшегося чужака: — Так зачем ты за мной тащился? Не будь у тебя веской причины, ты не стал бы расхаживать за мной по пятам. Как я заметила, ты сразу нашёл себе достойное занятие. Действительно, такие, как ты, только и могут, что распивать пиво и резаться в карты на одежду. Странно, что с тебя до сих пор не сняли последние трусы. — Я всегда выигрываю, — усмехнулся погонщик. — Дуракам везёт, — только и сообщила Миюки, обведя своего собеседника пристальным взглядом. — Как я вижу, дома у тебя тоже нет, ведь все выигранные тряпки ты таскаешь на себе. Скоро тебя расплющит их весом, но тебя ведь это не волнует, так? — Достаточно, — в голосе погонщика послышались серьёзные нотки. — Я тебе симпатизирую и многое прощаю, но ведь я и обидеться могу. — О, — фыркнула Миюки. — Я дрожу. Заметь, я не преследовала тебя повсюду, куда ты ни пошёл бы, не хамила и не влезала со своими шутовскими комментариями по каждому удобному поводу, а ты уже впадаешь в ярость. Хм, интересно, и что ты мне сможешь сделать? Погонщик спокойно пристроил пальцы на рукояти меча, едва видневшейся поверх многочисленных слоёв тряпья разной степени поношенности, и лёгким движением высвободил незамутнённое, чистое, как озёрная гладь, заострённое лезвие. Миюки враз посерьёзнела и, отступив, на всякий случай заняла оборонительную позицию. — Убери это немедленно, — приказала она тихим, но достаточно внушительным голосом. — Достаточно хотя бы одному прохожему увидеть тебя и донести, чтобы тебя вышвырнули отсюда вон. — Интересно, — усмехнулся погонщик, не убирая меча, — но ведь тут никого, кроме нас двоих, нет, а если я тебя тут зарежу, то ты ни слова не расскажешь. Миюки сложила первую печать, сосредоточенно нахмурившись. — Я была бы просто позором для бабушки Ай, если бы дала себя убить первому встречному, — резко сказала она. — Убери меч! Даже если ты его и спёр где-то, научиться им владеть так же, как самураи, ты не мог. Продолжишь меня провоцировать — убью! Наглый погонщик только усмехнулся той самой мерзкой усмешкой, обнажающей верхний ряд зубов, и единожды взмахнул своим клинком. Миюки едва успела уклониться, отпрыгнув к каменной стене и уцепившись за неё напряжёнными пальцами. Там, где она совсем недавно стояла, пронеслись, подняв холодную воздушную волну, несколько двояковогнутых дисков чакры, которые после впечатались в каменную стену дома и спилили с неё каменную стружку. — Видела? — погонщик тщеславно усмехнулся и выставил перед собой своё оружие, опёршись на него раскрытыми ладонями. — Что теперь скажешь? Миюки медленно выступила из-за спасшей её стены дома. Все печати уже были сложены, оставалось только дать скопившемуся у неё в горле сгустку энергии волю и выпустить испепеляющую струю огня прямо в лицо нахально усмехавшемуся парню. Пока от открытого столкновения Миюки удерживало исключительно желание разузнать больше, сдобренное — где-то на самом донышке души — смешным и глупым нежеланием применять огненные техники больше никогда, не калечить и не рвать измученные нежные ткани. — Где ты этому научился? — резко спросила она. Погонщик почти театральным жестом поднял одну руку, зацепился кончиками пальцев за свою шляпу — уродливую, засаленную, потёртую во всевозможных местах шляпу — и приподнял её над головой. — Просто я был воспитанником Мифуне-самы, — со своей обыкновенной причудливой наглостью сообщил он и отбросил шляпу в сторону, словно пресытившийся аплодисментами публики эмоциональный актёр. Миюки стояла там же, где и замерла, вознамерившись побоями вытрясти из погонщика всю правду об его загадочных умениях и — что более всего её волновало — об оружии, которого он на момент их первой встречи точно не имел и не мог приобрести. Она была шокирована вовсе не абсурдным заявлением своего противника — а тем, что открылось её взору, когда юноша снял шляпу. Сначала ей показалось, будто лицо погонщика когда-то раскололось, треснуло, будто фарфоровая чашка, и после было склеено весьма старательным, но, к сожалению, совсем не искусным мастером. Все те тонкие и толстые бежевые ниточки, которые она видела, были шрамами — шрамами и рубцами, пересекавшимися друг с другом, рубцами, накладывавшимися один на другой и образовывавшими причудливый, зловещий узор. Шрамами был оплетён подбородок погонщика, шрамы виднелись у него на носогубном треугольнике, шрамы заткали его впалые щёки, шрамы поднимались к крыльям его носа, оттуда переползали на переносицу и вторгались на лоб, исчезая под перепутавшейся, мокрой, отросшей чёлкой и наверняка продолжаясь — Миюки сейчас была уверена, что этот человек весь покрыт шрамами, что он сам и есть один гигантский шрам. — Откуда… это у тебя? — тихо и хрипло спросила она, пошатнувшись. — Да так, кошка поцарапала, — с наигранной небрежностью фыркнул парень. — Удивлена, да? Не ожидала такое увидеть под моей шляпой. Готов спорить, что ты думала, там прячется писаный красавец, ха-ха! — Ничего я такого не думала, — буркнула Миюки и отвернулась: ей почему-то казалось неприличным смотреть на покрытое шрамами лицо погонщика. — Вовсе не… — Вот почему я и просил тебя, чтобы ты взяла меня с собой, — негромко сказал он, вдруг утеряв всякую весёлость. — Жить там и дальше было просто невыносимо. Ты не думай, я бы и без вас ушёл, просто так… совпало, что вы были самой удачной возможностью. Самым лучшим шансом. Миюки всё ещё держала голову опущенной. — Так ты подкараулил меня, чтобы всё это рассказать? — тихо спросила она. — Но почему? — Я же говорил, что немножко тебе симпатизирую, — погонщик принял расслабленную позу, одновременно с этим стаскивая шарф с головы и медленно наматывая его на голову. — Вот, захотелось проверить, насколько мы друг другу доверяем, если мы друзья. Ведь мы же с тобой друзья, верно? Миюки с сомнением поглядела на свои руки: она всё ещё не могла расплести пальцы, уничтожив и печать, и скопившийся у языка боевой сгусток чакры. Такой вопрос сам по себе всегда представлялся ей странным, но ещё чуднее он звучал, когда его задавали после серьёзной жаркой битвы, когда пальцы ещё не разжали оружие, когда печать ещё не ослабла и рвётся быть использованной в новом витке сражений. — Глупо такое спрашивать, — сказала она, наконец. — Ты только что на меня напал. — Ну, ты ведь всё равно не позволила бы себя убить, верно? — с потрясающим цинизмом поинтересовался погонщик. — Так что для тебя это было как небольшая разминка. Ниндзя ведь всё время упражняются, ты ещё спасибо должна была мне сказать. Наглость погонщика, которая, кажется, и впрямь не имела границ, начала раздражать Миюки уже всерьёз. Тем не менее, ощущение опасности, сковывающее её, как паутинный кокон, неожиданно ослабло, а затем и вовсе исчезло, и только благодаря этому Миюки сумела, наконец, опустить руки и разжать пальцы. Жгущий её комочек чакры, готовый преобразоваться в огненный поток по одному её мысленному приказу, тотчас же рассосался, и в горле разлилась приятная успокаивающая прохлада. — Значит, я должна тебя благодарить? — резко поинтересовалась Миюки. — За всё то, что ты сделал? — Согласись, я сделал многое, — погонщик пристально таращился на неё странно сверкающими глазами, не надевая шляпу, и пробегающийся по его шрамам свет торчащего из скобы факела, который был кое-как прилеплен к одной из сырых кирпичных стен, отливал пугающим багровым. — Надень шляпу, — брезгливо потребовала Миюки. — Я не в состоянии и дальше на это смотреть. — Странно, — погонщик пожал плечами, — я думал, ниндзя не брезгливые… или это просто не встречал куноичи? — Ты и ниндзя-то до встречи с нами не видел, — фыркнула Миюки. — Ошибаешься, — погонщик резво наклонился, поднял с мостовой шляпу и нахлобучил её себе на голову задом наперёд. Хотя поля шляпы из-за этого наверняка перекрыли ему обзор, он не стал даже пытаться как-то исправить положение, словно не испытывал совершенно никаких затруднений. — Я-то ниндзя видел, и ещё каких… к слову, это ведь они меня так разукрасили, — и он коснулся кончиком ногтя одного из самых уродливых шрамов на своём подбородке. — Дай-ка подумать… это вроде бы были шиноби из деревни Тумана родом. Редкостные извращенцы. — Я не знаю, за что они так с тобой обошлись, поэтому ты не можешь рассчитывать на мою жалость, — максимально твёрдо проговорила Миюки и на всякий случай увеличила расстояние между собой и погонщиком, отступив на пару шагов. — К тому же, я не уверена, что ты не врёшь. К чему ты вообще затеял этот разговор? Наступила тишина. Миюки даже представить не могла, что единственным коротким вопросом сумеет вогнать своего наглого проводника в продолжительный ступор — однако тот и впрямь замер, склонив набок голову, точно в глубокой задумчивости. Он явно подбирал какие-то слова — но делал это слишком медленно и слишком тщательно, он не успел бы ничего сообщить, поскольку Миюки уже чувствовала стремительное приближение некого носителя чакры. Погонщик, судя по всему, ощутил это тоже и мгновенно замотал шарф кругом своей шеи, снова совершенно спрятав лицо. Отступить в тень он не смог: едва он закрепил шарф, спрятав концы под потрёпанным и истёртым воротником куртки, как позади Миюки вырос грозный чёрный силуэт. — Ну и чего ты здесь забыл? — поинтересовалась девочка, безбоязненно поворачиваясь к новоприбывшему. — Я думала, ты всё-таки нашёл себе другое занятие, помимо слежки за мной, Джуничи. Джуничи стоял, опираясь правой ладонью на старую каменную стену и склонив голову. Его лицо было ярко-алым от продолжительного бега, глаза неистово выпучены, а в уголках порозовевших губ выступила пенистая слюна. Любой, кто увидел бы сейчас Джуничи, наверняка счёл бы его обезумевшим, лишь единожды столкнувшись с ним взглядами и увидев, какая ярость и странная медвежья ревность гложет его. Миюки ничего этого не заметила: её внимание привлекла сползшая на одно ухо повязка Джуничи, разорванный рукав его куртки и открытые, несмотря на холод, сандалии. — Совсем с ума сошёл? — тихо спросила она. — Если отморозишь ноги, больше не сможешь быть шиноби. — П… прости, — Джуничи медленно поднял голову, — но, Миюки… я за тобой бежал, потому что… потому… — его дыхание стало хриплым и прерывистым опять, и он согнулся пополам, изредка сам себя ударяя кулаком в живот. — Ты срочно была нужна… Миюки терпеливо слушала, стараясь одновременно с этим определить, откуда и с какой скоростью Джуничи к ней мчался, раз он так запыхался. Пусть он и не казался сильным и выносливым, всё же он был тренированным шиноби с годами опыта за плечами, и серьёзно вымотать его могла разве что катастрофа общедеревенского масштаба. Джуничи, как она подметила, в последнее время часто стал задыхаться после быстрых, но внушительных нагрузок, и заставить его жалко хватать ртом воздух теперь можно было, напугав или расстроив его. Насколько Миюки знала, Джуничи боялся лишь падения Хокаге или убийства старейшин, насколько она могла предполагать, его выводили из себя исключительно её неприятности и тревоги. «Что же такое могло произойти?» — спросила она себя, и её сердце дрогнуло, как будто простреленное насквозь огненной стрелой. — Джуничи, что случилось? — выкрикнула она, хватая едва дышащего Аоки за свободную руку. — Отвечай немедленно! — Я… я… сначала был у Хокаге, — неразборчиво забормотал тот и поднял мутный, бестолковый взгляд, — потом меня послали… послали на границу деревни, а там я услышал, что надо заглянуть к Учихам, думал… ты будешь там… всех переловил и пошёл… — Ближе к делу! Он не сказал ещё ничего страшного, но Миюки уже трясло от какого-то жуткого, пробирающегося под кожу морозного предчувствия, и она не замечала, как хватает и бьёт Джуничи спиной о каменную стену, приподнимаясь на цыпочки, заглядывая в его глаза и сильно сжимая ладонями его щёки. — Что! Что! Что! — вопила она, не позволяя Джуничи вставить ни слова. Впрочем, он впервые не беспокоился, что перебивает её, и твердил своё слегка осипшим глуповатым голосом: — Решил по старому знакомству зайти к твоей бабушке — а там у дома полным-полно народу! Стал проталкиваться — там госпожа Хоно… — Что случилось с моей бабушкой? — шипела Миюки, вдавливая его спиной в стену. — Что именно произошло? Джуничи продолжал почему-то ей ухмыляться и слабо шевелить руками, которые она придавила к стене, на которые сама навалилась всем своим весом, как будто Джуничи был опасным преступником, разбойником, которого она в данный момент ответственно обезвреживала. — Говори! — продолжала шипеть и плеваться она, едва разжимая зубы. — И без твоей глупой тягомотины! Она сама не знала, о чём сейчас думает, что делает в данную минуту, зачем это делает. Её словно бы что-то жгло изнутри, а в голове стучала, как сотни молоточков, лишь одна глупая, бессвязная, неправильно выстроенная мысль: «Ничего серьёзного… здесь нет и не было ничего серьёзного! Здесь не было ничего серьёзного! Не было! Не было! И не могло быть!» — Да не переживай ты так! — Джуничи попробовал было вырваться, но Миюки ещё решительнее и злее прижала его к стене. — Говорю же, я зашёл в комнату, там госпожа Хоно: злая, такой никогда ещё её не видел! Она на меня наорала и велела убираться вон, пойти за тобой, но я не мог пойти, не зная, что мне говорить… и вот тогда госпожа Хоно мне велела передать, что у твоей бабушки с ногами что-то… так и не понял, что она там сказала, но твоя бабушка вроде кости сломала… или вывихнула… и очень хочет с тобой увидеться, если ты не занята. Она сидела в кресле, протягивала ноги к госпоже Хоно и всё ворчала, что я тупой и медлительный, но выглядела очень хорошо, Миюки, поверь мне! — в глазах Джуничи плеснулось беспокойство. — Ну сама подумай, если бы это было что-то очень серьёзное, я стал бы тут лясы точить? Миюки казалось, что по голове её ударили несколькими тяжёлыми обухами сразу. Руки её расслабились как будто бы сами по себе, и девочка отшатнулась, а затем медленно осела на мостовую, пытаясь восстановить дыхание. Сердце её билось так, как будто бы стремилось дорваться до горла, выпрыгнуть из него, когда она попытается сделать глубокий вдох. Мостовая вся была покрыта скользким льдом, но Миюки не чувствовала холода. Обняв себя за плечи, она качнулась вперёд и упёрлась локтями в сколы камней. Перед глазами у неё равномерно покачивались, точно бы танцуя, смешные разноцветные пятнышки. Слабое дуновение прохладного ветерка коснулось её разгорячённых щёк. Рядом с нею опустилась тень, которая в следующую секунду переползла на неё, окутала её. Миюки сидела на скользких обледенелых камнях, отчаянно цепляясь за обхватившую её руку, и предпринимала героические попытки встать, при этом бормоча: — Нет, Джуничи, уйди к чёрту, я сама встану… — Я тебя провожу, — настаивал он и тянул Миюки вверх, одновременно с этим поднимаясь сам, — ну же, давай! Не надо упрямиться, я готов тебе помочь. Ослу ясно, сама ты до бабушки не доберёшься… — А кто меня до этого довёл? Скотина… бесчувственная ты сволочь… — шептала Миюки. — Я волновалась… я так… так за неё испугалась… — Ну, ну, — Джуничи плавно обнял её другой рукой, помогая принять устойчивое вертикальное положение, — после всего, что случилось… конечно, ясно, что ты переживаешь. Так же, как и за Тоши, не зря ведь ты к нему каждый день заглядываешь. — Ты знаешь? — Но никому не скажу, — Джуничи слабо улыбнулся. — Я-то точно твой друг, Миюки, и я тебя не предам, что бы ни случилось. Поняла? Миюки только покивала, ускоряя шаг.