Ледяная душа

Праздник урожая наступил быстро, не успели шиноби и гражданские даже оглянуться. Снег, ещё совсем недавно надёжнейшим образом укутывавший Коноху и подступающие к ней извилистые торговые пути, быстро осел, покрывшись смешными неровными дырками, а через пару-тройку дней, обратившись в скользкий лёд, превратились в звенящие струи талой воды и потекли вниз по наклонным улицам. Гражданские стремительно скидывали тёплые куртки и выпрыгивали из тяжёлых сапог. Мужчины радостно обвязывали талии алыми поясами, чтобы привлечь к себе побольше внимания побледневших за долгую зиму, но всё таких же резвых и языкастых конохских девушек, за которыми любили ухлёстывать даже некоторые шиноби, что, кстати, давно уже успели сменить тяжёлое зимнее обмундирование на свои прежние зелёные жилеты и тонкую форменную одежду приглушённого тёмно-синего цвета. Дети, забыв перчатки и варежки, голыми руками отламывали и сбивали сосульки, которыми после дрались, точно кинжалами — а в отдельных случаях даже мечами. Девочки, визжа и напрасно прижимая к бёдрам раздувающиеся юбчонки, скатывались с возвышения, на котором гордо высилась резиденция Хокаге: это место как лучшую в деревне ледяную горку детишки облюбовали в первые дни потепления. Напрасно хмурые шиноби, пряча ухмылки, гоняли ребят: те возвращались, вначале аккуратно прокрадываясь на цыпочках, а после с диким гиканьем и толпой последователей отвоёвывая горку и начиная скатываться с неё с прежней напористой наглостью. Сандайме в течение некоторого времени терпеливо смотрел, как мучаются его подчиненные, а после отдал приказ оставить детей в покое и предоставить малопосещаемый склон горки в их единоличное пользование. Эгоистичные мальчики и девочки, не задаваясь вопросом, почему их больше не трогают, радостно орали и буйствовали вблизи резиденции Хокаге, пока лёд ещё держался — но он сошёл слишком быстро, и горка стала для малышей непривлекательной кучей сырой, продавленной земли, мягкой, словно торт, и вязкой, словно свежая глина. Разочарованные ребята покинули склон — а Хокаге и все его приближённые, часто навещавшие резиденцию, наконец-то смогли вынуть пробки из ушей. Праздник урожая всё приближался. Первыми вестниками его скорого воцарения стали, как ни странно, не цветущие девушки в открытых лёгких нарядах и не поспевающие за ними разряженные парни, которые задолго до самого торжественного события начинали изображать весну и все радости, приносимые ею, прямо на улицах Конохи. В этот раз традицию, которую консервативные в основной своей массе шиноби всегда считали дикими, было решено упразднить, особенно настаивал на этом клан Учиха. Как шептались вездесущие сплетницы с торжественными лицами многодетных матрон, глава семейства, услышав, что ряженые уже готовы пройтись вдоль домов, соскочил со своего места, как будто ужаленный, и громовым голосом воскликнул: — Либо эти развратники прекращают свои дикие забавы, либо клан Учиха отказывается осуществлять надзор за деревней! Сандайме-сама, как всегда, попытался сгладить острые углы. Мягко улыбаясь и похлопывая по покинутому Фугаку стулу, который на этот располагался от Хокаге по правую руку, он рассудительно произнёс: — Ну же, не сердитесь так: ведь Вас никто не заставляет принимать в этих забавах участие… — Я считаю их аморальными, они подрывают дисциплину среди моих подчинённых! — твердил внезапно возомнивший себя блюстителем морали предводитель Учиха. — Я не заберу своих слов назад, сандайме: пусть ряженые убираются, или Вам придётся ставить в караул других шиноби. Матроны недоумевали (многие с обидой и злостью), почему Хирузен, обычно мягкий и понимающий, на этот раз перестал противиться и с тяжёлым вздохом призвал к себе совет деревенских старейшин. После шести часов жарких споров, наконец, было принято тяжёлое для всех сторон решение: юных блудниц и шатающихся за ними юношей с улиц убрать, народные торжества ограничить исключительно застольями и гигантскими шествиями. Недоумевали сплетники и сплетницы также, почему совет в итоге согласился: обыкновенно, если права деревенских жителей ущемлялись, разгорались нешуточные баталии между их представителями и представителями шиноби. Но на этот раз конфликт даже не выплеснулся в дома старейшин, как это обычно бывало в аналогичных случаях: все вели себя так, будто ничего особенного не произошло. У Хокаге была веская причина прислушаться к истерике клана Учиха, а у представителей интересов гражданских — поступиться частью своих привилегий. В Конохе по-прежнему искали преступника, похищавшего чувствительных к чакре ребятишек. Старейшины знали, что маньяк до сих пор не пойман, хотя широкую общественность старательно успокаивали, утверждая: мерзавец был убит при попытке кражи ещё одной жертвы, — и люди понемногу начинали верить, ведь уже давно ничего не было слышно о таинственных пропажах маленьких ниндзя или способных детей гражданских. Острый взгляд мудреца, представлявшего сегодня обширное сословие простых тружеников, опустился на уверенно попыхивавшего трубкой Хокаге. Тот был заметно бледен, точно его мучили какие-то тайные сомнения, и в его взоре ясно читалась сумрачная решимость. — Вы уверены, что точно знаете, кто стоит за этими похищениями? — Да. Старейшина чуть поиграл бровями, словно бы подвергая данную информацию сомнению, и после пары секунд промедления задал новый вопрос: — Вы уверены, что сумеете его схватить? — Да. Этот человек — шиноби, и потому все его злодеяния осудят шиноби же, — Хокаге выпустил изо рта серое дымное колечко и проследил, как-то поднимается вверх, распространяя удушливый запах крепкого табака. — Его личность останется неустановленной для всех гражданских, потому что преступник — личность весьма известная, и мы не можем позволить, чтобы люди стали сомневаться в каждом, кто надевает форму ниндзя. — Но хотя бы нам, совету, вы этого преступника покажете? — резко спросил старейшина. — Мы должны знать, что нас не обманывают, как наших братьев и сестёр. — Вы знаете, что я с Вами предельно честен, — отрезал Хокаге вмиг похолодевшим голосом. — И я покажу Вам преступника, как только он будет схвачен. Возможно, он откажется признать свою вину вторично, но предоставленных мной и моими ниндзя доказательств будет вполне достаточно, чтобы отбросить признание в сторону. На этом разговор, о котором ведали лишь сандайме да предводитель совета старейшин от гражданских, завершился. Были зафиксированы уступки, что сделали мирные жители Конохи, и представители Учих всё-таки остались в карауле, хотя многие капитаны и их подчинённые пытались всеми возможными способами отвертеться от службы и укрыться в своём квартале, отгородившись от общедеревенских проблем. Хокаге, однако, настоял на том, чтобы Фугаку и ближайшие его соратники встали на выходе из деревни сегодня, некоторые другие Учихи были прикомандированы к отрядам, защищающим тайные лазейки, которые позволяли покинуть деревню незамеченным и были известны только опытным шиноби, часто отправляемым на сверхсекретные и сверхопасные миссии. В составе стражей также присутствовали Хьюги, Акимичи, Яманака, Инудзука и прочие бесклановые шиноби, которые, однако, зарекомендовали себя как отличных воинов. Никто не знал, отчего охрана усилена, кого они, собственно, должны ожидать, но дружно притворялись тупыми, однако весьма законопослушными ниндзя, и стояли на своих местах так, будто бы приросли к ним. А все те, кого в караул не поставили, те, кого не заставили оцепить место проведения карнавала, усиленно готовились к предстоящему веселью. Миюки, однако, знала, что ей не удастся блеснуть на карнавале: она была связана собственной миссией по охране каких-то пришлых горшечников из Танзаку, которые по неясной причине опасались нападения неназванных недоброжелателей и просили обеспечить им безопасность. Миюки, недоумевая, согласилась на странную миссию, поскольку карманные деньги ей требовались сильнее, нежели всегда. Бабушка Ай не выполняла никаких заданий, отлёживаясь в постели и задумчиво глядя в потолок, а дом, давно уже не осчастливливаемый ремонтом, ветшал. В покинутых комнатах Мамору, Тоши и Мэзэо и вовсе воцарилось удручающее запустение: повсюду повисла паутина, пыль заполонила шкафы и улеглась на постельном белье с хозяйской наглостью, полы просели, и из образовавшихся щелей потянуло противным сквозняком. Миюки долго оценивала состояние комнат мальчишек, взвешивала всё за и против, усмиряя кричащее сердце, которое словно бы рассыпалось на кусочки, стоило лишь подумать, что эти помещения уже никому не нужны и подлежат немедленному уничтожению. Она не могла решиться на такой шаг: запечатать комнаты Мамору и Мэзэо с Тоши значило признать, что эти трое и впрямь потеряны для семьи. Хотя Мэзэо и был мёртв уже давно, она не желала это признавать, и ей по-прежнему хотелось верить, что она сумеет вернуть оставшихся братьев домой. Она не могла пойти против своей любви к родственникам — и презирала себя за слабость. Проблему решила бабушка Ай, которая накануне карнавала впервые покинула свою комнату и спустилась вниз: очевидно, проверить, не развалился ли ещё дом и не похитили ли священную статуэтку Мадары-самы из сокровенного шкафчика. Проходя мимо распахнутой двери комнаты Тоши, на пороге которой сейчас мялась погружённая в свои сомнения Миюки, старуха спокойно обронила: — Запечатай комнату. И те, что принадлежат Мэзэо с Тоши, тоже. — Что? — удивлённо обернулась Миюки. — Но… бабушка… — Это уже всё равно никому не понадобится, — с ноткой тяжёлой грусти в голосе промолвила старуха, и её губы тронула слабая улыбка. — Нам нужно укреплять то, что у нас осталось. Так комнаты оказались запечатаны, а Миюки осталась раздумывать, что же ещё могло остаться у неё и у старухи Ай, чтобы это могло вызвать желание защитить и укрепить себя. Последние печати бабушка ставила самостоятельно: она без особенного стеснения сообщила Миюки, что считает ту способной на жульничество и халатное отношение к работе, а потому не позволила той даже мельком понаблюдать за процессом. — Я знаю, ты можешь скопировать мои техники своим шаринганом и натворить глупостей, — значительным тоном сообщила старая Ай. — Поэтому ступай и займись подготовкой к своему заданию. У тебя ведь будет полным-полно дел в праздник урожая, верно? — не дав Миюки времени подумать и ответить наиболее содержательно и умно, Ай тотчас развернула её в сторону выхода и скомандовала, как глуповатому щенку: — Всё, иди. Иди и тренируйся! Миюки, пожав плечами, двинулась прочь — на полигон, где в последнее время было полным-полно раздражённых, распаренных, энергичных и злобных Учих с яростно сверкающими глазами. Миюки уже успела позабыть, когда она в последний раз наслаждалась своим одиночеством на озере, применяя техники Катона и силясь овладеть Суитоном — наверное, такое случилось всего лишь пару раз после смерти Мэзэо… а потом Учихи неожиданно преисполнились желания потренироваться тайком от чужих глаз и рванули на озеро, раз и навсегда уничтожив его благословенную тишину и мирную прохладу. Теперь на озере всегда было шумно, тесно от скопившихся людей, и душно, один локоть сталкивался с другим, звенели кунаи и сюрикены, полыхало пламя, а некоторое особенно талантливые применяли дзюцу и других стихий, вступая в спарринги или же организовывая полномасштабные сражения командами. Обычно Учихи дрались по шесть-восемь человек в одной группе, временами к ним присоединялись трое людей из группы поддержки: два ирьёнина и сенсор. После каждой сходки мирные женщины клана, собравшись, закапывали воронки, оставшиеся от битв, подбирали обломки досок причала, а временами и окровавленные тела, которые еле шевелились на земле, доставляя те в лазареты. На вопросы медиков о том, где и как юные — а временами уже далеко не юные — Учихи смогли так пораниться, благочестивые матроны отвечали лишь глубочайшим молчанием и отрицательно качали головами: вытянуть из них хоть слово правды было сложнее, чем заставить дикого медведя станцевать сальсу. Миюки удивлялась ещё больше. Очевидно, тренировки должны были держаться в секрете, но почему, девочка не понимала. Впрочем, она и не стремилась раскапывать странные клановые тайны: Миюки давно поняла, что не в силах повлиять на решения старейшин, а чувствовать себя причастной к общей таинственной и наверняка опасной суете у неё не было никакого желания. «Хоть бы они не замыслили какой-нибудь бунт или переворот», — думала девочка, проходя мимо шумных клановых полигонов. В последнее время на общих деревенских площадках и то было спокойнее, чем за стенами с гордым гербом Учиха. Фугаку-сан утверждал, что полицейские всего лишь готовятся к исполнению своих обязанностей в день праздника, но Миюки могла смотреть на общий переполох независимым взглядом изнутри. И она знала, что ни год, ни пять и не десять лет назад Учихи такой заинтересованности в разнородных гражданских торжествах не выказывали. Их, в принципе, вообще нисколько не тревожили прочие обитатели Конохи: счастливы они были или грустны, Учихи отсиживались у себя в квартале, обращая внимание на прочие разумные формы жизни лишь тогда, когда те становились особенно шумными. Сейчас же шумели Учихи, а их шум всегда вызывал определённого рода тревогу. В особенности — у Миюки, которая совсем не желала участвовать ни в каких выходках своих сошедших с ума от якобы непризнанности родичей. «Я ничего не вижу, я ничего не слышу, я ничего не знаю и делать ничего не буду», — под таким трусливым девизом она тоже вносила свою лепту в готовящееся масштабное торжество. Миюки всюду следовала за заказчиками, которые становились бледнее день ото дня и тряслись, будто осенние листья, и убеждала их не изменять своё решение касательно её назначения своим охранником. — Я — ветеран Мировой, — мягко убеждала девочка всю команду горшечников, — я принадлежу к клану Учиха и имею ранг токубецу-джоунина. Честно говоря, если вы и впрямь не утаили никаких деталей миссии, вам не стоило рассчитывать ни на кого важнее малоопытного чуунина. Мы в черте самой мощной из Скрытых Деревень, вокруг нас постоянно будет много стражников. Вам не стоит так бояться… но если вы и впрямь взволнованы, то мои услуги будут не лишними. До карнавала оставалось всего четыре дня. Миюки нисколько не удивилась, что в итоге торговцы не нашли ей замены и потому с явным усилием скрепили их договор и даже выплатили задаток. Что делать с позвякивающим в кармане тугим кошелёчком, Миюки пока не знала: со всех сторон её вдруг обступили важные дела, требующие немедленных — и весьма серьёзных — денежных вложений. «Починить крышу или подлатать крыльцо? — задавала она себе философские вопросы, изредка просовывая руку в карман и пытаясь нащупать тяжёлые монеты сквозь грубую толстую ткань кошеля. — Заменить половицы или купить постельное бельё? А, может, мне вообще взяться за кухонную утварь? Ей точно почти столько же лет, сколько и дому, если они не ровесники!» — Миюки! Миюки! «Просто игнорируй его, — приказала себе Миюки, подчёркнуто отказываясь смотреть в сторону приплясывающего у обочины дороги Гая. — Итак, может, мне разбить под окнами клумбы? Хотя нет, какие клумбы, у нас же крыша в северном крыле течёт! Так что же всё-таки чинить в первую очередь? крышу или крыльцо? И кого пригласить? Профессиональных ремонтников или соседских шиноби? Шиноби возьмут меньше, но ремонтники сделают всё добротно…» Вскоре Гай прекратил свои бессмысленные попытки обратить на себя её внимание. Сам Майто вскоре и думать забыл о том, чтобы бежать следом и орать имя подруги: его случайно задел плечом Какаши, который как раз двигался в противоположную Миюки сторону с сосредоточенным и отстранённым видом, что уже давно стал его визитной карточкой. «Отстал, — оглянувшись через плечо, с облегчением констатировала девочка. — А мы как раз остановились на ремонте… в голову не могу взять, с чего следует начать. Я всегда думала: ремонт — это мужское занятие, не собиралась о нём узнавать ничего больше того, что, пока он идёт, все ходят недовольные, перепачканные, ругаются, злятся и клянутся закончить уже завтра, а потом ни в жизнь не начинать опять. По крайней мере, именно так всё происходило, когда Мамору, папа и дядя ремонтировали комнату Мэзэо… — девочка слабо усмехнулась, вспомнив печать, которая теперь стояла на дверях спальни умершего брата. — Вот так задача… папа с дядей умерли, а Мамору-нии-сана в деревне днём с огнём не сыщешь… да и не скажу, что я хотела бы его найти. Что я ему скажу, интересно, если и случится наша встреча? «О, здравствуй, братец, у нас с бабушкой ужасная проблема… у нас крыльцо осыпается, крыша протекает, а ещё надо бы заменить кухонную утварь и перестелить половицы, но я, конечно, понимаю, что тебя это не особенно волнует… впрочем, ты должен нам помочь, пойдём же скорее! Пойдём, спаси наш дом, который недавно был и твоим — и на который ты наплевал ещё больше, чем на меня и на бабушку, — ради совести, что сохранилась у тебя… ну, скажем… совсем немножечко!» Внутренний диалог с несуществующим Мамору так разозлил и огорчил Миюки, что она ввалилась в дом, словно разбуженный посреди зимы медведь, и отправилась прямиком в спальню, хотя настроения дремать у неё совсем не было. Она долго метала сюрикены из положения «лёжа», стараясь попасть по пришпиленной к стене бумажке, на которой наспех намалевала: «Мамору-нии-бака!», а потом, перевернувшись на левый бок, долго и тяжело раздумывала над планом ремонта. О том, что ей стоит пошить себе новую форму, так как старая стала коротка, узка и истёрлась на локтях и коленях, Миюки благополучно позабыла. Тяжкий сон её, полный кошмаров и треволнений, разорвал резкий командный голос над головой: — Так, это у нас что такое, даттебане? Кто это у нас тут разлёгся? Миюки едва разлепила налитые свинцовой тяжестью веки. Прямо над нею стояла в суровой бойцовской позе, широко расставив ноги и наклонившись вперёд, некая невысокая красноволосая женщина. Женщина уже была одета в стандартную форму шиноби, к боку у неё были прикреплены два тяжёлых, судя по их виду, подсумка, только волосы были в беспорядке. Именно сбором длинных жёстких прядей в высокий конский хвост женщина и была занята в тот момент, когда Миюки наконец-то сумела сфокусировать на ней свой взгляд. Большие глаза незваной гостьи тотчас же разгорелись энтузиазмом похлеще, чем у Майто Гая в те редкие моменты, когда Какаши соглашался с ним посоревноваться. — Ага, — довольно протянула наглая дамочка, — проснулась. — Я уже встаю, Кушина-сенсей… — вяло прошамкала Миюки и села в постели, расправляя складки формы. — Когда это ты стала ложиться спать, не переодеваясь? — строго осведомилась у неё учительница, изящно изогнув длинные тонкие брови. — Просто… думала вчера много, — Миюки зевнула и привстала на кровати, пытаясь дотянуться до брошенного на тумбу хитай-ате. Мощный удар по предплечью свалил её на едва покинутое тёплое местечко, не успела она сообразить, что именно произошло. Кушина-сенсей воздвиглась над Миюки мрачной горой, свела к переносице брови и весомо произнесла практически по слогам: — Мысли — это хорошо, когда они не заставляют тебя упасть носом в постель, не сняв форму, даттебане! Тащишь всякую грязь на простыни, неудивительно, что потом болеешь и не показываешься неделями вне квартала… — Я не болела, Кушина-сенсей, — моргнув, рассудительно заявила Миюки, — я готовилась выполнить своё задание, мне уже даже задаток дали… — и она запустила руку в карман с радостным намерением вытащить оттуда кошель. — Лучше бы ты подготовилась к карнавалу, даттебане, — проворчала Кушина и резко сдёрнула Миюки, которая всё ещё полулежала на постели, на пол. — Как я вижу, у тебя даже кимоно не готово! И как ты собираешься радоваться наступлению весны в таком помятом виде, а? Девочка скосила виноватый взгляд в пол. Вся ситуация казалась ей тем страннее и абсурднее, чем больше времени проходило, чем меньше сонливости оставалось в её голове. Наконец, Миюки отважилась пробормотать: — Сенсей, как Вы сюда вошли? И где бабушка Ай? — Я уже с ней встретилась, — Кушина спокойно кивнула в сторону окна, — она в саду, дышит свежим воздухом. Признаться, вначале она не хотела меня пускать, но потом мне удалось доказать ей, что я не представляю для Учих никакой угрозы, даттебане… к слову, те стражники на входе, разумеется, и шагу не дали бы мне сделать за порог, если бы неизвестно откуда не появилась Микото. Я тебе не рассказывала, но мы с ней достаточно близкие подруги. Она просто взяла меня под руку и провела к твоему дому, а потом поторопилась к себе, даттебане… она сказала, у неё ещё полным-полно дел: нужно одеться самой и нарядить Итачи-куна как следует. Фугаку-доно на праздновании, к сожалению, не будет: он уходит в патруль. Печально, конечно, — на лицо Кушины вдруг легла малозаметная тень, а голос стал тише и глуше. — Так я тоже не иду на празднование, сенсей, — старалась отпереться Миюки, изо всех сил цепляясь за свою форму, которую Кушина с деловитым бесстыдством уже стягивала. — У меня задание! — Фе, какая глупая отговорка, даттебане, — глаза Кушины вовсю сверкали. — Никому не дали заданий, кроме отрядов, отобранных Хокаге-самой. Прежде чем отправиться в ваш квартал, я проверила, тебя в списках не оказалось. Миюки с протестующим воплем схватилась за пояс штанов — но было поздно. Кушина уже освободила свою ученицу от этого элемента одежды, и из кармана вывалился, обрушившись на пол, тяжёлый кошелёк. У Миюки от ужаса сбилось дыхание. — Так-так, а это у нас… деньги! — подмигнув, Кушина ловко засунула кошель в тумбу. — Лучше оставь это здесь: на карнавале будет так много соблазнов, что ты потратишь аванс на всякие глупости и даже не заметишь! Со мной тоже однажды такое случилось, и я очень долго ругала себя саму: спрашивается, зачем мне понадобилось шестнадцать одинаковых болванчиков? Теперь я всегда держу их дома на самом видном месте как символ, предостерегающий от расточительства. — Кушина-сенсей, — Миюки всё ещё силилась оправдаться и привести хоть какой-нибудь аргумент, что заставил бы неугомонную Хабанеро оставить её тут, в комнате, спокойно готовиться к дежурству и попутно раздумывать, как именно потратить аванс, вручённый бледными забитыми торговцами. — Кушина-сенсей, это правда… задание… — Ну конечно, задание, — Кушина ловко подтянула девочку к себе, развернула её спиной и стала расчёсывать растрёпанные чёрные волосы таинственно возникшей в пальцах костяной расчёской. — Я тебе его и даю, глупая ты моя ученица. Как твоя наставница и человек, которому не наплевать на твоё эмоциональное состояние, я тебе приказываю явиться на карнавал и веселиться вместе со всеми, даттебане! — Кушина-сенсей… — И не разговаривай! Будешь разговаривать — поставлю печать на рот! — весело пригрозила Кушина. Миюки медленно опустила напряжённо сведённые плечи. Она стояла напротив своей тумбы, внутри которой хранился заветный мешочек с звонкими золотыми монетами, а её неугомонная алая наставница вовсю копошилась в высоком платяном шкафу. Кушина действовала быстро, но аккуратно: Миюки краем дёргающегося глаза видела, как аккуратно перемещаются с полки на полку стопки сложенной, аккуратно выглаженной и накрахмаленной одежды. — Кушина-сенсей… — аккуратно повернувшись, по слогам проговорила девочка. — У меня за… Кушина стремительно, как атакующая хищная птица, развернулась, и над Миюки нависло нечто шуршащее, тёмное, похожее на крылья какого-нибудь сказочного монстра. Она едва успела закрыться рукой — и тут тёмное нечто упало на неё, точно колокол, и в следующее мгновение голова Миюки проникла в подозрительно знакомую ловушку. — Ворот, — прошептала она умоляющим голосом. — Кушина-сенсей, не надо! — Я приведу тебя в порядок, потом отблагодаришь, — отмахнулась та и вновь закружилась возле девочки, стремительно натягивая на ту всё новые и новые слои одежды, шнуруя, подвязывая, оправляя так быстро, как будто бы здесь вместо неё одной вертелось как минимум пять или шесть человек. — Да, держи спину ровно! Вот так, вдохни поглубже… и не надо морщиться, ты не рожаешь, даттебане! Миюки поперхнулась остатками воздуха и тут же пошатнулась под тяжестью нового элемента одежды, который бессердечная Кушина натянула ей на голову и затем расправила, похлопав ладонями по плечам и бокам. — Кушина-сенсей… мне будет неудобно сражаться и защищать моих заказчиков в таком… громоздком… костюме… Миюки едва могла удерживаться в вертикальном положении и не валиться набок. Сама себе она напоминала неуклюжую старинную куклу с огромными персиково-розовыми щеками из ряда тех, которые всегда имелись в лотках бродячих торговцев. Хотя кимоно, определённо, не прибавило ни грамма в весе и не обзавелось лишними лентами, а также прочими ненужными украшениями, сейчас оно казалось Миюки тяжелее корабельного якоря. — Кушина… сенсей… — продолжала молить она, покачиваясь из стороны в сторону и всё ещё выказывая признаки активного протеста. — Ну Вы меня выслушайте… ну пожалуйста… пожалуйста-пожалуйста, я же Вам говорю… — Повернись-ка ко мне, даттебане! После этого приказа Миюки надолго потеряла способность издавать какие-либо звуки — в первую очередь благодаря тому, что, разворачивая её, Кушина изо всех немалых своих сил натянула концы пояса, словно вожжи у непокорной лошади, и Миюки задохнулась, замечая перед своим помутневшим взором царственно плавающие разноцветные пятна. — Теперь — причёска. Здесь долго мудрить не будем: пока напляшешься, все сложные навороты растреплются и станут висеть, как какие-то пакли. — Но мне нельзя выделяться, я не праздновать иду, мне нужно выполнить своё… — Так-так-так, — не вслушиваясь в трагические вопли Миюки, бормотала Кушина с сосредоточенным видом, — что тут у нас? Ох, настоящее воронье гнездо, даттебане… ты расчёсываешь волосы перед сном? Такой странный вопрос ненадолго ввёл Миюки в ступор. Хлопнув ресницами, она наивно промолвила: — Нет… — и тут же добавила с ноткой опаски в голосе: — А надо? — Ну конечно, надо! — воодушевлённо воскликнула Кушина, снова потрясая той самой злополучной расчёской. — Волосы девушки — один из самых надёжных и красивых капканов для сердца мужчины! А вот твои… даттебане, но они больше похожи на какой-то дремучий лес, в котором обитает старая злобная карга, поедающая детей на завтрак, обед и на ужин. Надо было сразу расчесать всё, не только кончики… Миюки слабо дёрнулась. «От неё мне не уйти, — проскользнула обречённая мысль в голове, — всё-таки это моя учительница, кому, как не мне, знать, что у неё за садистские наклонности…» — Знаете, Кушина-сенсей, — немного помявшись, пробормотала Миюки, — это Ваше сравнение… ну, про каргу в дремучем лесу… Оно было таким… — М-м? — изучающе покосилась на неё Кушина, сделав многозначительное выражение лица. Во рту она держала несколько тускло поблескивающих шпилек, которыми подбирала и укладывала в традиционную праздничную причёску по прядке волос Миюки. — Фто тефя не уфтроило? — Просто… Вы так это сказали, а потом… ну, в общем, мне показалось, это сравнение вышло таким… сложилось такое впечатление, будто у меня в волосах вши завелись. Кушина усмехнулась, помотала головой и вытащила у себя изо рта ещё одну шпильку. — Неудифительно, ефли они у тефя зафедутся, даффефане! С таким-то подфодом к сфоей внефности… федь это не только крафота, но и здорофье, Миюки… Девочка терпеливо покивала. Кушина, завершая своё творение, освободилась ещё от нескольких шпилек и заговорила так же, как и всегда: стремительно, помногу и громко. Эхо её голоса откатывалось от потолка и стен полуголой комнаты, и у Миюки складывалось странное впечатление, будто у неё дома высказывают своё мнение сразу десять болтливых сенсеев. — Ну вот! Ты готова, всё замечательно! Девочка осторожно пошевелила затёкшими плечами, затем подняла руку и просунула пальцы за ворот кимоно, пытаясь размять онемевшую шею. Кушина предостерегающе пробормотала: — Нет-нет, этого делать не надо, иначе испортишь весь наряд! — Но мне и нельзя его сегодня надевать, учитель! — с отчаянием в голосе воскликнула Миюки. — Поверьте, у меня задание, кимоно будет только мешать! Пожалуйста, помогите мне раздеться, я по-быстренькому натяну форму, и… Но Кушина уже предательски вертелась у выхода из комнаты, поправляя свою причёску и лукаво подмигивая Миюки, совсем как сорванец-младшеклассник, застигнутый за воровством яблок в саду очень прижимистого соседа. На секунду девочке даже почудилось, будто весь этот концерт был устроен Кушиной исключительно потому, что она заранее знала о миссии и хотела устранить Миюки как защитницу несчастных, запуганных торговцев-ремесленников… но, конечно же, сама мысль о таком была сразу и смехотворна, и возмутительна. Кушина поправила свои подсумки и махнула Миюки рукой, словно своей старинной подружке: — Ну вот и всё, ты полностью готова! Прости, что не могу сопроводить тебя на праздник: у меня столько дел, столько дел, даттебане! Я освобождаюсь в десять — как раз тогда начнут запускать фонарики. Мы могли бы встретиться у выхода с главной площади, ты давно не была у меня в гостях, и я думаю, что у нас накопилось немало тем для обсуждения… — Кушина-сенсей!.. — Ну, да ладно. Мне было бы очень грустно узнать, что ты забыла свою учительницу, но, пока я понимаю обратное, я могу быть счастлива. Улыбнись, Миюки! Сегодня праздник, негоже ходить по людным улицам с таким лицом. Будешь букой — и все кругом тебя скиснут, даттебане! Не успела Миюки сделать к пронырливой Кушине-сенсею хотя бы шаг, как та уже проворно выметнулась за дверь. Быстрый глухой перестук, донёсшийся снизу, известил девочку о том, что Кушина уже благополучно достигла уровня первого этажа и наверняка двинулась дальше — к выходу на улицу. «Вот же чёрт! — Миюки с отвращением приподняла руку, рассматривая широкий длинный рукав. — Я даже пошевелиться в этом не могу! чувствую себя спелёнутой, как какой-то карапуз! И куда мне повесить подсумок? Где спрятать своё оружие? Уж не в лифчик ведь, правда? Это как-то… пошло, да и неудобно! Я не верю, разумеется, что на моих заказчиков кто-то там нападёт внутри Конохи, посередь шумного праздника, но всё-таки… я же ниндзя, я должна оправдывать свой ранг токубецу-джоунина и всерьёз рассматривать всевозможные варианты развития событий. И если — с однопроцентной вероятностью — произойдёт нечто непредвиденное и мы подвергнемся нападению, как я успею быстро выхватить сюрикены — не единожды, конечно, слабый враг не доберётся до нас внутри деревни! — или кунай, чтобы отразить лобовую атаку? И вообще, меня достаточно ткнуть пальцем в плечо, дабы опрокинуть на спину, и я не смогу подняться без посторонней помощи, потому что это тряпьё весит так, словно его отлили из золота! Я могла бы пожертвовать костюмом и раздеться здесь и сейчас, но если Кушина-сенсей это увидит, у меня будут большие неприятности. Почему она так стремилась нарядить меня в дурацкое громоздкое кимоно? Неужели специально?.. Да нет, быть такого не может, — тотчас же попыталась опровергнуть сама себя Миюки, — Кушина-сенсей прямо сказала бы мне, почему она не желает видеть меня на карнавале. С другой стороны, она всегда прислушивалась к тому, что ей говорили, даже если это был Ичиро со своими детскими бреднями…» Обведя свои ноги ещё раз задумчивым взглядом, Миюки решительно стиснула кулаки и выпрямилась. «Ладно! Раз Кушина-сенсей отчаянно желает увидеть меня на празднике в кимоно, она своё желание получит! Нужно будет показаться перед нею в этих тряпках, а потом схватить Анко, Куренай или ещё кого-то знакомого и отвести в укромный уголок, пусть помогут мне переодеться… Всё оставшееся время я буду в форме шиноби и напялю кимоно только перед встречей с Кушиной-сенсеем. А потом… Потом, на следующее утро, я всё-таки пойду к Хокаге-саме и расскажу ему всё об Анко и Орочимару. Раз устраивается праздник, значит, он более-менее свободен и сможет меня выслушать. Я и так слишком затянула со своим признанием». Успокоившаяся и настроившаяся на боевой лад, Миюки отправилась на торжество, словно в центр сражения.