Ледяная душа

Тихо трещали поленья в чадящем старом камине. Яри и Мамору сидели совсем близко к накалившейся решётке и внимательно смотрели, как обугливается и гибнет дерево, распадающееся на ничтожные щепки. — Я всегда хотела убежать от своей судьбы, — тихо сказала девушка, вытянув вперёд руку. На её запястье проблеснула молочная нитка чакроподавляющего браслета. — Всегда. Я не знала, кем я хочу быть. — Тебе просто не дали сделать выбор, — пробормотал Мамору, — посадили в клетку из твоих обязанностей и деревенских традиций. Я не удивляюсь… что ты стала такой. Яри повернулась к нему полубоком, загадочно сверкая глазами, и медленно убрала вытянутую руку в отвисший карман своих холщовых штанов. — Какая это «такая»? — с лукавой усмешкой в голосе спросила она, но во взоре её мелькнула настороженность, похожая на настороженность охотящейся львицы. Мамору медленно коснулся её щеки, убирая в сторону мешающие пряди волос. У Яри они были жёсткими, длинными, совсем не такими, как у прочих коноховских девушек, они блестели, и струились по спине и плечам, отдалённо напоминая прекрасный водопад, и приковывали к себе полное восторга чужое внимание. — Такая… как и все мы, — большим пальцем Мамору неспешно рисовал круги на гладкой коже девушки и искоса поглядывал в её мерцающие глаза. — Не определившаяся. Не знающая, что ей нужно от жизни. — Я знаю, — спокойно и величаво ответила Яри. — Мне нужна твоя любовь и ничего, кроме этого. Мамору отнял руку, и Яри сама подползла к нему ближе, не прерывая зрительного контакта. — Совсем ничего? — в его голосе прозвучало замешательство. — Даже… свобода тебе не требуется? Яри усмехнулась его словам, словно бы это был лепет трёхлетнего ребёнка, и склонила голову на плечо Мамору, против чего тот совершенно не возражал. — Когда я чувствую, что ты любишь меня не меньше, чем я — тебя, я свободнее любого в этой деревне, — промолвила она. — И даже забываю о дурацких ограничительных браслетах, о хижине, в которой живу, о Конохе, ненавидящей и боящейся меня. В конечном итоге, ты ведь окажешься рядом со мной и будешь тут, рядом, пока мы оба не умрём, поэтому я могу не бояться и не чувствовать себя одинокой. Ты один, когда тебя никто не понимает, но ты знаешь меня лучше, чем я сама, и поэтому я никогда больше не ощущу себя пленницей в клетке с дикими львами. Мамору слабо шевельнулся, голова Яри едва было не соскользнула с его плеча. — А знаешь что? — тихо спросил он, не имея в планах услышать ответ. Яри только подняла на него тёмный, томный взгляд, и Мамору, обретя странную бесшабашную уверенность, промолвил: — Тут нас никто не видит. Никто не знает, чем мы заняты. И я… я не буду терпеть твои мучения. Ты не должна вспоминать о нашей судьбе. Поэтому я… — сбившись, он резко выплюнул, словно бы бросая вызов всевышнему судие: — Хокаге-сама доверил мне ключ от твоих браслетов. Я единственный из всех твоих охранников, который удостоился такого доверия. Я могу снять их… сейчас же. Яри распахнула глаза шире, её губы тронула слабая улыбка, полная признательности. — Если ты и впрямь решил, — поинтересовалась она вполголоса, — то чего же тогда медлишь? Мамору сдержанно, быстро кивнул и сделал лёгкое движение плечом, прося Яри отстраниться. Девушка послушно отползла в сторону и сложила руки на коленях. В свете пламени, что бушевало за каминной решёткой, светлые нити чакроподавляющих браслетов особенно чётко виднелись на её покрывшейся мелкими пупырышками коже. Мамору беззвучно повернулся к ней лицом. Сейчас он не только выглядел как Учиха, но и был Учихой: девушка могла ощущать холодность, которую он излучал, невзирая на близость к ярко пылающему очагу. Мрачный и сосредоточенный, он подался к Яри ближе, соприкоснулся с нею лбами и прикрыл глаза. В следующий миг его руки приподнялись, и пальцы проворно задвигались, сплетаясь в разнообразные печати так быстро, что Яри даже не успевала отследить и расшифровать хотя бы одну. Браслеты, обвивавшие её руки, вдруг вспыхнули и засветились так неистово, что ей пришлось зажмуриться, низко склонив голову, и закусить губу, дабы не заскулить от боли. Мамору по-прежнему прижимался своим лбом к её лбу и тихо твердил ей, словно бы некое заклинание: — Не волнуйся, Яри. Всё хорошо, Яри. Всё сейчас пройдёт, Яри. Всё закончится… Боль безумствовала не дольше нескольких мгновений, но Яри показалось, будто бы та жгла её часами. Она сжимала кулаки до скрипа, до боли в напряжённых костяшках, шипела и молила Мамору: — Заканчивай уже… заканчивай поскорее! И вот он закончил. Браслеты сухо треснули, свечение их угасло, и вот уже два блестящих кольца раскололись напополам, разделённые извилистой трещиной. Яри медленно приоткрыла глаза. Пульсирующая боль, мучившая её руки, утихала, и вместе с тем к жизни возвращалось умение трезво рассуждать. Мамору отстранился, и девушка увидела в глубине его глаз восторженно-радостный блеск. — Всё, — возвестил Мамору спокойным и в то же время торжественным голосом. — Больше этих браслетов на тебе нет. Яри подняла руки выше, обводя взглядом побледневшие, но свободные запястья. Лёгкая печальная улыбка не сходила с её губ. — Это же только дома, — сказала она. — Тебе придётся восстановить печати, чтобы… никто не узнал о твоём преступлении. Я уверена, ты поступил против правил своей деревни. — Какая разница, против каких правил я пошёл? — Мамору равнодушно пожал плечами. — Яри, мы в любом случае выберемся отсюда, чтобы тебе не пришлось чувствовать себя пленницей. Осталось подождать совсем немного — и я выведу тебя из Конохи. — Ты ведь знаешь, что это невозможно, — Яри только вздохнула, укладывая голову на плечо юноши. — Зачем обещаешь, не имея возможности исполнить? Мамору решительно покачал головой. В его взоре стыла холодная и отчаянная гордость. — Я знаю, что сделаю это, — отрезал он. — Совсем скоро будут выборы йондайме Хокаге. Никто не станет следить за нами. Мы, по сути, уже сейчас никому не нужны. Всё, что нам нужно, — это выгадать момент и исчезнуть. Нас долго не хватятся, а потом… — Потом настигнут и убьют, — мрачно сказала Яри. — Из этой тюрьмы попросту нет выхода. Я давно уже это поняла, Мамору. Бедняжка Мамору… — Есть, — упрямо отрезал тот. — Мы уже скроемся в какой-нибудь деревушке, там, где нас никто и не вздумает искать. Таких поселений полным-полно кругом Конохи, мы представимся путешествующей парой и заживём спокойно и дружно, не выдавая своих способностей… до самой смерти. А если всё-таки и вскроется, что я — Учиха, ты — Сучиру и мы бежали из Листа, мы попросту перебьём всех, кто нам вздумает мешать, и спрячемся в любом другом месте. Нам открыт целый мир, Яри, неужели мы не сумеем найти себе надёжное убежище? Она прикрыла глаза, и губы её изогнула слабая усталая улыбка. — Знаешь… иногда мне кажется, что мы и вправду сможем это сделать. Сможем немножечко, хотя бы самую чуточку, побыть счастливыми. Смешно… правда? Мамору придвинулся ближе, укладывая руку на плечо Яри. — Вовсе нет. Мы все хотим быть счастливыми и свободными. И нас нельзя упрекать в том, что мы не в состоянии стать частью этой деревни. В конце концов, мы не выдадим тайн, которые нам известны, и не будем сражаться на стороне соперника. Мы вообще не хотим ни сражаться с шиноби бок о бок, ни работать с ними вместе над одной и той же задачей. Мы живём так, как нам живётся. — Так, как живётся, — сонным голосом поддержала Яри и, уткнувшись носом Мамору в шею, тотчас же крепко заснула.

***

К моменту своего появления в квартале Учиха Миюки уже овладела собственными чувствами в достаточной степени для того, чтобы избавиться от чересчур назойливой поддержки ковыляющего рядом Джуничи. Хотя в его присутствии уже не было никакой надобности, он упрямо сопровождал Миюки и не произносил ни слова, по-видимому, понимая, что за любую попытку привлечь к себе внимание немедленно будет с позором изгнан прочь. Джуничи удалось даже миновать обычный заградительный барьер из трёх караульных Учиха с каменными лицами и потопать следом за Миюки по извилистой улице так, словно бы он всю жизнь жил в этих прямоугольных домиках, украшенных развевающимся флагом чужого, враждебно настроенного, недоверчивого, только на себе и своих проблемах замкнувшегося клана. На улицах словно застыла жизнь. Проходя по самым оживлённым местам квартала, Миюки заинтересованно вертела головой по сторонам и пыталась обнаружить хотя бы какой-то признак людского существования, но этих признаков не существовало. Исчезли женщины — хранительницы очага, — которые бодро вывешивали выстиранное бельё, обмениваясь радостными восклицаниями и деловыми замечаниями по поводу того, как следует воспитывать детей, налаживать отношения с мужем и старшими родственниками, как отстирать надоедливое пятно, прочно въевшееся в тканевые волокна. Не бегали от дома к дому, швыряясь снежками, звонкоголосые чернявые ребятишки, не слышалось гомона подростков, обсуждающих овладение разного сорта техниками. Не было видно даже стариков, которые любили с важным видом прогуливаться по заснеженным улицам со свёрнутыми трубкой газетами под мышкой и обсуждать политику, а также весьма ухудшившиеся дела Учиха. Впрочем, Миюки могла бы поклясться, что достопочтенные пожилые ниндзя никогда не говорили, что положение клана хотя бы держится на вменяемом уровне: они ворчали, и вспоминали «славное прошлое», и проклинали всех Хокаге, и надеялись, что их внуки, а, может, правнуки застанут во главе Конохи своего соплеменника. Квартал был мёртв, и Миюки поняла, куда все подевались, когда завернула за облепленный снегом и льдом угол одного обветшалого строения, следом за которым змеилась узкая улочка, ведущая к дому бабушки Ай. Именно там, у пристройки, все и собрались. На истоптанной земле, которая ещё недавно была снежно-белой, кружились, толкаясь локтями, старики с газетами, женщины с перекинутыми через плечо полотенцами и мужчины с каменными лицами. В некотором отдалении, придерживаясь забора, носились дети, которым не было совершенно никакого дела до странных занятий старших, и вовсю развлекались, не особенно стыдясь того, что они кричат и буйствуют совсем рядом с домом больной. Издалека вся толпа представилась Миюки огромным разноцветным шарфом, обёрнутым вокруг участка, и её охватило непреодолимое желание немедленно разогнать всех, заставить их исчезнуть, точно докучливых муравьёв или ос. — Видимо, дело плохо, — склонившись к ней и почти прижавшись губами к её уху, сказал Джуничи. Если бы он сохранил прежнюю дистанцию, Миюки едва ли услышала бы его: все звуки решительно душил гомон скучившихся под окнами людей. Здесь, казалось, собрался весь квартал Учиха, и девочка уже не была уверена в том, что за пределами её участка остался хоть кто-нибудь, не считая тех угрюмых постовых, которых она и Джуничи недавно миновали. — По-моему, я велела тебе уйти, — резко сказала она, оттолкнув Джуничи кончиками пальцев. Его тёплое влажное дыхание, его интимно пониженный голос и сама его неприличная близость были так ей противны, что она почти физически ощущала дрожь в горле и странную тошноту. — Я не могу уйти, Миюки-чан, — серьёзно возразил тот, отодвинувшись и повысив тон, чтобы она могла по-прежнему его слышать, не сокращая разделявшее их расстояние, — я должен убедиться, что с тобой всё будет хорошо, такое потрясение… Миюки зло скривила губы. — Я куноичи, Джуничи! Прекращай опекать меня как ребёнка, это раздражает! Иди прочь, ты не Учиха, тебе нечего здесь делать! Жёсткие пальцы неожиданно сомкнулись у неё на локте, и Миюки замерла, так и не достигнув собственной калитки. Джуничи снова оказался неприлично близко к ней и прошептал решительным холодным голосом: — Я тоже своё сказал. Не оставлю я тебя здесь, хоть по яйцам бей… — тут из его тона испарилась вся серьёзность, и он как-то виновато промолвил: — Прости, Миюки-чан… не должен был такое говорить, идиотина я стоеросовая… Миюки всё ещё стояла неподвижно, стискивая кулаки и старательно сдерживая кипящую внутри себя ненависть, подогретую волнением. — Убери руки, — процедила она. — Сейчас же. Джуничи медленно отступил, но так и не разжал пальцев. — Не могу, Миюки-чан, — пробормотал он, — я должен за тобой… — Убери руки, или я ударю тебя! — впервые за долгое время она не сдержала эмоций, и её интонации стали гневными, резкими и бешеными. — Стоит мне крикнуть слово — и вся эта толпа порвёт тебя на кусочки! — За что, Миюки-чан? — в голосе Джуничи послышалось недоумение. — За то, что ты не позволяешь мне делать желаемое, — процедила Миюки, делая попытку вырвать у Джуничи свой локоть. — Отпусти меня, повторяю ещё раз! Наступила тишина. Нет, во дворе не стало тихо, Учихи не повернулись к ним все, как один, и не стали рассматривать их злобно сверкающими чёрными глазами, по радужке которых медленно начинали расползаться предостерегающие рубиновые искорки, но Миюки сейчас казалось, будто весь свет замер в ожидании действий Джуничи. Она чувствовала в себе такую ненависть, что без промедления воззвала бы к помощи неприятных соплеменников, лишь бы этот человек отпустил её локоть и никогда его больше не трогал, никогда не дышал ей в шею, никогда не смел называть её низким, фамильярным, противным и гадким «Миюки-чан». Холод накрыл её руку там, где прежде под кожу, минуя даже толстый слой одежды, просачивалось вкрадчивое тепло. Миюки спиной ощутила, как Джуничи медленно отодвинулся и повернулся к ней полубоком. — Неправильно делаешь, Миюки-чан, — тихо сказал он, и в его голосе ей послышалась обида. — Не тебе решать, — отпарировала она. — Уходи и оставь меня в покое. — Я уйду. Уйду, — немедленно согласился Джуничи, и его голос слегка вздрогнул, — только я не смогу всё время держаться в стороне. Хочу я тебе помогать, Миюки-чан, и всё надеюсь, что ты однажды… обратишься ко мне, когда это станет нужно. Миюки не стала говорить ему, что она никогда не испытает нужды в его поддержке и помощи: у неё не хватило решимости и наглости, сама мысль о том, чтобы ещё раз нанести болезненный удар по раскрытой душе доброго к ней человека, была ей противна. И, пробираясь между рядов наблюдателей к крыльцу своего дома, Миюки больше думала о том, как извиниться перед Джуничи и загладить свою вину, чем о болезни бабушки. Впрочем, с каждым новым шагом, с каждым новым лицом, оставшимся позади, она теряла безмятежную уверенность в железном здоровье Ай, но приобретала безотчётную боязнь перед неизвестностью, перед возможной неприятностью, а того хуже — горем. Почти у каждого Учихи, с которым она сталкивалась, отстраняя после локтем, были широко распахнутые глаза, чуть приоткрытые губы и полуопущенные ресницы. Во взорах, что она случайно ловила, перемещаясь то вперёд, то влево, то вправо в попытках найти более удобный и короткий путь, царствовали пустота и какой-то закостенелый ужас. «Аоки! — сердце Миюки обдало жаром, и она, сама того не заметив, ускорила шаг. — Он ведь поклялся, что с бабушкой ничего страшного не приключилось, откуда тогда здесь эта толпа? Что здесь делают все эти люди, я многих даже по именам не знаю, только в лицо? И почему… почему у них такие же взгляды?.. почему у них такие же выражения… почему они застыли так же, как и… как…» Она знала: в прошлый раз ей доводилось видеть такие лица и позы, когда она, совсем ещё маленькая, стояла на похоронах благородных и отважных шиноби, среди которых значились её родители, и смотрела на постепенное исчезновение гробов под комьями жирной чёрной земли. Тот день, казалось, вернулся сегодня, и она даже почувствовала сладковато-приторный тошнотворный запах, который исходил от уже гниющих в гробах тел. — Пустите! — Миюки уже отчаянно замахнулась локтем, готовая сражаться за право подойти к бабушке, но вокруг неё никого не было. Она взобралась на крыльцо, странно пустое и свободное в сравнении с затоптанным, заполонённым людьми двориком, и диковато огляделась по сторонам. Вся ситуация представлялась ей слишком неправдоподобной, слишком чудной, чтобы оказаться правдивой, слишком нелепой и слишком тревожной. Миюки едва заставила себя развернуться и нырнуть в молчащий, как будто умерший, дом. В первых двух комнатах она никого не встретила: только идеальную чистоту, которой блестел каждый сантиметр пола, каждая безделушка и каждая важная вещь вроде столов или футонов. Заветный шкафчик бабушки Ай был отполирован до слепящего глаз блеска, и из замочной скважины, вопреки всем обыкновениям, торчал крохотный ключик, тоже сверкающий, как укатанный лёд в разгар зимы. Полная тревоги, Миюки прокрутилась на месте и резко крикнула: — Бабушка? Бабушка? Я здесь! Если ты меня слышишь… — Она слышит, — спокойно сказала госпожа Хоно, показавшись в дверном проёме. — Но не может подойти к тебе сама. Миюки замерла. Появление госпожи Хоно, самого умелого медика из Учих, было вполне предсказуемым, тем не менее, его неожиданность совсем сбила девочку с толку. — К… как это? — пробормотала Миюки, хлопая глазами. — Что с моей бабушкой? Я хочу её увидеть! — Мы не станем её от тебя прятать, — госпожа Хоно повела плечами и чуть прикрыла глаза, под которыми темнели почти чёрные круги. — Какой нам резон это делать? — Нам? — подозрительно переспросила Миюки, приподнимая плечи и снова оглядываясь. — Здесь есть кто-то ещё? — Да, — госпожа Хоно уже развернулась, готовая немедленно исчезнуть в дверном проёме, — Фугаку-доно с женой тоже тут, и почти весь круг старейшин собрался, чтобы побыть с твоей бабушкой, пока не вернёшься ты. Загадочные слова Хоно нисколько не успокоили Миюки, напротив, перепугали ещё больше. В несколько размашистых шагов она настигла целительницу и двинулась с той бок о бок, не прекращая с подозрением изучать обстановку. Ничего не изменилось с тех пор, как она вышла за порог дома, и всё-таки каждая вещь теперь, казалось, излучала подавленную враждебность. — Зачем главе клана и старейшинам приходить к моей бабушке, да ещё весь клан тащить за собой? — поинтересовалась Миюки напряжённым голосом. — Раньше они никогда так не поступали. — Просто теперь у них появилась причина, — спокойно сказала Хоно, не переводя на Миюки взгляд, и резко толкнула кончиками вытянутых пальцев дверь, перед которой они обе очутились. Дверь отворилась моментально, поскольку была едва прикрыта, вовнутрь, и глазам Миюки открылось сакральнейшее из всех таинственных мест старого дома — комната бабушки Ай. Выросшая здесь, среди этих молчаливых угрюмых комнат, она была уже везде, даже под ними, когда безуспешно пыталась создать нечто вроде подпольного тайника (но её за этим застиг и впоследствии сердито отругал Мамору), только два места остались для неё непознанными. Первым был заветный шкафчик бабушки — на него можно было смотреть, но касаться строго воспрещалось, Ай даже чистила его всегда самостоятельно, как ни была бы занята. Вторым — её же комната. Когда-то тут обитал ещё и дедушка, но он умер очень рано, не отпечатавшись у Миюки в памяти, и Ай осталась единственным стражем и собственных апартаментов, и всего дома. Когда ребята были маленькими, их любимым развлечением были попытки проникнуть на бабушкину территорию. Особенно усердствовал Мамору, которому в итоге и доставалось больше всех, как старшему. Бабушка неожиданно появлялась перед ними в шуншине, когда они уже считали, что наконец-то достигли своей цели и вот-вот увидят нечто потрясающее воображение, и выметала всех четверых метлой, как напроказивших котят, а после и грозила им пальцем, бормоча какие-то предостережения и слова недовольства, слишком сложные для понимания таких маленьких и проказливых существ. Когда Миюки, Мэзэо и Тоши стали немногим старше, но не прекратили попыток очутиться у Ай в комнате, та принялась изгонять их разнообразнейшими техниками Суитона, которые выбрасывали орущих ребятишек в окно или впечатывали в стену в противоположном конце дома, или Дотона: бегущие наперегонки дети неожиданно врезались в плотную стену, расшибая носы, и после долго оправлялись от этого удара, а также от тех ударов, что неизменной метлой наносила по их плечам, спине и голове рассерженная не на шутку старуха. «Раз бабушка так усердствует, защищая комнату, — притворяясь не по годам умным, заключал Тоши, — значит, там что-то такое есть… такое интересное…» «Книги, — уверенно говорил Мэзэо, — или свитки всякие с кучей всего интересного, но запрещённого». «Свитки и книги она на миссиях читает, — отмахивался Тоши, — а я уверен, что там конфеты. Куча конфет! И в коробках, и в ведёрках, и даже в письменном столе одни конфеты… ей же никогда не достаётся сладостей, потому что мы всё съедаем». «Потому что ты всё съедаешь», — неизменно поправляли Мэзэо и Миюки: то хором, то поодиночке. «Ну, я всё съедаю, но разницы-то никакой, правда? Вот я и думаю, что бабушка там просто конфеты ест, а не признаётся в этом… ну, просто она не хочет, чтобы мы знали, что она сладкоежка». «А может, у неё там святилище Мадары-самы, — возражала Миюки, — ведь бабушка ему поклоняется, что идолу какому-нибудь!» Годы проходили, ребята взрослели, и охота проникать на бабушкину территорию постепенно их оставила. Миюки уже почти забыла о своём детском увлечении — но воспоминания услужливо ожили, заиграли в ней, как только она своими глазами узрела так тщательно охраняемое помещение впервые. Но здесь не оказалось ничего — совсем ничего — особенного. Разве что стены были выкрашены в мрачный чёрный цвет, как и полы, отчего создавалось впечатление, будто здесь, в комнате, царствовала непроглядная ночь. Обстановка была скудной, аскетичной: всего-то пара низких стульев, небольшой шкаф-комод, зеркало и кровать, приткнувшаяся у противоположной стены. На стульях сидели, пристально глядя в занавешенное окно, Фугаку-доно, каменно спокойный, и весьма нервничающая Микото-сан, часто переплетающая пальцы. В некотором отдалении от них, взгромоздившись на футон, который явно был принесён из других комнат, угнездились нахохлившиеся Ивао и Кадзуо. Всё тут было так просто и так обыденно, что Миюки даже испытала глухой укол разочарования, разлившийся где-то в глубине сердца. — Фугаку-доно, Микото-сан, — поприветствовала она главу клана с супругой. Те ответили быстрыми кивками и вновь вернулись к созерцанию окна так торопливо, будто боялись пропустить нечто важное. Миюки повернулась к старейшинам и пробормотала: — Ивао-сан, Кадзуо-сан. Старики только вяло качнули головами, не отрывая взора от постели, на которой лежала бабушка Ай. Хоно решительно отодвинула Миюки с дороги и бросилась туда, на ходу натягивая стерильные медицинские перчатки. — Без улучшений, Ай-сан? — взволнованно спросила она и присела перед кроватью на корточки. — Никаких, — натужно проскрипела бабушка, и на постели наметилась какая-то возня. Хоно обеими руками силилась затолкать чёрную тень на её прежнее место, бормоча срывающимся голосом: — Вам пока нельзя… приступ едва… — Не надо учить меня разбираться в моих собственных ощущениях, — сварливо пробормотала старуха. — Из-за какой-то никчёмной болезни ты притащила сюда столько людей, что можно подумать, будто я умираю. — Госпожа Ай, мы хотели… — Позлорадствовать над дряхлой бабкой, у которой уже совсем не гнутся кости? — фыркнула та низким насмешливым голосом. — Мне совсем это не понравилось. Фугаку-доно и остальные, простите, что вам пришлось бежать к моему дому, как будто он горел. Я отлично себя чувствую, в вашем наблюдении больше нет надобности. Вы можете оставить меня одну… Фугаку, казалось, не было никакого дела до состояния Ай: судя по его напряженно сдвинутым бровям и потемнению в глазах, он обдумывал нечто куда более важное, чем болезни старейшего члена клана. Поэтому, едва Ай произнесла свои слова, он поднялся, взглядом приказав сделать то же самое прочим Учихам в помещении, и промолвил: — Рад, что Вы чувствуете себя лучше, Ай-сан. Это беспокойство, действительно, было несколько преувеличенным… — Вам вообще было не о чем беспокоиться, — сварливо отрезала старуха и уселась в кровати. Бабушка Ай выглядела вполне живой и бодрой: Миюки ожидала застать истомлённый скелет, парализованную тень — словом, нечто непоправимое, нечто настолько печальное, что слёзы полились бы из глаз сами по себе, — но увидела она ту бабушку Ай, которую всегда привыкла встречать, разве что сейчас старуха была немногим бледнее обычного, да и волосы её не были собраны в пучок, а в беспорядке разметались по плечам. Тем не менее, слёзы на своих щеках Миюки всё-таки ощутила. Она стояла напротив бабушки, прижимая руки к груди, и плакала, сама не зная, почему, а губы её складывались в истерически дрожащую улыбку. — Удачного дня, Ай-сан, — бросил Фугаку, выходя, и дверь за ним тихонько закрылась. В помещении остались только трое: Миюки, бабушка Ай, упрямо усаживавшаяся на постели удобнее и уже примеривающаяся, как спустить ноги на пол, да госпожа Хоно, с завидным упорством пихавшая непокорную пациентку назад в кровать. — Вам надо отдохнуть, приступ миновал совсем недавно, и Вам опасно… Бабушка Ай устало прикрыла глаза и властно отстранила госпожу Хоно от себя. — Я благодарна тебе за твою помощь, но сейчас я сама, пожалуй, буду решать, как мне распорядиться моими старыми костями, пока они меня ещё слушаются. — Вот именно! — горячо воскликнула Хоно, предпринимая очередную попытку прорваться к упрямой пациентке. — Вот именно, Ваше здоровье сейчас в большой опасности! Будете напрягаться — и совсем лишитесь способности передвигаться! Ай только усмехнулась, чуть приподняв уголки тонких, покрытых глубоко въевшимися морщинами бескровных губ. — Здесь только я, ты и Миюки, которой я доверяю. Ты, как и я, давно знаешь, что мои ноги в любом случае проживут не дольше года. Миюки вздрогнула, конвульсивно передёрнув плечами, и сделала к бабушке несколько широких шагов. — Год? — прошептала она. — Но… как… почему… Бабушка Ай смерила её пронзительным ледяным взглядом, пришла к каким-то своим выводам и отвернулась, со спокойной педантичностью расчёсывая пальцами жидкие седые волосы. Её морщинистое лицо не выражало совершенно никаких чувств. — Почему Вы мне об этом не рассказали, бабушка?! — Миюки стиснула кулаки. Она старалась говорить спокойно, но голос её возвышался до крика сам по себе, и девочка ничего не могла с этим поделать. Волнение, страх, непонимание, тревога, едва наступившее облегчение и осознание того, что ей лгали, лгали долго и бесстыдно, — все эти чувства смешались в один чудовищный гремучий коктейль. Ай перевела потрясающе спокойный взгляд на госпожу Хоно, которая наконец оставила свои попытки уложить старуху в кровать и вытянуть ей больные ноги, обложив те компрессами, намазав мазями да укутав получше. — Хоно, спасибо за помощь. Подожди снаружи, пока я тебя не позову. В этот раз Хоно не стала спорить: бабушка Ай, судя по непримиримому стальному блеску в её чуть прищуренных глазах, в любом случае настояла бы на своём. Поклонившись, целительница прихватила с прикроватной тумбочки свой подсумок, в котором она, в отличие от боевых ниндзя, хранила разного рода медикаменты, и стремительно вышла. Когда Хоно проходила мимо Миюки, та успела бросить несколько взглядов — и понять, что Хоно явно испугана и рассержена. Злость целительницы нисколько не волновала девочку — куда важнее был её страх. «Очевидно, она сама не знает, что ей делать с бабушкой Ай и как помочь», — про себя проговорила Миюки. Точно такими же были медики, собравшиеся кругом Тоши после его неудачной важной миссии. Ирьёнины кружились над мальчиком, растопыривая обтянутые стерильными перчатками пальцы и прищуривая полные профессионального интереса глаза, щупали его, сканировали с помощью чакры — а затем с виноватыми лицами произнесли: «Простите, но это неизлечимо». В Хоно не было актёрства, зачастую проявляемого знатоками своего дела, и всё-таки Миюки сумела понять, провести параллель. Хуже ей от этого не стало: она не испытала ни боли, ни ещё большего волнения. Только душная обречённость, похожая на тяжёлый камень, накатила на неё и парализовала, лишив желания действовать активно, пытаться что-то изменить. Перед ней сидела бабушка, уже знавшая, какой приговор ей вынесен, явно смирившаяся с этим и не собиравшаяся бунтовать. — Подойди сюда, — Ай подобрала волосы и пошарила по тумбе, вслепую отыскивая свои привычные шпильки, которыми она закрепляла пучок. На сей раз он получился неряшливым, сбитым на правую сторону — и всё-таки при его появлении Миюки уже стало немногим спокойнее. Теперь перед нею, совершенно точно, сидела прежняя бабушка Ай, а не замученная болезнью гордая и упрямая старуха. Миюки сделала несколько аккуратных шажков и остановилась. За спиной у неё, в десятке сантиметров от её упрятанных за спину потных рук, виднелся покинутый стул Фугаку-доно. — Ну вот, — Ай тяжело вздохнула, — ты знаешь. Миюки не поднимала взгляда от пола. — Как давно? — спросила она. — Ещё до твоего рождения, — Ай говорила так спокойно, словно бы обсуждала с внучкой состояние погоды или наполненность рынка Суны прекрасными тонкими шёлками. — Цунаде Сенджу поддерживала мои ноги в более-менее приличном состоянии благодаря своим умениям. — То есть, если мы найдём Цунаде и заставим её вернуться, то ты… — вскинулась Миюки. Ай пригвоздила её к месту ледяным взглядом. — Нет. Цунаде Сенджу величайший целитель из всех известных мне, но со старостью она бороться не в силах. Миюки зло прорычала: — Это вовсе не старость, это болезнь, бабушка! Если Цунаде-сама и впрямь прекрасный ирьёнин, она обязана знать, как помочь в этом случае! Я спрошу разрешения у Хокаге… он наверняка должен знать, куда она отправилась, и найду её! А как только найду, уговорю… заставлю… значения не имеет! Она вернётся и примется за свою работу! — Старость, болезнь ли, — Ай только усмехалась уголками губ, — какая же разница, если это невозможно вылечить. Гнев и отчаяние, закипавшие у Миюки в жилах, лишили её и рассудка, и сдержанности. Она сама не замечала, что уже практически кричит. — Как можно об этом говорить, не попробовав? В глазах Ай замерцал лёд, и Миюки, столкнувшись со старухой взорами, умолкла. Она по-прежнему дрожала, ей было холодно, и она обнимала себя за плечи, стараясь сохранить хотя бы остатки самообладания и не предпринять нечто совсем безумное: например, сейчас же метнуться в Башню Хокаге, разбросав всех его просителей и советников, выпросить, вырвать, вытребовать правду о местонахождении Цунаде Сенджу, помчаться к той, притащить её назад в Коноху, заставить помочь, совершить всё возможное и невозможное, но оставить рядом с собой ещё одного члена семьи — одного из последних. — Неужели ты думаешь, — сжато усмехнулась Ай, — что я не пробовала? Всё же мне грозило остаться без ног, а не тебе, Миюки. Я обошла всех ирьёнинов в этой деревне, кому можно доверять, и всех, кто показался мне сведущим, в других деревнях и странах. Я пыталась и сама что-нибудь предпринять, но не сумела даже снять болевые симптомы. А Цунаде смогла. Тогда я поняла: это большее, на что я могу рассчитывать. Миюки стояла, не зная, что сказать. — Неужели же… — Боюсь, что да, — с величавым равнодушием согласилась Ай. — Но… но как же тогда… ведь тогда… — девочка запнулась, опустила голову и с трудом выдохнула: — Но ведь Вы, бабушка, старейший член клана… как тогда… — Не мямли, — осадила её Ай строгим голосом, — ты не ничтожная овечка, а моя наследница. Замерев, Миюки попробовала тряхнуть головой. Все её мускулы свело и обдало холодом, как будто бы сковало ледяной корочкой, и ей удалось выпрямить шею лишь по прошествии нескольких мгновений. Ай сидела на постели, деловито оправляя на груди просторную рубаху с клановым символом на длинных рукавах, и неотрывно глядела на Миюки, явно не собираясь забирать свои слова. Девочка хлопала глазами, пытаясь понять, откуда бабушка достала рубашку и когда успела ту надеть, вправду ли прозвучали последние слова… — Но… — Мои сыновья мертвы, — отчеканила Ай, — Мэзэо погиб героем, что случилось с Тоши, ты знаешь сама. Остаёшься только ты. Ты унаследуешь все мои знания, тебе нужно будет занять моё место, когда обо мне совсем позабудут либо когда я умру. — Бабушка… — Клану нужна узда. Если не следить за Фугаку-доно и старейшинами, они уже завтра пойдут воевать, потому что нас оскорбляли и продолжают оскорблять, и все до единого погибнут. Ты должна понять это в первую очередь, Миюки. Девочка с трудом кивнула. — И вот ещё… — Ай поморщилась, будто бы от физической боли, и тихо сказала, сверкнув глазами: — Тебе придётся найти своего старшего брата и неусыпно следить за ним. От предателя нельзя ждать ничего, кроме повторного предательства. Стоя в тишине комнаты, девочка только послушно кивала, а старуха величаво поднималась с кровати, словно высочайший покровитель, готовый принять под своё крыло нового слугу.