Ледяная душа

За окном постепенно сгущались сумерки. Зима плавно подкатывалась к своему завершению, и первые отголоски постепенно приближающегося потепления уже чувствовались в воздухе, в изменении цвета неба с блекло-голубого на отдающий синевой, в возвращении некоторых ранних пташек. Головы Хокаге, с которых постепенно сползал их ледяной панцирь, были более явными предвестниками грядущих изменений. У Хаширамы Сенджу стали скользкими лоб и кончик носа, с которого капала прохладная талая вода, отчего создавалось впечатление, будто великий Шодай простужен, у Тобирамы в глубоких косых отметинах под глазами скопился слежавшийся снег, а сандайме Хирузен, напротив, ещё весь был окутан холодным дыханием зимы и не торопился выпутываться из плотного льдистого кокона. Тем не менее, Коноха могла радостно готовиться к встрече весны и проводам засидевшейся в гостях зимы. Оживление накрыло южные улицы: там при первом же оседании снега были затеяны дикие пляски и гулянки, в результате которых несколько достопочтенных матрон сбросили с плеч шали — а их примеру последовали и прочие жители этого района, хотя погода ещё не располагала к бездумному оголению. На северных улицах и в квартале Учиха, напротив, всё ещё хмуро молчали, грелись у очагов и натягивали на себя по несколько слоёв тёплое одежды, переворачивая обуглившиеся поленья в каминах. Приближался праздник плодородия — его всегда отмечали в Конохе во второе воскресенье апреля, было уже тепло или ещё холодно. Обыкновенно зима отступала задолго до того, как завершался март, но в этом году морозы оказались крепкими и сдали свои позиции весьма неохотно. По календарю было уже начало второго весеннего месяца, однако при взгляде за окно любой наблюдатель, отставший от реального хода времени, уверенно заявил бы, что пока стоит февраль. Да, было ещё холодно, ещё не утеряли своей опасности деревня Кровавого Тумана и деревня Облака, но гражданские не знали забот, которые тревожили Хокаге, а потому их старейшины и мудрые люди требовали дать им аудиенцию, назначить точное время совета и обсудить, как и где станет проводиться праздник плодородия. Окружённый нерадостными докладами шиноби, задавленный своими обременительными обязанностями главы деревни, столкнувшийся с разрушением важных военных союзов и беспокойством, что вновь наметилось в квартале Учиха, Хирузен сидел за столом, опустив голову на руки, и пытался решить, за какое именно из всех срочных дел ему стоит взяться в первую очередь. Сегодня с ним не было ни Кохару, ни Хомуры, ни Данзо: их троих Хирузен разогнал, едва поняв, что они не смогут посоветовать ничего путного. Старейшины, одержимые миром внутри самой Конохи, настоятельно требовали выполнять любое требование гражданских представителей и всячески им потворствовать, чтобы мятеж не вспыхнул в границах поселения, Данзо нашёптывал ядовитым голосом, что активность Учих стала слишком бурной и внушает большие подозрения, и каждый требовал начать действовать сейчас же, ни в чём не разобравшись, ни к кому из якобы виновных не прислушавшись, свершить ужасный суд, укрепить могущество Хокаге, наладить отношения с советниками от хлебопашцев… Никто не говорил о том, что тревожило самого Хирузена, хотя и Хомура, и Кохару, и, разумеется, всеведущий Данзо знали: куда большую опасность, чем забившиеся в свой квартал озлобленные Учихи, представляет притаившийся где-то в недрах своей лаборатории Орочимару. Когда-то Хирузен явно выделял Орочимару из троих своих генинов. И Цунаде, и Джирайя были способными (несмотря на то, что последний частенько показывал себя не в лучшем свете, проявляя лень, несообразительность и странную для ребёнка его лет распущенность), но Орочимару отличался от этой парочки так же, как токубецу-джоунин отличается от хорошего чуунина. Будущие саннины учились вместе одним и тем же наукам, осваивали одинаковые базовые навыки шиноби, однако Орочимару уже в детстве казался опытнее и старше. К тому же, он был скрытным — слишком скрытным. Орочимару никогда не откровенничал со своим учителем, не позволял себе ни единого лишнего слова, ни единого взгляда и жеста. Если Хирузен пытался пролить свет на происходящее в глубинах души ученика, тот искусно уходил от ответа, прятался за какими-то общими фразами и стремился поскорее найти себе отдельное занятие. Тем не менее, Хокаге видел, что Орочимару движет не просто застенчивость мальчишки-сироты: Орочимару смотрел как человек, утаивающий нечто важное, и в его всегда прищуренных змеиных глазах таился какой-то холод, какой-то зловещий непробиваемый лёд. Став старше, Орочимару не избавился от своих странных привычек. Нет, они развились, превратившись в пугающие наклонности, и теперь даже самый близкий к саннину человек не смог бы с уверенностью сказать, что знает, с кем он общается. По правде сказать, у Орочимару и не было никого близкого, если не считать его бывших сокомандников, Джирайю и Цунаде, и учителя, но Орочимару давно не поддерживал с ними никаких связей. Цунаде ушла странствовать по свету, судя по докладу, который Хирузен недавно получил от юной воспитанницы саннина, та уже достигла границ страны Воды и теперь направлялась куда-то на север: куда точно, данные пока не поступили. Джирайя тоже частенько уходил с миссиями, а пропадал в длительных то ли загулах, то ли благотворительных путешествиях, в течение которых он знакомился с новыми людьми, издавал свои книги и помогал сиротам. Хирузен подозревал, что к бескорыстным поступкам его самого беспутного ученика влечёт вовсе не веление сердца: прежний Джирайя, которого он знал, был добр, но не настолько, чтобы распылять силы на иноземцев. Этот же Джирайя не только остался жить с тремя обездоленными ребятами из разорённой Амегакуре, но и сделал из них шиноби. Третий не уставал отчитывать Джирайю за его проступок, возможно, поэтому саннин утерял всякую охоту появляться в Конохе. Особенно сандайме разозлился, узнав, что один из воспитанников его ученика обладал риннеганом. — Ты хоть понимаешь, какой опасности может подвергнуть Коноху всего один ниндзя с таким додзюцу? Понимаешь, что он сумеет раскатать деревню по камушку, если пойдёт на Лист войной? — Нагато ни к чему воевать с Конохой, — убеждённо отрицал Джирайя, — и он, и Конан, и Яхико всего лишь хотят жить в мире, как и мы. — Я не думаю, что тебе стоит перечислять, сколько ещё людей желали того же самого и к чему в итоге привели их желания! Твоей обязанностью как ниндзя было забрать всех троих в Коноху, чтобы мы могли не опасаться их! — Их и так не стоит опасаться, учитель. Они хотели сделать счастливой свою страну, а не нашу, поэтому я и не взял их с собой, — неизменно сообщал Джирайя и отворачивал голову, будто бы подставляя щёку под оплеуху, которой Третий весьма часто желал его наградить. Положение складывалось не из лучших. Саннины, опора деревни, разбрелись кто куда и занимались тем, чем хотели, а не тем, чем должны были для защиты и укрепления Конохи. Мелкие поселения, окружавшие её, молили о помощи: странные похищения детей всё продолжались, и никому так и не удалось выяснить, кто именно может стоять за этими злодействами. После долгих поисков и упорных расследований АНБУ Хокаге заметили связь между всеми пропавшими малышами: они обладали чувствительностью к чакре и колоссальной выносливостью. Вывод напрашивался один… — Их похитили для того, чтобы сделать своими подопытными крысами, — Хокаге медленно поднял голову и по привычке потянулся за трубкой, которая лежала рядом, воткнутая между высокими стопками докладов. Чёрная тень, возившаяся в углу кабинета, дрогнула и замерла. Только сейчас Хирузен вспомнил о присутствии здесь, в помещении, и Минато: он часто приходил разбираться в картах и докладах, чтобы формировать отряды с разными задачами и посылать их за пределы деревни. — Но какие именно опыты? Кто похититель? Мы ничего не знаем, сандайме. — Уже восемнадцать похищений, — пробормотал Хирузен, — и ни по одному нет даже единой зацепки. Представь себе, восемнадцать детей исчезло, но ниндзя Конохи ни на шаг не приблизились к разгадке! Если так продолжится, если мы позволим пропасть без следа хоть одним ребёнком больше, то нас сочтут ни на что не годными болтунами, и окружающие нас деревни прекратят нам доверять. Нам нужна опора в лице мирных граждан, значит, мы должны арестовать и наказать хоть кого-то… — Но если схватить любого под руку подвернувшегося преступника и казнить, это не решит проблемы, — сказал Минато задумчиво, — дети продолжат исчезать, а деревни гарантированно потеряют к нам доверие. — Значит, надо бросить на раскрытие этого дела как можно больше людей. Подключим АНБУ, «Корень», всех, кто сейчас свободен. Этот преступник угрожает не только Конохе, он угрожает персонально и ниндзя, и гражданским. В списке похищенных детей значатся даже молодые чуунины… есть и одна жертва, активно участвовавшая в войне и получившая две награды, — Хокаге задумчиво закурил, водя пальцем по строчкам с именами пропавших ребят. — Похититель очень силён, — сказал Минато, — раз он сумел справиться с опытным ниндзя среднего звена, значит, он сам шиноби, причём его ранг наверняка не ниже джоунина. — За последние двадцать лет из Конохи не уходил ни один джоунин, — сказал Хокаге, — во всяком случае, живых нукенинов из Листа с подходящими способностями в Книге Бинго нет. Все, кто там значится, не превосходят среднего чуунина ни силой, ни умом. Стало быть, вариант с отступниками следует исключить. — Быть может, — предположил Минато, — похитителей несколько? Например, если несколько нукенинов из Книги Бинго действовали в связке, они легко могли подавить сопротивление чуунина и украсть его, а потом убить… или что они с ним сделали… Хокаге отрицательно покачал головой. — Исключено. На месте похищения последней жертвы были обнаружены не только следы борьбы, но и отпечатки ног, которые, очевидно, принадлежали похитителю. Там был только один человек, и это подтверждает наличие следов волочения. Того ребёнка, очевидно, оглушили и потащили за собой в укромное место. Если бы преступников было несколько, они попросту подняли бы тело, чтобы избавиться от улик. Затем в сад, где совершилось нападение, вошла мать пропавшего мальчика, и похититель не успел вернуться, чтобы замести следы. Он прихватил свою жертву и исчез в шуншине. Минато приподнял брови. — В шуншине? — Только этим можно объяснить, что мать мальчика, сама куноичи, не обнаружила преступника, когда пошла по следам. Так быстро исчезнуть с места преступления можно лишь при помощи шуншина или техники Летающего Бога Грома, но из ныне живущих ею владеешь один ты, Минато. Повернувшись всем телом к сандайме, тот негромко заметил: — Выходит, Вы подозреваете и меня? — Приходится подозревать всех, — старик озабоченно прикусил кончик своей любимой вишнёвой трубки и с шумом опёрся локтями о стол, склоняя голову. — Мои АНБУ несколько дней назад составили список наиболее вероятных подозреваемых. Скопируй информацию и передай её Кушине, патриархам Хьюга, Нара, Яманака, Акимичи и Абураме, а также матриарху Инудзука. Пусть проверят каждого, не относящегося к их клану, во избежание пристрастности, и передадут результаты своих изысканий тебе. — Сандайме, — тихо заметил Минато, — Вы не приказали мне передать сведения в руки Фугаку-доно. Значит ли это… — Учихи сами отказались помогать в расследовании, — медленно выдохнул Хирузен и стал стряхивать пепел в пепельницу. — Они считают, что вся Коноха ополчилась против них, и скалят зубы, стоит предложить им работу сверх рутинных обязанностей. К тому же, в клане Учиха сейчас достаточно своих проблем, если перегрузить его — разразится гроза. — Проблемы? — лицо Минато напряглось и побледнело. — Как всегда, межвозрастные споры, — Хокаге попытался улыбнуться, но получилось это у него плохо: казалось, будто бы он сердито оскалился, подобно дикому зверю. — У Учих они, однако, всегда выливаются в стычки и конфронтацию между представителями разных поколений. Мамору Учиха совсем отдалился от клана, однако до сих пор есть те, кто его поддерживает, они ходят на советы и даже заседают на наиболее засекреченных семейных собраниях. Именно их ропот вносит разлад в отношения между Учихами. К тому же, ты наверняка слышал о том, что случилось с Ай-сан вчера. Минато только покачал головой и медленно пожал плечами. — Ай-сан — один из столпов, поддерживающих клан, — задумчиво проговорил Хирузен, — она символ, связывающий Учих с их легендарным лидером. Любое её решение априори будет иметь больше веса, чем решение любого другого старейшины, хотя её внук сейчас и навлекает на головы Учих одни неприятности, как они считают. Точно так же и любое происшествие, случающееся с ней, волнует всех её родственников. — Но какие выводы из этого… — Ай, как и я, с годами не молодеет, — грустно сказал Хирузен, проводя кончиком пальца по ребристому боку своей пепельницы. — И её мучают болезни. Вчерашнее происшествие с ней — это приступ, пусть Учихи никому и не раскрывали правды. Везде есть глаза и уши, всегда найдётся человек, который доложится мне об атмосфере внутри самого закрытого клана Конохи. Болезнь достаточно серьёзна… если Ай-сан умрёт, мне станет куда труднее справляться с Учихами. Она одна из немногих членов этой семьи, кто понимает, как важно взаимовыгодное сотрудничество и практически единственный гарант спокойствия своих соплеменников. Сейчас Учихи обеспокоены её состоянием и ведут себя тихо… но они не умиротворены, они напряжены и взволнованы. Пусть справятся со своими тревогами, прежде чем оказывать нам помощь. — А Вы уверены, что они станут нам помогать? — тихо спросил Минато, метнув на Хокаге неверящий взгляд. Сарутоби лишь пожал плечами, аккуратно набивая трубку новой порцией крепчайшего табака. — Конечно, станут. В конце концов, клан Учиха давно уже стал немаловажной частью Конохи, и даже самый безответственный и глупый среди них это понимает.

***

Кушина сосредоточенно покусала губы, пододвинув светильник чуть вправо. Толстые жёлтые полосы, выхватывающие из тени ровные чернильные иероглифы, стекали со стола на пол, оттуда перекидывались на стену и ползли далее — к потолку, — откуда, собственно, они и брали начало: от широкой массивной люстры, которую Кушина купила сама, позволив себе раскошелиться после удачно выполненной миссии «А"-ранга. Застывший слева от неё Минато тоже читал, хотя у него был свой свиток, идентичный этому, и лицо Минато выражало высшую степень тревожной озабоченности. — Что ты обо всём этом думаешь? — отвлёкшись от чтения, спросила его Кушина. Минато мягко уложил ладонь на плечо девушки и сосредоточенно задвигал бровями. Его глаза блестели угрюмо и мрачно. — Слишком много подозреваемых, — сказал он, — которых нам придётся проверять самостоятельно. — Почему это? — Кушина удивлённо поморгала. — Разве ты не дал такое же задание патриархам и матриархам всех благородных кланов Конохи? — Они слишком тесно между собой связаны, — пробормотал Минато. Ход его мыслей был не очень хорошо понятен Кушине — иностранке, которая, хоть и прожила в Конохе уже много лет, всё-таки не до конца разобралась во всех тонкостях местных взаимоотношений. По правде сказать, Минато и сам в них частенько путался: двойное дно в коноховских интригах порой оказывалось тройным, а иногда — даже четверным: сказывалось тяжёлое наследие Эпохи Клановых Войн и особенно кровопролитной Первой Мировой Войны, когда всюду царили разруха и запустение, когда старший брат не мог подставить младшему спину без боязни ощутить между лопаток нож. — Думаешь, они станут друг друга покрывать, если заподозрят, что преступник среди них? — догадалась Кушина, дугообразно изогнув красивую тонкую бровь. — Да… Отодвинув стул, Минато присел рядом с девушкой и развернул свой свиток, пока ещё не изученный толком. К Конохе подкрадывался на мягких лапах серый сумрачный вечер. Несколькими часами ранее, чем в разгар лета, но и позже, чем посредине зимы, разгорались уличные фонари, потрёпанные ребятишки в заметно более тонких курточках разбегались по домам, а АНБУ и дежурные джоунины отправлялись в традиционный обход, бдительно осматривая каждый угол деревни. Все эти сутки Минато провёл на ногах, разнося руководителям выбранных сандайме кланов секретные запечатанные свитки, отделываясь от подозрительных расспросов въедливых, недоверчивых патриархов и сам пытаясь на глаз вычислить преступника. К сожалению, либо тот был слишком умён и отлично маскировался, либо ему сегодня попросту не довелось пройти мимо Минато, поскольку ни у одного ниндзя он не заметил никаких подозрительных изменений в пластике и мимике, не уловил того особого жадного блеска, который с головой выдаёт искушённого потрошителя. Лишь поздним вечером ему удалось вырваться из круговерти дел — и он, едва получив крохи свободного времени, рванулся в уютный домик Кушины. Здесь ему всегда было так хорошо и спокойно, словно бы он сидел у себя в комнате, окружённый привычными вещами, и расслаблялся после трудного задания. Впрочем, Минато не мог утаить от себя, что жилище Кушины ему порой кажется даже роднее собственного именно потому, что она тут была, она тут сидела, и он не был одинок: его окружала её мягкая безмолвная забота, накрывавшая, как старинное тёплое одеяло, под которым спится лучше всего. — Значит, доверять вообще никому нельзя, — Кушина покачала головой, — благородные кланы Конохи взаимодействуют друг с другом с самого её основания… некоторые сдружились даже задолго до этого. — Да, Акимичи, Нара и Яманака поддерживают тесные союзнические отношения. После множественных брачных союзов, которые заключались между представителями этих фамилий, их и вовсе можно считать одной семьёй, — промолвил Минато, — поэтому они будут проверять Хьюг, Инудзук и Абураме, а те возьмутся за тройку Ино-Шика-Чо в атмосфере строжайшей секретности. Также Хьюгам, как одному из самых многочисленных кланов в Конохе, поручено тайком проверить представителей Учиха… — Учиха? — дёрнулась Кушина. — Даттебане, если они узнают, будет скандал! — Но они не узнают, — поспешил успокоить её Минато, аккуратно сжимая её ладонь. — Не волнуйся, Миюки никто не считает виноватой, в точности как и всех её родственников. Мне вообще кажется, что преступник не из числа клановых шиноби, но моя теория, конечно, пока бездоказательна. — А если всё-таки кланы узнают, что они шпионили друг за другом, не пошатнётся ли положение Хокаге? — обеспокоилась Кушина. — Я слышала, что многие руководители благородных кланов и даже старейшины от гражданского круга и так недовольны последними действиями сандайме. Если раскроется такая афера, быть беде, даттебане… — Можешь не волноваться, шиноби, осуществляющие сбор информации, хорошо обучены и не имеют друг с другом никаких особенных связей, — промолвил Минато успокаивающим голосом. — К тому же, за последнее время Хокаге-саме удалось добиться многих положительных сдвигов, и им уже далеко не так недовольны, как ты думаешь. Сейчас основная проблема Конохи — это неизвестный преступник. — Найти его будет не так-то просто, — Кушина обеспокоенно просматривала свой свиток, — я уверена, что он позаботился создать себе убедительное алиби. Не так-то он и прост, чтобы попасться в самую очевидную западню, даттебане… Минато положил вторую ладонь на её пальцы, начиная аккуратно их поглаживать. Жёлтый свет лампы струился по раскатанным на столе свиткам, безжалостно высвечивая каждый рельефно выписанный иероглиф, каждую цифру напротив него, обозначающую коэффициент развития ниндзя. Коэффициентом развития ниндзя назывался суммарный параметр его способностей, которые учитывались при сдаче экзамена на чуунина и прохождении в ряды АНБУ. КРН в письменном виде представлял собой большую угрюмую таблицу, столбцы которой обозначались основными умениями шиноби: тайдзюцу, ниндзюцу, гендзюцу, скорость, интеллект, выносливость, чакра, физическая сила — а строки — оценками по пятибалльной системе. Коэффициент, находившийся выше отметки в двадцать девять баллов, позволял присвоить ниндзя уровень «S» опасности и незамедлительно наградить его титулом джоунина (а для врага — занести в «Книгу Бинго» своей деревни, поместив анкету человека на самых первых страницах). Именно при помощи КРН, который фигурировал в анкете каждого шиноби Конохи, и были составлены списки наиболее вероятных кандидатов на пост преступника. Все ниндзя и куноичи с суммой баллов более двадцати пяти попадали в зону риска и подлежали тщательной проверке. Минато подозревал, что его и Кушину тоже наверняка не исключили из списка подозреваемых, и, даже понимая необходимость такого шага, всё же испытывал по отношению к сандайме какой-то слабый отзвук разочарования. — Здесь и список жертв тоже есть, — пробормотала, наконец, Кушина, нарушая интимное молчание, и открепила от листа со списком подозреваемых прозрачную лёгкую бумажку. — Смотри, похищения, как теперь выяснилось, начались ещё несколько лет назад, даттебане! Самой первой исчезла некая Азуми из безымянного сельца к юго-востоку от Конохи. Как сказали её родители, у Азуми были выбросы чакры, из-за чего её решили определить в Академию шиноби, как только девочка повзрослеет, но она пропала за неделю до открытия набора… Ни тела, ни каких-либо иных улик так и не нашли. В итоге было решено, что девочку украли проезжавшие торговцы, и местные власти даже не стали обращаться к нам за помощью… — Может, этот инцидент и не имел никакого отношения к нашему делу, — заметил Минато, тоже углубившись в чтение своего списка. — Я бы тоже так сказала, но приглянись, даттебане! Следующие жертвы пропадали при схожих обстоятельствах в окрестностях этого села! Мальчики и девочки не старше шести лет исчезали один за другим с интервалом примерно раз в полгода. Как и в случае с Азуми, они обладали чувствительностью к чакре и готовились поступать в Академию… — Кушина лихорадочно скользила пальцем по строчкам, бормоча себе под нос: — Незадолго до того, как мои ребята окончили Академию, похищения прекратились. Примерно три месяца никто ничего не слышал о пропаже детей, пока те вновь не стали исчезать, только теперь — к северу от Конохи, куда слухи о загадочном преступнике не добрались. Даттебане, да за четыре месяца там исчезла дюжина ребятишек! Как только запахло жареным, похититель исчез и снова объявился уже в самой Конохе… дети пропадали примерно каждый месяц с небольшими перерывами. Но… но теперь… — Кушина нахмурилась и покачала головой, — это, конечно, ужасно, но… — Да, я тебя понимаю, — прошелестел Минато. — Это точно наш преступник. Обстоятельства похищения те же самые, исчезают дети определённого типажа. Но… Кушина повернулась к своему собеседнику, мягко уложив руки ему на плечи, взяла его за подбородок и заставила повернуть голову. В её глазах застыл ужас, странный для такой сильной женщины. Едва шевеля побледневшими губами, Кушина озвучила их общую страшную догадку: — Но теперь их стало двое…

***

Ветер настойчиво, назойливо завывал где-то на извилистых улочках, колотясь в застеклённые окна. Царила глухая, беспробудная и непроглядная тёмная ночь: в квартале Яри она всегда была такой. Мамору привык не обращать внимания на стонущую вьюгу и наслаждаться теплом лежащей подле него любимой женщины, гладкостью её кожи и мягкостью её разметавшихся по общей подушке волос — но на этот раз упрямый звук не позволял ему снова провалиться в сон. Сквозь призывный вой колючего зимнего ветра отчётливо пробивалось сухое постукивание: это чья-то рука упрямо скреблась в тёмное окошко. «И кто же это может быть? — раздражённо, с ноткой тревоги, подумал Мамору, аккуратно приподнявшись с тёплой постели. — Клан? АНБУ? Кто?» Он старался не потревожить Яри, мирно свернувшуюся на своей стороне футона, как угревшаяся под боком любимого хозяина кошка — но всё же его осторожность оказалась слишком топорной: он легко коснулся бедра девушки, вставая, и она тотчас же распахнула мутные со сна глаза. Шевельнувшись, Яри резво перекатилась на другой бок и ухватила Мамору за руку своими вялыми, тёплыми пальцами. — Стой… куда ты идёшь? Зачем? — неясно забормотала она, притягивая юношу к себе. Мамору аккуратно высвободился из обвивавших его рук Яри и торопливо отступил подальше, пока искушение не взяло верх и не втолкнуло его в уютное семейное гнёздышко. — Там кто-то стучится, — стараясь сделать голос как можно беззаботнее, произнёс он, — наверное, какой-то человек заблудился или нищий просит милостыню. — В такую-то погоду? — резонно спросила Яри, прикрывая глаза и опускаясь на подушку Мамору. — Да у нас и взять-то нечего… — Во всяком случае, не мешает проверить, так ли это, — промолвил юноша. — Ведь ты знаешь, я сам совсем недавно был бездомным и… Яри его уже не слушала: опустив голову на подушку, она спала крепчайшим сном, как будто и не пробуждалась вовсе. Аккуратно высвободив руку из плена её теплых, чуть влажноватых мягких пальцев, Мамору на цыпочках оставил спальню и, на ходу набросив на плечи жилет, отправился к порогу. Человеку, чьё присутствие он уловил при помощи чакры, он с лёгким сердцем открыл бы дверь в любое время — пусть и без особенного желания. Предположения Мамору оказались верны. За порогом стоял, цепляясь за косяк трясущимися пальцами, весь обледенелый, худой и какой-то побитый Джуничи с широко распахнутыми безумно-грустными глазами. Весь его вид был настолько жалким и одновременно настолько ужасающим, что Мамору едва не захлопнул дверь — к счастью, Джуничи удалось ту удержать, ухватившись за тяжёлое металлическое кольцо, приделанное к ручке с входной стороны. — П… привет… — бестолково улыбнувшись, пробормотал Джуничи. — Ты что тут делаешь?! — зашипел Мамору, сверкая на него глазами. — Зачем пришёл к Яри? — Я не к ней. Я к тебе, — не прекращая улыбаться той самой жуткой улыбочкой, сообщил Джуничи. Мамору подозрительно сощурился. — Откуда ты мог знать, что я здесь? — Ну, это вся деревня знает, — стуча зубами, Джуничи продолжал неловко переминаться на пороге. — Ты сюда слишком зачастил и на ночь стал оставаться. Вот люди и подумали… да и я то же самое подумал, кстати. Разве неправильно? Слова Джуничи показались Мамору настолько низкими и оскорбительными, что он едва было не выхватил кунай — к счастью, его подсумок, равно как и всё оружие, остались посредине коридора, где его, вернувшегося из резиденции Хокаге поздним вечером, встретила наряженная в один лишь шёлковый халат послушная и загадочная Яри. — Не имеет значения, — сквозь зубы процедил Мамору, — зачем ты пришёл в такое время? — Поговорить… хочу, — выдавил Джуничи. Его губы сложились в умилительную, жалкую и глупую улыбку. — О чём? — Да просто… важное дело есть… — Джуничи аккуратно взобрался на самую верхнюю ступеньку крыльца и с грациозностью свахи в негостеприимном доме попробовал боком втереться в тёплое помещение, но Мамору, сурово и неприступно сверкая глазами, оттеснил того на прежние позиции. Джуничи попятился, опуская голову, и дурашливая улыбка сползла с его губ. Виноватым глухим голосом он сообщил: — Я слышал, что ты бежать собрался. Мамору с великим трудом удалось не продемонстрировать свои эмоции. — Глупости, — сказал он ровным голосом, высоко поднимая голову. — Уж не за этим ли ты сюда явился? Куда дальше двинешься распространять свои глупые слухи — к Хокаге? От тебя такой глупости стоило бы ожидать. — Да ладно тебе, — Джуничи привалился к косяку, тяжело дыша. — Не ты один этого хочешь, мы тоже завтра уйдём. Мамору напрягся, кулаки его резко сжались. — Кто это «мы»? Джуничи попятился, спустившись ещё на одну ступеньку ниже, и с глупым видом покачал лохматой головой. Его побледневшие, почти синие из-за крепчайшего мороза губы были крепко сжаты. — Да так… — отвлечённо произнёс он. — Я это просто, к слову говорю. Ну, чтобы ты со мной в одно время ушёл, так правильнее будет, да и не поймает нас никто. — Понятия не имею, о чём ты таком бормочешь, — высокомерно процедил Мамору. — То, что я живу с Яри, не означает, что я хочу дать ей сбежать. Мы останемся в Конохе, где и поженимся, как только закончится вся эта неразбериха с похищениями, шиноби Облака и новыми выборами… — Они состоятся в праздник плодородия, — торопливо сказал Джуничи. — Будет что или нет, а мы уйдём, потому что иначе нельзя, всё выплывет, вскроется… — Джуничи выпучил глаза, его руки затряслись, как и его тихий, испуганный тонкий голос, который сейчас напоминал писк зажатого в углу маленького ученика Академии, которого сейчас станут наказывать. — А когда всё вскроется, то… то и нас вскроют… самое милое дело так поступить после всего, что мы тут наворотили. Не утерпев, Мамору вцепился в плечи своему другу и рванул того на себя. Сделав несколько шатких шагов вверх по обледенелым ступеням, Джуничи замер, как бестолковая кукла, широко распахнувшая пустые глаза. Казалось, Джуничи даже не понимает, где он находится и что говорит, его взор был затуманен ужасом. — Что именно ты сделал? Кто тебе помогал? — инквизиторским тоном вопросил Мамору и встряхнул Джуничи посильнее. — Говори! Одна дрожащая рука поднялась и, будто бы исполняя какой-то диковинный танец всеми белыми от холода окостеневшими пальцами, вцепилась изо всех сил в локоть Мамору, который никак не выпускал друга, сам не понимая, что по-прежнему того держит. — Мамору… — едва шевельнулись бледные узкие губы, складываясь в безумную улыбку, — Мамору… мы человека убили… вот такое вот дело… — Какого… человека? — запнулся потрясённый Мамору, широко распахнув глаза и ещё крепче вцепившись в ходящие ходуном плечи Джуничи. — Когда? Где? Улыбка безумца всё ещё цвела на бледном измученном лице. — Ребёнка… и теперь, когда я тоже по уши в это дерьмо вляпался, я… я бежать должен… Я не хотел, правда, но он мне приказал, а я… и вот я… Я преступник… ещё та сволочь, Мамору, но я жить хочу! Бежим со мной! Ты мой друг, я тебе верю! Ты мне поможешь… позволишь нормальную жизнь начать, да ты сам будешь свободен, Мамору, дружище! Я жить хочу, понимаешь? — Что за бред ты несешь… — пробормотал тот с явным презрением в голосе. Внутренне он был растерян, как ребёнок: на его руках почти висел невменяемый товарищ, заставший Мамору за злостным уклонением от своих прямых обязанностей, и твердил о каком-то подлом убийстве ребёнка, упоминал некого таинственного сообщника и молил избавиться то ли от него, то ли от самого Джуничи, то вообще от обширной группы неустановленных личностей под расплывчатым наименованием «все». — Миюки-чан… хоть бы Миюки-чан не узнала, — бормотал, будто охваченный приступом внезапной лихорадки, Джуничи, и уже сам цеплялся за Мамору, постепенно выпрямляясь. — Если не хочешь со мной идти, так скажи ей, что я не совсем засранец был! Если Миюки-чан узнает… если Миюки-чан поверит… Кусочки загадочной головоломки стремительно складывались у Мамору в проясняющейся голове, образуя цельную страшную картину. И, когда Мамору опустил более внимательный взгляд на судорожно сведенные руки своего товарища, последняя часть пазла очутилась на своём месте. Тыльная сторона ладоней Джуничи была багровой от прочно приставшей к коже не смытой крови — крови, которая теперь покрывала кожу, точно перчатка. — Так это ты? — сам себе не веря, выдохнул Мамору. — Ты — похититель детей? Страх и тревога, перемешавшиеся, застывшие во взоре Джуничи, служили правдивым исчерпывающим ответом. Медленно качнув головой, Джуничи оторвал от вспотевшей щеки приклеившуюся прядь волос и виновато промолвил чуть слышным шёпотом: — Что я мог поделать?.. — Так это… правда… — остолбеневший, Мамору с непониманием и неверием смотрел в застывшее лицо Джуничи и напряжённо стискивал его трясущиеся плечи. Он не знал, не мог понять, что делать дальше. Губы Джуничи снова растянулись в противной липкой улыбке. — Прости… — бестолково шепнул он и вдруг рванулся из рук Мамору. — Стоять! Поток пламени напрасно излился на мостовую: скрытый Шуншином, Джуничи уже исчез прочь так же бестолково, как он и появился.