Ледяная душа

Хотя потепление едва началось, многие деревья уже вовсю готовились к пышной поре весны: почти каждую ветку украшали заметно набухшие, хоть ещё даже не проклюнувшиеся, почки. От земли, напитанной талой водой и холодным, хоть уже и не таким, как прежде, воздухом, веяло приятной, располагающей к продолжительному отдыху сыростью. Улицы уже отдались на волю бушующего празднества. Хотя основные мероприятия были запланированы на конец дня, большинство радостных граждан уже облеклось в просторные цветастые одежды и намазало лица гримом. Что было достаточно удивительно для чужестранцев, в Конохе косметику в такие значимые дни, как праздник урожая, использовали даже почтённые мужчины: они нафабривали усы, подкрашивали поблёкшие лица, дабы придать им здоровый, цветущий вид, некоторое богатые щеголи, часто выбиравшиеся на ярмарку в города, даже вставляли специальные линзы в глаза, из-за чего радужка приобретала лихорадочный блеск и порой даже изменяла свой цвет. Ранее в Танзаку какой-то ушлый делец вовсю торговал линзами с рисунком шарингана, но после того, как этого дельца однажды застали за его неприглядным занятием несколько вспыльчивых юнцов из клана Учиха, производство вмиг застопорилось, и вскоре о причудливых линзах позабыли все, кроме особенно въедливых модников и модниц с хорошей памятью. Однако в ход пошли другие, не менее наглые, способы выдать себя за обладателя улучшенного генома: продавались подпольные линзы с рисунками бьякугана и риннегана (которые сразу можно было отличить от настоящего риннегана по неправильному оформлению концентрических колец: всего их в подделках было от восьми до двенадцати, в то время как классический риннеган Мудреца Шести Путей, самого могучего из всех когда-либо существовавших шиноби, ограничивался всего-навсего шестью). Торгаши и фабриканты не стояли на месте: они легко воспроизводили клановые татуировки Акимичи и Инудзука, сооружали специальные перчатки, на ощупь грубые, как кожа рук представителей семьи Камизуру, даже умудрялись нахлобучить на своих покупателей каркасные скелеты, имитировавшие скелеты выходцев из Кагуя — лишь бы деньги звонким потоком текли в руки тех, кто умел наживаться. Впрочем, не стоило и говорить, что в Скрытых деревнях такие подделки не пользовались особенной популярностью, и местные жители ограничивались исключительно яркими нарядами да сногсшибательными ароматами. Женщины щеголяли в старинных неудобных кимоно или длинных цветастых юбках, в которые были заправлены свободные рубашки в клетку, горошек или мелкие ромашковые бутоны, они сооружали на своих затылках умопомрачительных размеров пучки или же распускали слегка завитые локоны, блестящие от масла, по плечам, и фиксировали их с помощью особого геля, который стоил так дорого, что малоимущие щеголихи готовы были часами обивать пороги более состоятельных приятельниц и выпрашивать у них хотя бы несколько капелек драгоценного вещества. В этот день на улице нельзя было встретить мрачных оттенков: в Конохе весьма трепетно относились к земле, практически обожествляли её, называя матерью, и считали оскорблением в её день рождения облачаться в тёмную одежду. Всё должно было быть ярким, светлым, даже безвкусным, лишь бы поднять земле настроение и увеличить её плодородие. Женщины опрокидывали на головы флаконы тщательно охраняемых духов: так они считали, что пробуждают деревья от спячки, напоминая им о цветении. Мужчины натягивали свои лучшие костюмы и тоже завивались, тоже пользовались одеколонами и оголяли грудь, показывая мускулы: мужская сила также весьма ценилась природой. В этот день все жители деревни должны были, отринув свои заботы и странные помыслы, целиком отдаться водовороту радости. К главной площади, к корням могучего дерева, тащились гигантские длинные столы и накрывались длинными белыми скатертями, а гнущиеся под тяжестью огромных золочёных блюд девушки выставляли в определённом порядке разнообразные кушанья, начиная от холодных, которые не требовалось вносить перед самым началом праздника, чтобы они не утеряли свой пикантный вкус. Хватать куски с главнейшего из столов было строго запрещено, и для удовлетворения нужд голодающей публики были расставлены столы меньших размеров, также ломившиеся от лакомств: туда то и дело подбегали проворные мальчишки и утаскивали по куску, воровато спрятав их в приподнятых подолах рубах. Впрочем, попадались и такие проказники, что пытались притереться и к основным блюдам — но их всегда отгоняли мётлами и криками злобного вида старухи, которых поставили охранять стол от подобного рода посягательств. — А ну, пошёл вон! Руками не трогать! — вопили они и без разбору хлестали всех, кто под руку попадался, в том числе и отчаянно спасавшегося бегством негодника. Мужчины, сопя и пофыркивая, уверенно катили к главному столу самое важное для себя — запечатанные пока бочки с саке — традиционно их называли тару, - вином и мёдом. Губы их изгибали хитрые, масляные улыбки, и они то и дело потирали ладони, обмениваясь многозначительными взглядами. Чуть поодаль от мощного дерева сидела, раскинувшись среди своих четырёх бочек, уже известная нам (возможно, кому-то из читателей — печально) Госпожа Матерщинница. Она была одета не по-женски и не по-мужски, а также и не в стирающую различия между полами форму шиноби. Штаны, что заметно провисали на её крепких бёдрах, определённо были мужского фасона, но расстёгнутая на несколько пуговиц белая рубашка — женской, заметно обтягивавшей натренированное тело женщины. Судя по блуждающему, сладковатому взгляду и чуть порозовевшим щекам, Госпожа была уже прилично пьяна: это предположение подтверждало также зажатое в её руке большое масу*, в котором ещё можно было заметить — на самом донышке — остатки напитка. — Ну вот, — говорила Матерщинница вконец опьяневшему плотнику, по-дружески привалившемуся к её плечу, — и тут эта тварь как выпрыгнет на меня! И все мои подчинённые стали орать, точно резаные кошки! Ну я, конечно, не лыком шита, здорово им всем наваляла… долго потом вспоминали эту битву… вот ты, потаскун сивый, помнишь, а? — и она требовательно толкнула плотника плечом. Тот, едва разлепив глаза, проворчал: — Все бабы дуры… моя так особенно… — А я тебе что говорила? — Матерщинница грубо расхохоталась, и розовые пятна на её щеках стали заметно больше. — Но я-то тебе не баба, а женщина, пиздун ты треклятый! Здесь есть огромная разница! — А по мне, так никакой, — ворчливо пробормотал плотник, — щель от этого не изменится… — Баба сделает щель у тебя в мозгах и отымеет в неё по полной, хотя члена у неё и нет, — со знанием дела сообщила Матерщинница и, осушив масу полностью, потянулась за новой порцией. — Знаешь ведь, что люди всегда стремятся возместить недостаток? Вспомни себя молодого, мы тебя звали Великий Нагибатор! помнишь ведь, за что… — Нагибал каждую девку под каждым забором, — хихикнул плотник, — и любил малевать, не прерывая процесса: «Здесь был Ранмару»… А потом Учихи меня как-то за этим делом спалили… больше всего я боялся, что они меня в ответ отымеют, но они оттрахали только мои мозги. — И с тех пор у тебя их вообще не осталось — изнасилование вышло со смертельным исходом. Если бы это можно было обозначить как преступление, ты б даже мог воззвать к суду Хокаге… да и не ты один, если так вдуматься, — хмыкнула Матерщинница и вернулась к прерванной теме: — Ну так вот, ты, даже когда был Нагибатором, не сравнился бы с бабой! Баба имеет мозги мужа хлеще, чем ты — девок в молодости… а всё почему? Потому что она без члена! — У тебя члена тоже нет… глупая женщина… — проворчал Ранмару и снова закрыл глаза, засыпая. — Ну и что? — Матерщинница остервенело стукнула масу о землю, её лицо стало багрово-красным. — Зато у меня — есть — яйца! — с гордостью отчеканила она и с язвительной полупьяной жалостью промолвила: — В отличие от большинства теперешних мужиков! Тут за шершавым боком дерева наметилось некое шевеление. Не прошло и мгновения, как от морщинистого ствола отлепился силуэт молодого человека, почти мальчика, таинственным образом перетекавший в нечто громоздкое и неповоротливое на уровне середины спины. Луч света упал на юношу и выхватил из мрака его лицо, искажённое усталой и несчастной гримасой. Ичиро, напоминающий обиженную, состарившуюся во тьме зоопарка мартышку, сидел в своей инвалидной коляске совершенно неподвижно и мрачно созерцал раскинувшееся перед ним нелицеприятное зрелище. Дети и самые красивые девушки украшали фонари разноцветными лентами, мужчины катили всё новые и новые тару, старики проверяли, в правильном ли порядке расставлены основные холодные блюда, и даже некоторые музыканты начинали подтягиваться к месту проведения праздника: усевшись в стороне, они легонько постукивали по барабанам и водили плектрами** по струнам сямисэнов***. Лёгкая чарующая мелодия периодически пробивалась сквозь гул толпы, в котором явственно слышался громкий командирский голос Госпожи Матерщинницы. — Мама, — негромко сказал Ичиро. Его слова не возымели никакого положительного эффекта: раскрасневшаяся и порядком захмелевшая Матерщинница даже головы в сторону сына не повернула. — Мама, вы тут слишком шумите, — обречённо добавил Ичиро, — и да, саке на праздник тоже надо оставить. Мама! Бесполезно! Разошедшись, Матерщинница расстегнула ещё парочку пуговиц на своей рубашке, отчего её вид стал откровенно неприличным, и весело принялась распевать какую-то незатейливую песенку о сложностях исполнения обязанностей АНБУ. — На всех не хватит!.. — пытался образумить мать красный от стыда юноша, но та уже опустошала очередную масу со спокойным бесстыдством. — И пусть славится служба наша вовеки! — Мама! — Ичиро с ужасом осмотрелся. К ним решительно приближалось несколько мрачных мужчин из клана Учиха — именно тех, кто совершенно точно не знал о значении слова «милосердие» или «снисходительность», особенно если на лице его читалось лишь одно: «Я хочу тебя убить медленно и мучительно, вытащить у тебя на глазах твои собственные кишки и спалить их Катоном, чтобы потом развеять по всем четырём сторонам света и внушить всем прочим жителям Конохи любовь к порядку и страх к нам!». А безалаберная Госпожа Матерщинница всё продолжала попивать своё саке, нисколько не беспокоясь по поводу приближения собственной казни. — Госпожа Ямамото, — хмуро произнёс высокий молодой человек из числа Учих, остановившись от Матерщинницы в трёх шагах: видимо, подойти ближе он не мог из-за крепкого хмельного душка, который та распространяла кругом себя. Женщина покосилась на Учиху маслянисто сверкающим глазом и, икнув, браво подтвердила: — Я! Чего надо? — Вашего скорейшего исчезновения, — процедил Учиха, и его губы дёрнулись, а крылья носа, побелев, затрепетали. — Вы нарушаете все мыслимые правила приличия, находясь на главной площади Конохи в… в таком виде, — он обвёл многозначительным взглядом всю фигуру растрепавшейся Госпожи Матерщинницы, остановившись на её полурасстёгнутой рубахе и, в частности, на наполовину опустошённой масу. — Будьте добры покинуть празднество. — С какого хрена? — сузив глаза, деловито осведомилась женщина и попробовала приподняться — это у неё не особенно хорошо получилось, и она тотчас же упала на собственный зад, расплескав немного саке. — С того, — дёрнувшись от отвращения, Учиха отступил ещё на пару шагов, — что Вы подрываете общественную дисциплину. Ниндзя с Вашим прошлым должен хорошо осознавать свои обязанности и… — Нехрен учить меня, молокосос! — вспылила Госпожа Матерщинница. — Со своим прошлым я тебя одной рукой уделаю, только дай саке допить, и я тебе это докажу! Ичиро устало вздохнул, прикрывая глаза. Пожалуй, теперь не стоило догадываться, почему старшие господа Ямамото, отграничившись какими-то глуповатыми улыбочками, поспешили оставить буйную Матерщинницу под присмотром её младшего сына и ускакать прочь с обещанием вернуться к официальному открытию праздника. Учихи, сопровождавшие говорившего полицейского, тотчас же метнулись к тару, которое госпожа Ямамото бережно обнимала одной рукой, и вцепились в деревянные бока. — Э-эй, вы чего?! — тотчас возмутилась та и попробовала вырвать бочку. — Это моё саке! Хочу и пью! Не вашего ума дело! — Вы его отдали для праздника, оно принадлежит всем, — цедил тот самый полицейский, спеша присоединиться к своим товарищам, поскольку те никак не могли одолеть озверевшую пьяную женщину. — И останется тут в целости и сохранности, пока не настанет подходящее время… чтобы его выпить! — Мы живём одним мигом, значит, пить надо сейчас же! — взревела госпожа Ямамото и в едином героическом рывке едва было не перетянула трещащую тару на себя. — Здесь стоит штамп моей семьи! Моё саке! Кто вам вообще сказал, что я его для кого-то принесла, или у вас в ушах хрены растут? Это джуммаи дайгиндзё****! Буду я его всяким пьяным свиньям отдавать! — Отдайте… сюда… немедленно, или мы примем меры! — пыхтел раскрасневшийся не хуже госпожи Ямамото полицейский. — Не будьте девчонкой и не позорьте своё имя! — Да это ты позоришься, Учиха лупоглазый! — ревела женщина, стойко обороняя бочку. — Втроём не можете одолеть пьяную куноичи, ха-ха! Я же говорила, что вы все мне до п…! Я бы и начхать была на вас рада, да юбку заплёвывать не желаю! Обеспокоенный Ичиро, едва передвигая массивную коляску, пытался как-то повлиять на противостояние матери и чересчур исполнительных молодых полицейских, хватаясь за бочку или за подворачивающиеся ему рукава и крича: — Да успокойтесь вы уже, а! Перестаньте, это ведь просто бочка! — Это моё сокровище! — возмущалась растрёпанная госпожа Ямамото и ещё усерднее тянула трещащую тару на себя. — Это принадлежит деревне! — противоречили Учихи и всем скопом наваливались на бунтовщицу, заодно оттесняя от неё сына. Чуть поодаль, в тени ещё не покрывшихся листвой деревьев, на совсем осевшем серовато-грязном ноздреватом снегу стояли несколько ниндзя в полном боевом обмундировании и устало наблюдали за никак не прекращающимся сражением. — Если бы мне сказали, что ниндзя Конохи могут подраться за бочку саке, я был бы очень удивлён и оскорблён, — высказался Минато, хмурясь. — А теперь я вижу, что такое и вправду возможно. Боюсь, деревню не получится защищать достойным образом в подобной обстановке. — Тебе не стоит так сильно беспокоиться, — тихо промолвила Кушина и аккуратно коснулась его плеча. — На всех постах уже выставлена усиленная охрана. Орочимару не сбежит из деревни… Минато только горько усмехнулся, склоняя голову набок и пытливо всматриваясь в побледневшую от напряжения девушку. — Это Орочимару. Ты сама понимаешь, насколько он опасен. — Но… — И поэтому нам нельзя расслабляться. Ни в коем случае, — Минато сильнее сжал кулаки и, набрав в грудь побольше воздуха, уверенным шагом направился к полицейским из Учих и красной, яростно матерящейся госпоже Ямамото, которые по-прежнему отчаянно сражались за бочку, осыпая друг друга проклятиями и ударами. — Постовой Сэдэо! Немедленно отставить балаган! Повернувшись спиной к спорщикам, Кушина переключила пристальное внимание на проход между домами: там, где беспечно развевалась гирлянда из бумажных фонариков, и ожидалось появление опасности. Только нельзя было подавать даже намёк на то, что она реальна.

***

Чтобы покинуть собственный дом, Миюки пришлось потратить не менее пятнадцати минут. Новое кимоно, подаренное ей бабушкой Ай вскоре после успешного завершения достопамятной миссии в Стране Железа, было куда более громоздким, тяжёлым и неудобным, чем прошлое. Миюки казалось, эти плотные слои ткани, перекрывающие друг друга, опутывают её, словно ловчие сети паука, и мешают совершать даже самые простые движения. Хотя было ещё относительно прохладно, Миюки мгновенно вспотела, а дыхание её сбилось, будто бы она в течение продолжительного времени спасалась бегством от страшного врага. Более того, в кимоно она потеряла и все прежние ловкость: спускаясь с крыльца, девочка дважды запуталась в подоле и едва было не упала, зацепившись краем ткани за одинокий гвоздь, торчащий из скрипучей деревянной ступени. Вдобавок, чрезмерно сложная причёска, которую проворная Кушина-сенсей умудрилась соорудить из её жиденьких волос, казалось, камнем придавливала голову, сильно нажимая на затылок, и шея отзывалась равномерной пульсирующей болью. «Ненавижу кимоно, — думала Миюки, с величайшей осторожностью выскальзывая из широко распахнутых ворот, что отделяли их с бабушкой Ай домашний участок от всех прочих, — ненавижу праздники, ненавижу кимоно, ненавижу моду, ненавижу весну, ненавижу кимоно! Как мне в этом сражаться, если я даже идти нормально не могу? Я просто не выдержу в этой жуткой пачке, сброшу её за следующим же поворотом, если она вздумает мне помешаться хотя бы раз!» Миюки всем сердцем желала, чтобы коварное кимоно запуталось, или ещё как-то сковало её и без того неуклюжие, как у откормленной к убою свиньи, движения, но проклятая одежда, словно назло, больше не норовила доставить ещё больше неудобств, как будто бы она обладала разумом и понимала, что с нею в таком случае сделают. А потому Миюки приходилось брести по запруженной народом улице, чувствуя себя здесь чужой, и обнимать себя за плечи, чтобы воздвигнуть хотя бы какой-то барьер. Нет, она была далеко не единственной, кто облачился в парадные одежды: на самом деле, каждый второй Учиха был так или иначе приукрашен к торжественной дате. В женских волосах красовались цветы, которые искусницы приобрели в лавке обогатившихся сегодня господ Яманака, мужчины надели хакама в паре с монцуки-кимоно с тремя клановыми гербами, вышитыми на ткани. У всех, кого Миюки сейчас встречала на своём пути, лица были куда менее мрачными и злобными, чем всегда, хотя особенной радости в своих соклановцах девочка, тем не менее, не замечала. «Это уж как-то странно, — подумала она, проводив взглядом шумную стайку ребят, которые пронесли через улицу длинную гирлянду, украшенную цветами и бумажными фонариками, — конечно, праздник плодородия очень важен, но мы никогда не принимали в нём настолько деятельного участия. Что же изменилось на этот раз? Я почти никого не вижу в квартале, неужели все ушли на праздник? Да ещё и это дежурство, о котором говорила Кушина-сенсей… не очень-то это и похоже на плановое патрулирование деревни. Неужели ожидается что-то страшное? — от этой мысли ей неожиданно стало холодно, и она ещё крепче обхватила себя за плечи, уклоняясь от колких взглядов женщин с другой стороны дороги, которые вдруг заметили её и решили поздороваться. — Да, вот уж я влипла! На Коноху, очевидно, снова собираются напасть, а я тут в кимоно! Чёрт побери, да что ж за напасть такая?! Мне срочно нужно найти себе помощника, чтобы он снял с меня эту гадость за первым же поворотом! Я готова уже и мальчику это позволить, только бы поскорее почувствовать себя увереннее! Мир ещё не так стабилен, как во времена моего обучения: Облако по-прежнему не сдаёт своих позиций, да и на Скрытый Туман полагаться нельзя: они постоянно нарушают клятвы, которые дают, заключая союзы… но если и впрямь запланировано вторжение, то какая деревня им руководит? Или обе сразу? Они ведь могли и сговориться друг с другом, позабыв прежние обиды, чтобы сокрушить более сильного противника, тогда уже между собой начнут цапаться… чёрт побери, определённо назревает что-то серьёзное… и одновременно с этим секретное, иначе Кушина-сенсей не стала бы мешать мне в моей подготовке. Да! — осенённая этой неожиданной догадкой, Миюки сняла руки с плеч и ненадолго застыла на улице. Кончик ногтя на большом пальце как-то самостоятельно вполз к ней в рот, и Миюки тут же его прикусила. — Совершенно верно, как я раньше не додумалась-то, дура набитая! Да если бы это была внешняя угроза, всех дееспособных шиноби Конохи припрягли бы к делу в мгновение ока, не стали бы распыляться на всякие идиотские праздники… нет, это либо какая-то сверхопасная группировка, не принадлежащая ни к одной из известных, планирует вторжение, либо в самой Конохе зреет бунт. К сожалению, я слишком мало знаю, чтобы сделать определённые выводы. Охрану на всех ходах и выходах из деревни поставили бы в любом случае, но… но всё-таки не думаю, что сандайме стал бы рисковать мирными и выставлять их на виду перед группировкой, которая вполне может переключиться на беззащитных жителей. К тому же, шпиону будет легче затеряться в толпе. Нет, значит, что-то взорвётся внутри деревни. Охрана нужна не для того, чтобы никого не впустить, а для того, чтобы никого не выпустить отсюда, а праздник — для уменьшения тревоги преступника. Он не заподозрит, что его уже взяли на мушку, и нападать ни на кого не станет: кажется, его единственная цель — просто сбежать из Конохи, а сандайме по какой-то причине не желает это допустить. В принципе, уход из деревни считается преступлением сам по себе, однако я не помню ни одного случая, чтобы будущего нукенина так старались задержать. Да, предателей пытались образумить, пока они не вышли за ворота, но не выставляли огромные заградительные отряды и не держали их намерения в секрете: наоборот, как можно больше ниндзя должно было об этом узнать, чтобы отговорить беглеца было проще. Но, как только человек выступал за ворота, он становился нукенином, а бегать за ним прекращали. Почему же этого ниндзя сандайме так старается удержать внутри Конохи? У него есть особенные умения? знания? или он попросту чересчур опасен, и его легче убить дома, пока он не натворил дел на воле? Как же много вопросов, как много вопросов! — Миюки в отчаянии схватилась за голову. — Тут такое планируется — в то самое время, когда я собралась выполнить свою миссию и рассказать Хокаге об Орочимару…» Она с удовольствием осталась бы на этом месте ещё дольше, сосредоточенно вслушиваясь в свои мысли и пытаясь их разобрать, однако этому помешало одно весьма неудобное обстоятельство. Нырнув в свои мысли, Миюки и думать забыла о существовании поблизости иных разумных существ — однако ей пришлось воскресить в своей голове эти знания, когда нечто горячее, тяжёлое и злобно дышащее врезалось в неё и едва не опрокинуло на землю. — Смотри, где стоишь! — раздался сердитый голос где-то на уровне её подбородка. Голос казался смутно знакомым, вдобавок, он не вызывал никаких приятных ассоциаций: от одного его звука Миюки инстинктивно сжалась и отпрыгнула. — Чего тебе вздумалось тут прохлаждаться, неужели ты не знаешь, где ты сейчас должна быть? Девочка опустила растерянный взгляд чуть ниже — и столкнулась со злобно горящим взглядом Инаби, который, сжав кулаки, двигался на неё так, будто бы желал вывернуть её наизнанку. Как и все прочие окружавшие их мужчины, он был облачён в парадный костюм, чему, очевидно, совсем не радовался. Впрочем, Миюки не могла припомнить ни единого случая, когда Инаби выглядел бы довольным. Дополнительным фактором раздражения для него сейчас, очевидно, служила заметная разница в росте с Миюки: в праздничных сандалиях на весьма толстой подошве она, изначально ничем не превосходившая мальчика, сейчас была выше примерно на четыре сантиметра. — Я задал тебе вопрос! — резко сказал Инаби. — Отвечай! — Извини, Инаби, — Миюки весьма разумно решила начать с вежливых слов. — Я… просто немного задумалась. — Я не думаю, что тебе есть, чем думать, — грубо фыркнул Инаби. — Всем Учихам, не занятым на миссиях, было приказано присоединиться к празднованию этого дурацкого дня плодородия… — он шумно выдохнул и, возведя к небу сумрачный взгляд, добавил: — Не могу понять, с чего Хокаге вдруг взбрели в голову такие глупости… Миюки напряглась. — Что, совсем всем? — переспросила она. — Даже детям? — Ну да, — Инаби продолжал сосредоточенно рассматривать небо, — я думал, ты тоже об этом знаешь, ведь я встретил тебя тут… в таком виде… что сразу стало понятно, куда ты идёшь. Но ты, конечно, — он прокашлялся в кулак, — не могла знать, я забыл. Ты ведь никогда не бываешь на собраниях, как и твой старший брат. Миюки сердито поджала губы, но промолчала. — Тебе следовало бы быть поосторожнее, — продолжал поучать её Инаби, — иначе закончишь не лучше, чем Мамору. — Я так не считаю, — с усилием процедила девочка сквозь крепко стиснутые зубы. — В отличие от Мамору, я свою семью не забыла. — Но ты уже от неё отдалилась куда сильнее, чем тебе вообще полагается, — Инаби сделал к ней несколько шагов и остановился, когда уже нарушил её личное пространство и едва ли не коснулся кончиком своего носа её нижней челюсти. — Ты ведь помнишь только о Тоши и своей бабушке, но твоя семья не ограничивается исключительно ими. Все мы, Учихи… Миюки закатила глаза и перевесила пакет со сменной одеждой на другую руку. — Да, я знаю, — поддержала она, — Учихи должны держаться вместе. Ты постоянно говоришь об этом, Инаби, и я была бы круглой дурой, если бы за столько лет не… — Ты и есть круглая дура, потому что не предпринимаешь ни единой попытки вдуматься в смысл моих слов, — отбрил Инаби и развернулся, бросая оценивающий взгляд на извивающуюся перед ними мостовую. — Неужели ты считаешь, что с таким отношением твой брат получит шаринган Обито? У нас тоже есть свои жертвы, которым он нужнее, чьи родственники действительно думают о будущем близких. После тебя — целая очередь, Миюки. Хорошенько подумай, прежде чем выступать против клана. По-моему, у тебя был достаточно красочный пример в качестве твоего старшего брата: вот как мы поступаем со всеми, кто нас предаёт или недостаточно нас уважает. Сдерживая отчаянное желание сунуть руку в пакет, выхватить кунай и затеять драку, Миюки пошла рядом. Инаби сейчас был ей настолько омерзителен, что глубоко внутри она удивлялась, почему её до сих пор не стошнило из-за его близости. — Недостаточно уважающими вас вы считаете всякого, кто не падает перед вами на колени и не принимается лизать подошвы? — Не «вы», — обратив к ней надменное лицо, сообщил Инаби, — а «мы». И если бы ты хоть чуточку больше интересовалась историей собственной семьи и её идеалами, то ты не задавала бы настолько глупые вопросы. — Я уже не раз говорила тебе, что на меня не действуют шантаж и угрозы, — процедила Миюки, ещё сильнее сжимая кулаки, дабы не дать рукам волю в порыве неуместных чувств. Инаби только гаденько усмехнулся и пожал плечами. — Прижатая к стенке, ты ещё пытаешься ставить мне свои условия? Миюки, я так добр к тебе потому, что ты всё-таки немного полезнее Мамору, потому, что твоя бабушка вызывает во мне жалость, когда я гляжу на её внуков, и только. Ты прекрасно осознаёшь, что ни один другой Учиха не сделал бы тебе такого предложения, и ты, пусть и станешь плеваться в меня, отталкивать и кричать, какое я грубое чудовище, ни за что в жизни не скажешь, что отказываешься от нашей сделки. Ведь ты хочешь вернуть своему брату зрение — очень сильно хочешь, а я — твой единственный помощник на этом нелёгком пути. Опустив голову, Миюки молчала. Ярость кипела внутри неё, смешиваясь с отчаянием, и оттого в груди её возникало резкое, тянущее, пронзающее от головы до пят странное чувство — самое отвратительное из всех, какие она когда-либо испытывала. Инаби имел над нею власть, которую она прекрасно ощущала, но которую не хотела и не могла признать до конца. Его права и привилегии, его репутация и способности ставили его много выше неё — оттого он и смотрел на неё так, будто она была мусором, по той же самой причине обращался с нею соответствующе. Больше они не обменялись ни единой репликой. Угнетённая присутствием Инаби, как тяжёлой болезнью, Миюки старалась не смотреть в его сторону и не совершать резких движений, дабы тот не переключил на неё своё внимание, а Инаби, с хозяйским видом осматриваясь, изредка останавливался и раздавал указания молоденьким девушкам и детям, которые всё ещё суетились, нахлобучивая на фонари кривобокие венки и протягивая над воротами провод, унизанный бумажными украшениями. — Потяните влево! Затем поднимите выше! Зафиксируйте! Да, здесь высота отличная, оставьте! Квартал Учиха оживился, как он не оживлялся во времена экспериментального объединённого чуунин-экзамена. Гомон стоял такой, будто здесь, вокруг них, бушевала стая ворон, и от бесконечного движения у Миюки кружилась голова. Массивная и крепкая, арка с повисшими на ней гроздьями ребятами медленно проплыла над головой, ненадолго погрузив все окружающие предметы в слабую тень — и уже через мгновение Миюки очутилась за пределами квартала — в новом водовороте радости и нетерпения. — Скорее! — неожиданно воспрянувший духом Инаби резко потянул её за рукав кимоно, и Миюки едва не опрокинулась навзничь. — Нужно торопиться, они уже начинают! — Так рано? — ошеломлённо пробормотала девочка. — Ведь сигнал должны были подать на закате? Инаби нахмурился: очевидно, о перемене планов он также не подозревал. — Видимо, у руководства деревни были свои причины на то, чтобы изменить время, не предупредив об этом нас. Поторапливайся! Мне плевать, что на тебе кимоно, я не буду из-за тебя задерживаться! Неприятная мысль обожгла Миюки, пройдясь огненной волной по сердцу. «Раз начало праздника перенесли, — подумала она, — и об этом знали все, кроме нас, то торговцы уже наверняка на площади, без охраны! Они могут думать, что я прикрываю их из засады, но ведь это не так… А, учитывая угрозу, исходящую от того ниндзя, которого хочет задержать Хокаге, я и вовсе не могу даже на минуту оставить их в одиночестве! Может быть, — одно жуткое предположение сменило другое, — может быть, они просили меня защитить их от того самого шиноби, что сейчас в Конохе?» Цепляясь подолом кимоно за каждый камушек и неловко торчащую из-под снега ветку кустарника, Миюки скоро шагала к выходу на центральную площадь Конохи. Инаби стремительно отдалился от неё и устремился вперёд, наклонив голову: она, очевидно, его и впрямь нисколько не интересовала. Вначале Миюки попробовала покричать ему в спину, стараясь если не остановить, то хотя бы задержать — однако все её попытки оказались бесполезными. Смешавшись с пёстрой толпой, Инаби быстро пропал из виду, и она осталась одна — сжимаемая со всех сторон, пихаемая, толкаемая, встревоженная и растерянная. — Посторонись! — кричал возница, неловко разворачивающий телегу, запряжённую толстоногими мощными лошадьми с косматыми гривами. — Сам посторонись! — визжали, прижимая раздутые ветром юбки к коленям, девушки и женщины. — Здесь дорога для пешеходов! — Да разве ж я виноват, что все остальные заняты? — оправдывался мужчина, неловко почёсывая заросшую щёку. — Виноват! Виноват! — кричали ему. А Миюки всё пробиралась дальше, усиленно работая локтями и стараясь удержать при себе пакет с формой и подсумками, который у неё ненавязчиво силились отобрать в общем кипучем движении особенно предприимчивые, награждённые ловкими руками личности без совести. — Заходите! Посмотрите на величайшее огненное шоу в огненной деревне! — кричал длинноногий верзила-зазывала, стоявший у шатра, на кончике которого вертелся полыхающий флюгер. «И как только Хокаге разрешил организовать подобное? — задалась вопросом Миюки. — А главное, когда все эти фокусники успели приехать? Я готова поклясться, что они не из деревни: я их не помню, да и выговор у них очень странный… зачем было их сюда приглашать, когда и так кругом одни опасности? Ведь каждого не проверишь… не ко всем залезешь в душу, не у каждого сумеешь прочесть его мысли…» — Посмотрите: толкователь змеиного языка! — бессовестно орал другой зазывала, тоже высокий, но безбожно толстый и похожий оттого на громадную бочку с ручками и ножками сосисками. — Где вы ещё такое увидите, а? Скорее, подходите, змеи устают и говорят всё меньше интересного! Миюки задержалась у шатра, по привычке поднося руку ко рту и впиваясь зубами в обтрёпанный ноготь. Зазывала тотчас же обратил на неё своё внимание, очевидно, сочтя наиболее лёгкой добычей, и резво развернулся к ней, пошире расставляя руки, будто бы он понимал, что девочка вот-вот сбежит, и собрался ловить её. — Юная госпожа, — в голосе зазывалы зазвучал бархат. — Пойдёмте со мной… я готов показать Вам этих змей куда ближе… Испуганная блеском в глазах своего собеседника и его близостью, Миюки как можно скорее отшатнулась и предостерегающе выставила перед собой сжатые кулаки. — Нет, спасибо, — протараторила она, — спасибо, не нужно! — Но ведь Вы даже не взглянули!.. Игнорируя отчаяние, резко сменившее бархат в голосе зазывалы, Миюки повернулась и со всех ног бросилась бежать. Перед нею, со всех сторон, то и дело вырастали новые шатры, но Миюки успешно избегала любых столкновений с их упругими парусиновыми стенами, даже если ей приходилось нырять в гущу кипящей, гудящей и гогочущей толпы и неуклюже дёргаться там, распихивая локтями всех мешающих. «Чёртова площадь, — вертелось у неё в разгорячённом мозгу, — я должна найти площадь!» Проехала, скрипя и переваливаясь с одного боку на другой, гигантская и неуклюжая, словно жук, повозка. Миюки чудом удалось вывернуться, не попав под колёса: она слышала, как с завистливым восхищением ахнули мальчишки, активно пожиравшие сладкую вату у неё за спиной. Наверное, она была первым шиноби, которого они увидели вблизи, и потому показалась им невероятной, точно какая-нибудь богиня. На самом деле, хотя в Конохе было не слишком много народу, гражданские и ниндзя пересекались редко. Ещё с тех незапамятных времён, когда энтузиаст Шодай привёл свой клан, клан Учиха и некоторые другие в глухие леса, к скале, где было решено воздвигнуть деревню, повелось, что две категории жителей не мешают делам друг друга. Периодически, конечно, и та, и другая сторона пытались нарушить хрупкое равновесие — и за тем, чтобы такие попытки не увенчались успехом, бдительно следили Хокаге и глава совета мудрецов. Браки между простыми сельчанами и ниндзя были редки, да и дружеские связи — тоже. Слишком разными были миры, в которых вращались представители этих групп: в одном царствовали мир, стабильность и спокойствие, другой же был переполнен болью, кровью, страхом, страданиями и смертями. Война, не утихавшая между шиноби, вносила свои жуткие коррективы и в безоблачное существование гражданских — но слишком редко. Раны, конечно, долго затягивались, и всё же Миюки ещё не довелось увидеть ни одного простого сельчанина или сельчанку в списке коноховских героев — даже тех, кто отличился, защищая собственные дома от вторжения. Гражданские всегда прятались, если приближалась буря, и девочка знала, что не может их в этом винить: едва ли необученные люди могли составить серьёзную конкуренцию опытным, безжалостным шиноби, — и всё-таки временами она ловила себя на том, что поглядывает на тех, кто не носит хитай-ате с символом Конохи, с высокомерным отчуждением и даже презрением. Ей хотелось бы как-то изменить собственные чувства — но не получалось. Временами она даже завидовала. Завидовала спокойной и предсказуемой жизни, которая ожидала большинство окружающих её девушек в цветастых кимоно, парней, с гоготом подкатывающих тяжёлые бочки к центру площади, стариков, сидящих на каменных ступеньках у фонтана, старушек, мечтательно глядящих в небо. Совсем скоро, стоит лишь стемнеть, глава совета мудрецов объявит конкурс красоты. Молодые люди обоих полов, которые получат максимальное количество голосов, наденут огромные причудливые венки, что именно для них плели сегодня целый день, не отдыхая, наиболее искусные девочки, встанут у корней знаменитого дерева и, взявшись за руки, прокричат: «Услышь нас, мать-земля!» В следующее мгновение выбранные жеребьёвкой дети схватятся за рычаги, навалятся на те всем своим весом — и в небо полетят, перекрещиваясь друг с другом, блестящие, будто звёзды, хвосты фейерверков. Одна полоса уляжется на вторую, вторая смешается с третьей — и вскоре вся Коноха осветится так, как будто бы солнце не уходило за горизонт, и все фонари разом погаснут. В течение тех трёх минут, что свечение будет угасать, никто не тронется с места, но потом… Пока быстро сменяют друг друга минуты — а всего их отведено десять — парни и девушки, не стесняясь, станут обниматься, целоваться и даже убегать в кусты, прятаться там и после ворочаться так, что затрещат едва опушившиеся набухшими почками ветки. Сегодня никто не имеет права их осуждать: их естественное желание — желание самой Земли, которая также жаждет оплодотворения. Ну, а потом зажгутся разом погасшие фонари, растрёпанная, раскрасневшаяся молодёжь вернётся на свои места, и самая красивая девушка в громадном венке звонким голосом, режущим тишину, объявит: «Танцуем!» И все пустятся в пляс: старик — с малышкой, старуха — под руку с обаятельным юношей, полная дама прижмётся к худому, плоскому мужчине, а низенький кавалер изо всех сил постарается не оплошать перед высокой партнёршей. Дети схватятся за руки, беспорядочные хороводы приведут в смятение весь лагерь празднующих — и ещё долго будут его будоражить, до разгара ночи. В три часа слово возьмёт красивейший юноша и пригласит всех жителей и гостей Конохи к столу — правда, он к тому времени наверняка уже будет полупустым, ибо не танцующие и не обнимающиеся в кустах люди не станут упускать возможность полакомиться. Нетронутым останется лишь центральный стол: мимо стерегущих его старух не умудрился пройти ещё ни один ловкач. Пиршества, сопровождаемые песнями, продлятся до рассвета, а на рассвете какой-нибудь ребёнок соберёт из талого снега невысокую снежную стену и с одного ловкого пинка разнесёт ту в клочья, прогоняя зиму на долгие месяцы. В течение всего праздника ни один шиноби не имел права покинуть центральную площадь. Думая об этом, Миюки уныло плелась к самой оживлённой точке площади. Кимоно мешало ей, будто бы провоцируя снять поскорее, шея ныла, а голова уже горела, болела так, словно мозг пронзили десятком тысяч раскалённых добела игл. «Ну и где они могут быть? — мрачно размышляла девочка, стараясь заметить своих подопечных в стремительном человеческом вихре. — Надеюсь, они не обманывали меня, когда говорили, что придут на праздник, иначе я сниму с них головы, хоть они мне и заплатили… Если я буду болтаться здесь без дела, я так и не узнаю, кого пытаются выследить Кушина-сенсей и её товарищи. Скорее всего, мне запрещено им помогать, но я не слышала прямого приказа, поэтому смогу действовать, если наткнусь на преступника. Понять бы только, кто он…» — Миюки! — этот громкий, бодрый и дерзкий крик неожиданно раздался слева от неё, когда она уже собралась сворачивать от светящихся шатров к тёмной древесной громаде — искать торговцев в куче накачивающихся саке мужчин, которыми руководил приятель Госпожи Матерщинницы, едва ворочающий языком. — Миюки, дуй сюда! — О! — только и сказала она, обернувшись. — Куренай! Макото! Вы… с моими… Обе девочки мило улыбнулись и кивнули. Как и Миюки, они облачились в традиционные одежды, которые, очевидно, нисколько их не стесняли: Куренай казалась почти взрослой в своём парадном халате, который изящно обвивал её тонкую, но уже развившуюся фигуру. Макото казалась на удивление хрупкой и нежной, и это впечатление не портили даже красные, шершавые и грубые, как у большинства шиноби, ладони, что девочка стыдливо пыталась спрятать в широких рукавах. Миюки неожиданно почувствовала себя корявым пнём в окружении тонких берёзок и поспешно переключила внимание на своих заказчиков. Те сгрудились у шеста неприметной палатки, светившейся ровным сиреневым цветом, словно уже сейчас ожидали нападения. Предводитель группы таращился на Миюки как на отъявленнейшую преступницу, но ей, хоть она и осознавала свою вину, совсем не хотелось оправдываться. — За это время, — старший из торговцев важно качнул головой, — нам двести раз могли глотки перерезать, Учиха-чан. Уменьшительный суффикс «-чан» разозлил Миюки так, что она едва было не сорвалась: терпение её и так порядком истощилось за сегодняшний безумный день. Сквозь зубы девочка поправила: — Меня зовут Миюки. Будьте добры, оставайтесь со мной так же вежливы, как и я — с Вами. — Я не считаю проявлением вежливости прямое уклонение от своих обязанностей, — процедил торговец. — Вы обещали сопровождать и охранять нас в течение всего праздника. Мы говорили Вам, по каким причинам мы боимся оставаться в одиночестве. На щеках Куренай, обеспокоенно наблюдавшей за назревающей ссорой, выступил румянец. Макото прекратила одёргивать рукава в попытке скрыть кончики пальцев и торопливо оттащила подругу в сторону, наспех поклонившись Миюки и её заказчикам, которые уже и не думали смотреть по сторонам. — Простите, но мы, пожалуй, отойдём ненадолго… ведь ты справишься без нас, Миюки? Девочка наградила Макото оскорблённым взглядом, полным всерьёз задетой гордости, и Макото тут же отступила. Миюки вновь повернулась к торговцам: те обступили её со всех сторон, будто собираясь задушить и открутить голову одновременно. — Успокойтесь, — произнесла она медленно, — мои подруги защищали вас по моему приказу. — Хорошо защищали, — фыркнул неугомонный предводитель, — в кимоно весьма легко наносить удары и уклоняться от них, не правда ли, Миюки… сан? У девочки дёрнулась верхняя губа. — Вы мало что знаете о способностях шиноби, — стараясь сохранять максимально спокойный, выдержанный ледяной тон, произнесла она, не отрывая взгляда от слегка мерцающих тёмных глаз предводителя, посаженных так глубоко в череп, что казалось, будто бы их туда вогнали одним мощным ударом. — Уж поверьте, — вмешался в спор другой торговец, самый юный и молчаливый, что любил следовать замыкающим в любой процессии и следить, что говорят остальные, с особенным непроницаемым выражением лица, — мы о шиноби знаем с той стороны, с которой должны — и уж получше Вашего. Вам ведь не приходилось от них спасаться, рискуя и своей жизнью, и жизнью товарища, понимая, что любые усилия бесполезны, терять дорогих людей одного за другим… Миюки резко помотала головой и мрачно взглянула на собеседника. — Приходилось, — коротко ответила она. — И не раз. — Шиноби, который потерял дорогих ему людей? — фыркнул предводитель, подбочениваясь. — И не одного дорогого человека? Разве можно такому доверять? Миюки обдало холодом. Сейчас ей казалось, что вся её сила, вся её злоба и вся её боль сжались в какой-то тугой, резко пульсирующий узел в центре груди, и её снедало отчаянное желание размахнуться, ударить собственного заказчика, а потом забраться сверху и колотить его по лицу, выбивая ему зубы и глаза, ломая скулы и выдирая волосы вместе с кусками кожи, чтобы он никогда больше не посмел произнести подобное. Однако она сдержалась — хотя руки её, вытянутые вдоль боков, и дрогнули. — Я — тот шиноби, которому вы доверили свои жизни, — отчеканила она, — если бы вам действительно они были дороги, вы бы потрудились проверить моё личное дело: уверяю, там есть вся необходимая информация обо мне. Если вас не устраивает моя история — идите, ищите себе другого защитника. Сомневаюсь, что вы найдёте того, кто не потерял бы ни единого товарища. Я имею ранг токубецу-джоунина, моё положение не обязывает меня носиться за вами и уговаривать воспользоваться моими услугами. У вас есть выбор. Мы заключили договор и можем его расторгнуть, если вы не устроены, но я не обязана возвращать вам свой аванс или помогать с поиском подходящих охранников. Наступило молчание. В тишине, что тяжко опустилась на них, будто бы крышка гроба, особенно хорошо был слышен противный шум празднующей толпы. Радостные люди, привлечённые на центральную площадь, проносились так близко к ним, что порой сталкивались рукавами, и всё же Миюки не прекращало казаться, будто бы её и беззаботный народ разделяет непреодолимая каменная стена, от которой веет замогильным холодом. Предводитель осмотрелся, вытянув жилистую шею, скользнул взглядом по цветочной арке, которую возвёл клан Яманака в честь праздника плодородия, и затем вновь сконцентрировал всё своё внимание на Миюки. — Мы были знакомы с Вашей историей, — наконец, промолвил он, — и не передумали принимать Вашу помощь. Девочка скептически изогнула бровь. — Тогда к чему Вы затеяли этот бессмысленный спор? — Мы не можем доверять опаздывающему человеку. Как велика ни была бы Ваша сила, она не сумеет защитить нас на расстоянии, Миюки… сан, — хмыкнул третий член группы, коренастый рыжий мужчина с прищуренными лисьими глазами. — Я здесь, — утомлённо повторила девочка, — а вы живы. С вами ничего не могло произойти в моё отсутствие и не произойдёт, я готова поклясться своей жизнью. Но прежде, чем приступить к исполнению своих обязанностей, я должна уточнить, от кого именно мне предстоит вас защищать. Если бы ваш враг был не слишком опасен, вы не остановили бы свой выбор на токубецу-джоунине из клана с величайшим додзюцу в мире шиноби. К тому же, вы не были бы так обеспокоены, находясь в сердце деревни, где вас окружают дружески настроенные ниндзя. Итак, кто вас преследует, зачем и когда у вас возникли ваши проблемы? Я должна знать всё, — обведя торговцев пристальным твёрдым взглядом, Миюки негромко повторила: — Всё. Юноша поднял руку и почесал в затылке. Впервые у него сделался озабоченный, усталый и даже немного растерянный вид, будто бы он не имел представления, как следует отвечать на такой простой вопрос. — Знаете, Миюки-сан, — промолвил он, — мы вообще не представляем, кому мы могли понадобиться, но точно знаем, что все наши последние неприятности случаются неспроста. — Какие именно неприятности? — уточнила девочка. — Вы говорили о преследованиях, пропадающих товарах, о попытках убить вас, которые оканчивались провалами по счастливому стечению обстоятельств… и ни единого конкретного показания. — Я дам конкретные показания, — вздохнул юноша, — правда, не думаю, что они вам помогут. Всё началось, когда наша гильдия выиграла право распространять свои товары и дальше на юго-восток. Никто не мог добиться такого разрешения от правителя, даже более известные цеха и объединения, но мы с товарищами смогли. И с тех пор начались наши проблемы. — На нашей родине гончарное ремесло — дело прибыльное, — в голосе коренастого зазвучала горечь, — и нам так много людей завидовало, что мы даже представить себе не можем, кто именно решил избавиться от нас. Одно лишь мы знаем точно: у нас не паранойя, мы не пытаемся разозлить Вас, Миюки-сан, мы действительно находимся в ужасной опасности. — На следующую же неделю после получения разрешения я проснулся от грохота стёкол на нижнем этаже, — добавил предводитель, — это моя жена случайно врезалась в сёдзё, и мне пришлось подбирать осколки, так как она сильно порезалась. Она никогда прежде не бывала такой неуклюжей… да ещё и сказала мне, что её тело ей как будто не повиновалось. Оно было… чужим и вялым. Если бы я не поспел вовремя, она могла бы перерезать себе горло об осколки, застрявшие в проёме. И, когда я поднялся наверх и стал собирать её вещи, я… в общем, меня чудо спасло: я наклонился, и прямо над моей головой пролетел кинжал, а через мгновение раздался взрыв. В меня швырнуло шкафом, и я его чуть-чуть задержал руками, чтобы не расплющиться в лепёшку. Пока я лежал там, под обломками, приходил в себя, набежали мои соседи, друзья, откопали меня и отправили в больницу к жене. Но, стоило оттуда выписаться, как проблемы и несчастья начались снова. Моя жена умерла, когда выпила чай из моего бокала, к которому я не успел прикоснуться, — в голосе мужчины зазвучало отчаяние, — и тогда мне стало ясно, что дальше тянуть нельзя. Я хочу не только обезопасить себя, но и отомстить за неё. Меня не волнует, кто решился на такое, у меня осталось лишь одно желание… посмотреть в глаза. Просто посмотреть в глаза тому, кто это сделал. — Не думаю, что это лучший вариант, — тихо промолвила Миюки, — Вашим устранением занимается профессионал. Для него его дела не грехи, а всего лишь работа. Он не почувствует никаких угрызений совести… поверьте. — Вы говорите так потому, что выполняли похожие миссии, Миюки-сан? — осведомился юноша, кинув на неё быстрый взгляд. Миюки отрицательно покачала головой. — Нет. Но я могла бы взять такой заказ. Для шиноби убийство — всего лишь способ заработать, и неважно, какие чувства движут заказчиком. Мы продаём свои умения так же, как вы продаёте свои таланты — и только. Предводитель, склонив голову, пробурчал себе под нос: — Именно поэтому мы и ненавидим шиноби: их беспринципность и кровожадность всегда были нам отвратительны. — Но сейчас вы пользуетесь моими услугами, — непримиримо заметила Миюки, — и поэтому я не вижу смысла в выяснении отношений. От меня сейчас зависят ваши жизни — на вашем месте я не стала бы проявлять такую невежливость. Да, на кону большие деньги, но я не согласна терпеть неуважение в свой адрес. — Мы знаем, — торопливо сказал юноша, — и поэтому обращаемся к Вам за помощью вторично. Не отходите от нас больше. Миюки нахмурилась: тревога, звеневшая в голосе молодого человека, была куда более глубокой, чем он хотел показать, словно бы у него имелись и какие-то свои, личные, причины опасаться за свою жизнь. «Так дело не пойдёт, — обеспокоенно подумала девочка, — пока они скрытничают со мной, мне в жизни не добиться от них всей правды, а без этого знания я не смогу оказать должное сопротивление, так как не буду в полной мере подготовлена. Но ведь они этого не поймут, — Миюки с горечью взглянула на торговцев, которые, сочтя разговор оконченным, тотчас же сгрудились у палатки иноземных заклинателей змей и стали что-то обсуждать ворчливыми низкими голосами. — Они ненавидят шиноби… что ж, после всего, что происходило в последние несколько лет, я и не сумею их в этом упрекнуть. Но они могли бы хоть…» — Это что, ты? — от звуков радостного голоса, раздавшегося в стороне выхода к центральной площади, Миюки вздрогнула всем телом и поспешно перекрестила руки на груди, как будто бы это сумело бы спасти её от надвигающегося разоблачения. — Миюки! Миюки, сто лет не виделись! Смотри, кого я с собой приволок! Обречённо вздохнув, девочка повернулась на источник шума. Прокладывая себе дорогу с помощью локтей, пинков и своей жуткой маньяческой улыбки, к ней приближался Майто Гай. В отличие от многих шиноби, которые пришли сегодня на праздник, Гай не утрудил себя надеванием парадного костюма и притопал в своём неизменном зелёном комбинезоне, дополненном на сей раз короткой белой курточкой с металлической застёжкой посередине груди: очевидно, курточка должна была претендовать на звание элемента выходного наряда, но, к сожалению, со своей ролью она справлялась из рук вон плохо, и потому Гай выглядел ещё более глупо и неуместно, чем обычно. Рядом с ним тащился, устало вздыхая, отдалённо знакомый Миюки человек: высокий, худощавый, со спрятанными в глубокие карманы руками, он напоминал сложенную пополам полоску бумаги. И лицо его — большую половину лица — скрывала низко надвинутая широкополая шляпа кремового оттенка, изрядно помявшаяся в бешеной толкучке. — Пог… погонщик… — пробормотала Миюки. — Гай… «Куда от них сбежать?» — выстрелила огненная мысль в её мозгу. Пока она мялась на месте, придумывая, как половчее выкрутиться и умчаться прочь, прихватив с собой и заказчиков, Гай и погонщик уже очутились рядом. Не составив себе труда обменяться приветствиями, Майто сразу же панибратски ухватил её за локоть, притиснул к себе и стал ерошить ей волосы, убранные в сложную причёску, с воплями: — Чёрт возьми, а я сначала подумал, что это просто какая-то карнавальная девушка! Миюки, представляешь, я тебя даже и не узнал с первого взгляда! А потом смотрю-смотрю на тебя, и до меня доходит: так это же моя подруга! Рядом этот тип нарисовался, — Гай ткнул пальцем в сторону погонщика, который молча наблюдал за ними из-под полей шляпы, — и говорит, мол, это не ты и я идиот. Но я-то знаю, как ты выглядишь, в отличие от него, вот и пошёл к тебе сразу, поболтать, обсудить этот праздник идиотский… никогда столько народу на нём не было, а охрана!.. Слушай, Миюки, ты, случаем, ничего не знаешь об этом? Кого ни спрашивал — все молчат… Девочка отрицательно покачала головой. — Так много стражников… скорее всего, выставили, чтобы сдержать толпу. Ты ведь сам сказал: народу куда больше, чем это обычно бывает. Мало ли, что люди могут выкинуть… Гай сосредоточенно сдвинул брови и покачал головой, принимая такой умный вид, какой он только мог изобразить, и важно подтвердил: — Да, это так, но мне всё равно как-то… тревожно… Не знаю, почему… назови это чутьём, инстинктами, чем угодно, но мне кажется, всё далеко не так просто, как кажется. Миюки ограничилась лишь неопределённым хмыканьем: она всем сердцем хотела бы рассказать Гаю правду о своих подозрениях, о своих тревогах, о предположениях, которые выстроила, пока добиралась сюда — но не могла. Её останавливало не только предчувствие, что так делать нельзя, но и присутствие поблизости погонщика. Он вовсю болтал с какой-то длинноволосой кудрявой танцовщицей с золотыми браслетами на ногах, которая выскользнула из палатки заклинателя, смеялся и водил указательным пальцем по впалому животу девушки, против чего та совсем не протестовала, и явно не прислушивался к разговору посторонних для него шиноби — но Миюки ему не верила. «Это спектакль, — твердила она про себя, — спектакль одного актёра. Он хочет убедить нас, что он не слушает, но я знаю, что это не так. Чего он добивается? И добивается ли вообще? Может, я уже так разнервничалась, что утеряла чутьё и в каждом встречном вижу врага или недоброжелателя? Как же я хочу, чтобы этот праздник поскорее закончился!» Но праздник лишь начинался: ещё далеко не все гуляки успели подтянуться к месту торжества. Миюки слабо помнила, как она уголками губ улыбалась Гаю, чтобы убедить его в своей искренности, кивала и притворялась, что сама не представляет, из-за чего площадь так строго охраняется ныне, желала ему отлично повеселиться и старательно загораживала собой спорящих торговцев, молясь, лишь бы те не стали вмешиваться в беседу и выдавать их тайну. Ей было и неуютно, и страшно, и стыдно, она нервничала и едва удерживалась, чтобы не накричать на Гая. Хоть тот и был толстокожим, он, очевидно, понял, как нелегко ей с ним общаться сейчас, и после нескольких минут бестолковой болтовни о тренировках вдруг завопил: — Кажется, я вижу его! Миюки-чан, прости, но я должен его… Какаши, мой вечный соперник! Стоять! — Но ведь там нет никакого… Издав воинственный вопль, Гай круто повернулся и кинулся в самую гущу волнующейся толпы, интенсивно работая руками. Миюки потерянно осмотрелась: нигде в море колышущихся человеческих голов она не замечала знакомой встрёпанной пепельной шевелюры Какаши, и ей оставалось лишь гадать, в действительности тот прошёл мимо, или Гай в кои-то веки успешно соврал. Ощутив мягкое прикосновение чьей-то тёплой ладони к своей талии, Миюки инстинктивно развернулась и ударила нахала кулаком в живот, даже не сообразив поначалу, кто перед нею. Это был погонщик: склонивший голову ещё ниже обычного, одной рукой он всё ещё держался за талию девочки, другую прижимал к своему солнечному сплетению. Та часть его лица, что виднелась из-под полей шляпы, была бледной и отображала мучительнейшее страдание. — Только хотел сделать тебе комплимент… назвать красивой, — прохрипел он, — женственной. Но сейчас уже передумал. Миюки вздрогнула, сообразив, что всё ещё не убрала свой карающий кулак, и торопливо отстранилась, сбрасывая приятно тёплую ладонь погонщика со своей талии. — Нечего! — огрызнулась она. — Что ты здесь вообще делаешь? — Пришёл на праздник, — с трудом выпрямившись, погонщик ухмыльнулся, — разве нельзя? — Лучше бы ты развлекался где-то подальше от меня, — искренне сказала Миюки. — Не находишь? — А ты занята? — нагло поинтересовался погонщик. — Ведь так? — Вовсе нет, — неприступно пробурчала девочка, снова краснея, — но я не хочу, чтобы ты крутился около меня и продолжал бесить этими своими… выходками! — Я думал, что девушке понравится такой знак внимания. Все, кого я успел тут встретить, были довольны. Не знал, что с тобой… «Так он целую толпу успел потрогать этими руками… а может, и не только потрогать…» — полная отвращения мысль скрутила Миюки, словно старую тряпку, и она поспешно отшатнулась от погонщика, выставляя перед собой боевой блок на случай, если он попробует коснуться её снова. Сейчас ей казалось, что на неё налипла толстым слоем грязь, и кожа там, где совсем недавно лежала ладонь погонщика, словно горела. — Я не девушка! — опрометчиво выкрикнула Миюки. — Я куноичи! — Хм-м… — юноша только фыркнул с таким скепсисом, что она снова вспыхнула, не успев прийти в себя. — Очевидно, я должен сделать из этого признания какие-то выводы, но мне даже думать не хочется, какие. — Развлекайся подальше от нас, — сурово промолвила Миюки. Хоть лицо погонщика и пряталось под полями шляпы, она была уверена, что глядит он на неё с ироничной усмешкой. Ненависть, злость и какое-то щемящее тоскливое чувство боролись в её душе, пока она смотрела, как погонщик, пожимая плечами, разворачивается и ловко ловит за плечи ту самую танцовщицу в звенящих браслетах. — Пойдём со мной, — мягко промолвил он, и девушка, хихикнув, наклонила голову в знак согласия. Миюки провожала удаляющуюся парочку злобным взглядом. Торговцы всё ещё находились поблизости и оживлённо спорили с озабоченными лицами, также рядом держались Куренай и Макото: их обеспокоенные взгляды всё ещё скользили по Миюки с регулярными интервалами во времени, как будто девочки опасались, что она вот-вот развернётся, схватит заказчиков в охапку и куда-нибудь сбежит. Лицо Куренай выражало глубокую тревогу: она часто моргала, кусала губы и хмурила брови, а её белые напряжённые пальцы плотно сплетались друг с другом в замок. Именно она подошла к Миюки первой, оставив Макото позади, тронула за плечо и тихо сказала: — Анко пропала. Миюки сдержала первый тревожный порыв, едва было не заставивший её развернуться к Куренай лицом и схватить за плечи. В толпе ей было неуютно: она не могла следить за торговцами так тщательно, как хотела бы, и одновременно с этим её не покидало ощущение, что за нею наблюдает кто-то ещё. Вычислить шпиона было невозможно, хоть она и могла предположить с большой долей вероятности, откуда именно на неё глядят: толпа была многолика, многозвучна и потому совершенно не идентифицируема, не разложима на отдельные составляющие. — Как пропала? — хрипло спросила девочка. — Когда? Куда? — Когда, не знаем, — тихо промолвила Куренай и опять закусила губу, — мы её уже очень давно не видели. Она ходила на миссии… вроде бы… но мы никогда не видели её на улицах или полигонах. А потом Хокаге-сама попросил Макото навестить Анко и узнать, почему она не явилась взять новую миссию, мы пошли… и Анко не было дома. Причём такое ощущение, что она уже давно пропала. Мы обратились за помощью к Орочимару-саме, а он очень спокойно предложил нам поискать её тут, на празднике… мол, Анко могла просто наплевать на задание и убежать веселиться: вот такая она безбашенная. Не знаю, Миюки… мне кажется, что он нам солгал… Анко безалаберная, конечно, но она никогда не стала бы делать выбор в пользу развлечения вместо важного задания. — Вы ходили к Хокаге? Куренай горестно покачала головой. — Мы пробовали, но в резиденцию сейчас не пробиться. Тогда Макото предложила сходить к старейшинам, и нас даже приняли у господина Данзо, но он не сказал ничего определённого. Он пообещал найти Анко и рассказать сандайме обо всём, что случилось, однако я всё равно беспокоюсь. Данзо-сама занятой человек, едва ли у него быстро дойдут руки до ниндзя такого уровня, как Анко, особенно во время праздника, когда каждый человек на счету… И всё же… ты ведь знаешь, что того похитителя детей по-прежнему не поймали, так? Миюки насторожилась. — Откуда ты об этом знаешь? — Папа сказал, — честно призналась Куренай, — и предостерёг меня от всяких глупостей, велел нигде не появляться в одиночестве. После того, как этот преступник смог одолеть чуунина… мне правда стало страшновато. И когда Анко пропала, то я в первую очередь подумала, что она может стать следующей жертвой. Миюки нахмурилась, потирая скрещенными пальцами переносицу. Ей казалось, что в середину её лба вбивают невидимый раскалённый гвоздь, а сердце, застрявшее где-то на пути к горлу, обдаёт волной чудовищного жара. «Одна проблема валится на нас за другой, — встревоженно подумала она, — странный преступник внутри Конохи, пропадающие дети, Анко, которая тоже куда-то исчезла, заказ этих горшечников, что сами не понимают, кто их преследует… да ещё и фестиваль, черти б его разодрали!» — Я уверена, с Анко всё в порядке, — стараясь выдерживать спокойный и уверенный тон, сказала Миюки, наконец, и заставила себя посмотреть в глаза Куренай так, как будто бы она и впрямь считала свои слова правдивыми. — Ты ведь знаешь, какая она взбалмошная. Как только этот дурацкий маскарад закончится, я найду её и заставлю извиниться перед Хокаге-самой, а также перед всеми вами, ребята, за доставленные неудобства. — Но… зачем? — удивилась Куренай. — Вы ведь не подруги и даже не боевые товарищи… — После миссии в Стране Железа — товарищи, — отрезала Миюки, стремясь как можно скорее замять неудобный разговор, — к тому же, я не знаю ни одного человека в Конохе из чуунинов, который заставил бы Анко слушаться, а токубецу и выше до неё дела нет. — Помолчав, Миюки глубоко вздохнула и затем прикусила губу: в голову к ней только что закралась гениальная идея. Крадущейся кошачьей походкой она приблизилась к застывшей на месте Куренай и уложила руку той на плечо, наклоняясь к уху. — Но, слушай, если ты боишься… — Я вовсе не боюсь! — возмутилась та, но Миюки вовремя прошептала убаюкивающим ласковым голосом: — Тш-ш, не надо врать, я ведь чувствую колебания в твоей чакре. Миюки всё ещё стояла рядом с Куренай так, что та не видела её лица, и потому нагло этим пользовалась: она даже не стала прятать нервную гримасу, неожиданно исказившую доброе и дружелюбное выражение, которое, точно маска, пристыло к её чертам. — Разве ты так умеешь? — подозрительно спросила девочка. — Конечно, — бойко солгала Миюки, — если бы я не обладала такой чувствительностью к чакре, мне не позволили бы получить ранг токубецу-джоунина. Поэтому ты не должна волноваться, Куренай: если рядом покажется враг, я его сразу вычислю. Но… но если это тебя не убедило, давай-ка вот что сделаем: ты постоишь рядом с теми ребятами, которые попросили меня проводить их на праздник, посмотришь, чтобы они не разбежались: гражданские, с ними всякое бывает, знаешь ли… — а я тем временем быстренько сбегаю в палатку и попрошу Макото помочь мне с переодеванием. — Переодеванием? — в голосе Куренай зазвучали недоверчивые нотки. — Но… во что? Ты взяла с собой форму шиноби? Зачем? «Ну вот, она, хоть и юна, но далеко не глупа, — мысленно посетовала Миюки, отступаясь от собеседницы, — что ж, поскольку я уже наврала куда больше, чем следует, отступить я права уже не имею». — На всякий случай, — обаятельная улыбка растянула губы Миюки, — в такой толчее, особенно у дерева, где наверняка сгруппируются все пьяницы, могут случиться… ужасные вещи. — Пронаблюдав за тем, как прелестные розовые щёчки Куренай слегка побледнели, она протараторила: — Но тебе не о чем беспокоиться! Сюда согнали всех умелых и опытных ниндзя, так что никто не пострадает, даже если Госпожа Матерщинница вздумает разбить пару бутылок о чью-нибудь голову. — Но… но… — Поможешь мне с наблюдением, ладно, Куренай? — наглым образом перебив растерявшуюся неопытную девочку, Миюки нырнула прочь из светового круга, что распространял повисший на верёвке зелёный фонарик, и проворно выцепила из шумящей толпы Макото — та даже не успела сообразить, что происходит и кто её, собственно говоря, таким наглым образом щупает. — Ты?.. Миюки? Когда? — только и успела выдохнуть она прежде, чем оказалась прижата к грубому фонарному столбу и полностью обездвижена. — Помоги скинуть это тряпьё, — с отвращением проговорила Миюки, глядя прямо в расширенные от ужаса, остекленевшие даже глаза Макото. — И побыстрее, я уже задыхаюсь. В действительности, как сама Миюки неплохо понимала, жарко и противно ей было вовсе не из-за многослойного наряда, плотно прилипшего к телу, как будто бы вторая кожа, и сковавшего все свободные движения — нет, её мучила толпа, сдавливавшая её с боков, словно бы собиравшаяся расплющить, её терзала не выплеснувшаяся тревога за Анко, брата, бабушку, подруг, которых она хотела бы предупредить, поделившись своими опасениями — но не имела на то права как шиноби и как здравомыслящий человек, понимающий: чем меньше Куренай и Макото будут знать, тем выше шансы на то, что они останутся невредимы, держась за спиной более опытной и умелой товарки. Её раздражал гомон и невероятно бесили дрожащие жёлтые блики, которые разлетались во все стороны, словно волшебные мотыльки, от вяло прокручивающихся вокруг своей оси фонариков. Хотя она и Макото стояли в некотором отдалении от широкой, утоптанной бесчисленным множеством прошедших по ней ног тропинки, на которую лишь слабыми отблесками падал свет, их уже несколько раз задели локтями, толкнули и даже пнули — какому-то весьма прилично напившемуся мужчине не понравилось, что у Миюки слегка оттопырен благопристойно скрытый под кимоно зад. Впрочем, ей хватило лишь одного взгляда через плечо с помощью активированного шарингана, чтобы мужчина, икнув, мгновенно протрезвел и исчез где-то в море колышущихся одежд, растрёпанных голов, разгорячённых лиц и пузатых бочек, катящихся к условному месту. — Помоги, — повторила Миюки, переведя тот самый взгляд на подругу, — и желательно бы — побыстрее, я уже не могу дышать в этом наряде. Макото медленно кивнула. Глаза её всё ещё были бестолковыми и пустыми, как будто бы у куклы в витрине магазина, так что Миюки пришлось, закатив глаза, ухватить девочку за рукав и потащить к ближайшей же палатке, внутри которой, судя по отсутствию бешеной праздничной иллюминации, никого на данный момент не было. Макото не упиралась, однако висела на руке Миюки тяжёлым, почти неподъёмным, грузом и лепетала: — Твой шаринган такой крутой, такой крутой… никогда не думала, что увижу у тебя в глазах эту силу… потрясающе! Великолепно! — Ага, — послышался неожиданно язвительный голос, от одного звука которого Миюки застыла на месте, с тревогой и неожиданно проснувшимся стыдом схватившись за края своего пояса, изрядно потрепавшегося во всеобщей сумятице. — Все, кто это видел, умирали. Ну, кажется, что так должны говорить все Учихи, когда они пробуждают своё додзюцу, а их сокомандники это обязательно с важными рожами подтверждают, чтобы соперник наклал в штаны от ужаса. Миюки уже определила, откуда исходит звук, вычленила его из миллионов разнообразных восклицаний, вскрикиваний и сердитого шипения, что издавали окружающие — и повернулась к чахлому старому дереву, в корнях которого сидел, вытянув руки поверх безвольно раскинутых ног, мрачный и нахохлившийся Ичиро. Глаза его сверкали, как у вылетевшего на охоту филина, губы слегка подёргивались, точно бы собираясь сложиться в полной знакомого сарказма усмешке. — Ты-то что здесь делаешь? — повернувшись, мрачно спросила Миюки. Ичиро развёл руками, и на губах его совершенно явственно проступила раздражающая злобная усмешка. — Пришёл на праздник, — сообщил он светским тоном, — понимаешь ли, у инвалидов тоже они бывают, хоть и не так часто, как у вас, шиноби ногастых… — С каких пор ты перестал относить себя к шиноби? — поинтересовалась Миюки. — И где твоя коляска? Где твои родители? Почему ты здесь один в таком состоянии? Ичиро сузил глаза так, что те стали напоминать злобно сверкающие щёлочки. — А что, я имею право себя к ним относить? — он скрестил руки на груди, затем откинулся назад, удобнее прижимаясь к дереву. — По-моему, теперь вполне очевидно, кто я такой. Макото зарделась, поднося руки к лицу, и сделала пару аккуратных шагов назад. — Знаете, — она мирно приподняла кверху руки, как бы сдаваясь, — я, пожалуй, тут вам только мешаться бу… — А ну, стоять! — Миюки ловко ухватила Макото за запястье прежде, чем та успела обратиться в бегство, и притянула к себе, словно вожделённую добычу. Её взгляд по-прежнему был сконцентрирован на побледневшем, искажённом злостью и досадой лице Ичиро, в особенности — на его глазах, которые блестели так, словно бы где-то внутри них давным-давно замёрзли невыплаканные слёзы. — С тобой чуть позже разберёмся. Ичиро приоткрыл глаза шире, его губы снова дёрнулись. — Вижу, ты начинаешь привыкать к своим обязанностям капитана. Я-то думал, что болтовня о твоём якобы повышении — это просто тупые слухи. Жаль, но я ошибся. — Может, хватит язвить уже? — надулась Миюки. — Я делаю то, что могу сделать, ради своих друзей, вот и всё! И тебя я тоже считаю своим другом, поэтому мне безумно стыдно, что я не сумела уберечь тебя от твоего увечья! Но не зацикливайся только на себе, Ичиро! Если ты не забыл, Иошито вообще там погиб… и… — И я должен радоваться, что выжил? — Ичиро вдруг дёрнулся, и ей даже показалось на кратчайшее мгновение, что он вот-вот встанет — но этого так и не случилось. Тяжело дыша, Ичиро неуклюже привалился спиной к шершавому древесному стволу и пробормотал: — Да кому нужна такая жизнь? Твой брат лишился глаз… спроси у него, сколько раз он с тех пор пожалел о том, что ему просто не перерезали глотку. — Я не хочу слышать ничего об этом, — резко сказала Миюки. — Я задала тебе вопрос, ясный и определённый, прежде чем ты перешёл на личности и стал кричать. Почему ты здесь один? Где твоя коляска? Я не отстану, пока не услышу ответ. Ичиро глянул на неё из-под насупленных бровей. — Какое тебе до этого дело? — буркнул он устало. — Ну, разломали мою коляску напополам, когда проверяли, какая пьяная сволочь всех сильнее в нашей деревне. — Что? — ахнула Макото, очевидно, позабыв о своём решении не вмешиваться, о чём ни пошла бы беседа, и Ичиро отрывисто кивнул. — Ну, а чему ты удивляешься? Сейчас все настолько упились, что не отличают коляски от пустых бочек. — А твоя мать? — возмутилась Миюки. — Почему твоя мать никак… — Да выгнали её всё-таки, — Ичиро отвернулся, складывая руки под грудью и задирая нос. Бледный жёлтый отсвет скатился с кончика его носа на подбородок, словно дождевая капля. — Твои соплеменники, кстати, женщина. «Снова он меня так зовёт…» — Миюки и не думала, что когда-нибудь это обращение, достаточно вежливое в устах Ичиро и заменявшее ему имя, а также любые заместительные синонимы и суффиксы, причинит ей режущую сердечную боль. — Я не слежу за всеми Учиха, — промолвила она. — Но ведь хочешь, правда же? — хмыкнул Ичиро. — У тебя на лице это написано. Кстати, думаю, это было бы неплохо. Те Учихи просто увели мать, а куда, я представления не имею. Сомневаюсь, что ей сейчас хорошо, хотя и должно бы быть: она ведь столько всего выпила. — И ты остался один? — пробормотала Миюки, едва ворочая языком. Ичиро снова пожал плечами, ещё выше поднимая голову. Очевидно, таким образом он пытался казаться независимым и гордым, настоящим сильным мужчиной, но лишь сильнее обычного смахивал на растрёпанного злого воробушка. — Что в этом удивительного? Я часто остаюсь только в своей собственной компании. Да, у меня теперь есть причины считать её наилучшей. — Может, хватит паясничать? — Кто тебе сказал, что я паясничаю, женщина? — мгновенно обозлился Ичиро. — Я рассказываю! Как только мою мать увели, я подумал, что останусь один, но мне не повезло, к сожалению. На праздник не пускают тех, кто уже пьян, но ничто не мешает здесь напиться. Собственно, трое материных товарищей до того упоролись, что забыли, кто я такой, вытряхнули меня из моей собственной коляски и потом убили её о дерево. — Выдержав мрачную паузу, Ичиро опустил голову и дрогнувшим голосом добавил: — Щепок было много. — И? — напряжённым голосом поинтересовалась Миюки. — Как ты попал сюда? Кто тебя перенёс? Ичиро долго молчал, прежде чем устало ответить: — Сам перенёсся. — Как? — ахнула Макото. Благодаря тому, что удерживавшие её руки удивлённой Миюки ослабли, а пальцы разжались, она смогла поднести ладони к лицу, дотронуться до своего рта и раскрыть глаза так широко, что они показались неуместно огромными по сравнению с ртом и крошечным красноватым носиком. — Ты… что ты сделал? — Я прополз, — угрюмо сообщил Ичиро. — Не могу сказать, что мне понравился процесс. Недолго думая, Миюки приблизилась к нему и, склонившись, положила руку на дрогнувшее, приподнявшееся угловатое плечо. В глазах Ичиро блеснуло что-то дикое, и он тут же постарался отодвинуться, едва волоча свои беспомощные, будто ватные палочки, парализованные ноги. — Ты чего такое удумала, женщина? — сердито зашипел он. — А ну, убери свои руки от моих… — Потом договоришь, — благополучно заткнула его Миюки и, повернувшись, наугад поймала за рукав первого попавшегося шиноби. Шиноби, словно назло, оказался членом клана Учиха, а потому посмотрел и на Миюки, и на отчаянно отбрыкивающегося от её помощи Ичиро, что ругался грязными словами и закусывал до крови губы, как на свежие помои, грязноватой лужицей растёкшиеся у его безукоризненно чистых новеньких сандалий. Миюки, тем не менее, имела достаточно хороший опыт общения с соплеменниками, чтобы выработать правильную стратегию поведения в их отношении: не дав Учихе взять инициативу на себя и начать разговор, она подхватила Ичиро на руки со всей возможной бережностью и вытянула перед собой. — Доставь его к нему домой. Адрес он сам тебе скажет. — Что-о?! — Ичиро тут же принялся извиваться, когда слегка удивлённый Учиха машинально принял опустившуюся на его плечо тяжесть. — Не буду я ему ничего говорить! А ну поставь меня на место! Чего раскомандовалась, женщина?! Я тебе не плюшевая игрушка! Вы меня вообще слышите?! Отпустите? — Это… — Учиха аккуратно, словно бы боясь подцепить от брыкающегося на его плече Ичиро, указал в сторону последнего пальцем, — что такое? — Сын Госпожи Матерщинницы, — коротко пояснила Миюки. — К ней в берлогу и тащи, заодно завтра напомнишь всей весёлой компании о том, что они забыли сына на празднике, а какие-то пьяные сволочи разбили его инвалидную коляску. — С чего ты взяла, что я стану этим заниматься? — в глазах Учихи заблестел шаринган. — Звание токубецу не даёт тебе права мне приказывать. Высоко заберёшься — потом… — Да, будет больно падать, — спокойно подтвердила Миюки, — я знаю. Но ты просто обязан отнести Ичиро домой, потому что ты здесь, судя по твоей форме, при исполнении. Учихи обязались также охранять площадь, и сам факт того, что у Ичиро разбита коляска, без которой он не в силах передвигаться — крупное пятно на твоей репутации, ведь ты допустил правонарушение на своей территории. А если это не твоя территория, — быстро сказала она, предупреждая ответный выпад, — тогда какого чёрта ты ошиваешься здесь, оставив свой пост без наблюдения? Я тоже Учиха, и я не хочу, чтобы о нас говорили, будто мы следим за порядком через заднее отверстие, вот почему я прошу и требую позаботиться о моём товарище. Ичиро всё ещё активно протестовал, его лицо стало красным, потным и злобным. — Поставь… отпусти… я дождусь брата! — вопил он таким громким голосом, что на его вопли стали оборачиваться, выплывая из состояния мягкой эйфории, многие прохожие. — У тебя, что, уши на заднице растут? Так я туда покричу! — Не слушай его, — спокойно продолжала инструктаж Миюки, — и просто неси. А дальше пусть сами разбираются… -… только бы нас не касалось, — безэмоционально добавил Учиха. Поправив соскользнувшего с его плеча Ичиро, как мешок с картошкой, он повернулся и твёрдой поступью направился к выходу с площади. Миюки была уверена: даже посреди праздничного столпотворения одежда с клановой символикой и особая тёмная, давящая аура, окутывавшая всех представителей Учиха, прокладывали ему дорогу. На секунду она задумалась: а как её ауру ощущают те, кто находится рядом с ней? Те, с кем она близка? «Неужели… точно так же, как и я чувствую ауру своих соклановцев?» — спросила себя девочка, и от этой мысли ей стало немного грустно. Глядя на плотно сомкнувшиеся ряды толпы в том направлении, которое выбрал постовой, она почему-то испытывала странную смесь стыда и сожаления: как будто некое чувство шептало ей, что она поступила неправильно. Правда, Миюки не могла сообразить, в чём крылась её ошибка. — Скорее, палатку могут занять! — прерывая её размышления, заорала Макото и тотчас же схватила Миюки за руку, впихивая её под плотный парусиновый купол. Едва очутившись в полной темноте и каком-то сухом тепле, наполнявшем палатку, Миюки почувствовала ловкие руки подруги на своём теле. Макото уверенно разоблачала её, стаскивая один слой одежды за другим, разрушала усердно сконструированную Кушиной-сенсеем причёску и молчала. Зная, что Макото не отличается особенной любовью к продолжительным беседам, которые можно было окрестить пустыми с точки зрения Учиха или вообще любых скрытных людей, Миюки, тем не менее, чувствовала некоторую тревожность, натянутость в этом молчании. Хуже всего было то, что она понимала, чем именно вызвана молчаливость Макото. «Это всё из-за Анко…» Мысли о пропавшей девочке тоже не давали Миюки покоя. Она даже не заметила, что замёрзла, пока Макото не попросила у неё пакет со сменной одеждой с помощью одного лишь жеста и не протянула толстую тёмную водолазку, которая отлично предохраняла от холода и появления заметных кровавых пятен. Миюки машинально просунула руки в рукава и, усевшись на холодный пол, стала торопливо натягивать штаны: там, снаружи, стало ещё шумнее, хотя, казалось, повысить уровень громкости было попросту невозможно, и раздалось несколько залпов салюта. — Поторапливайся, — сказала Макото, запихивая шпильки, вытащенные из волосы Миюки, в карманы снятого кимоно. За её спиной как будто взорвался сонм сиреневых всполохов, и палатка ненадолго озарилась загадочным сумеречным светом, — тебе ведь надо пройти к своим заказчикам… -… просто моим клиентам, — внесла несущественную поправку Миюки, — чужаки совсем ничего не понимают в Конохе, особенно когда здесь праздничный шум, сама знаешь… Макото отвернулась и отрывисто кивнула. — Иногда, — тихо сказала она, — я и сама осознаю, что не имею представления о том, в какой деревне я живу. И я не знаю, кому верить. Миюки ненадолго замерла, не подтянув штаны в достаточной мере, и устремила на Макото полный подозрения взгляд. — Ты… узнала что-то новое об Анко? — напряжённо спросила она. — Если бы это было так, я была бы спокойнее, — усмехнулась Макото в ответ, — я волнуюсь именно потому, что действительно не понимаю, к чему все эти меры предосторожности, но предчувствую беду и стараюсь установить хотя бы то направление движения, которое она выберет. — Поверь, это невозможно, — мягко сказала Миюки, стараясь скрыть взволнованную дрожь голоса. — Тебе не стоит переживать: в любом случае твои товарищи тебя защитят. — А кто будет защищать их? — прямо спросила Макото, повернувшись. В её глазах горели гнев и тревога, заметные даже в полутьме палатки. — Анко наверняка тоже рассчитывала на нас, прежде чем пропала, но ведь никто не явился к ней на выручку, понимаешь? Никто… — Мы ещё не знаем, всё ли на самом деле так серьёзно, как вы с Куренай себе надумали, — Миюки сделала очень строгое лицо, — так что давай не плодить панику без повода, ладно? Ты пришла на праздник, чтобы веселиться — вот и веселись, пока тебя не повысили в ранге и не лишили такой возможности. У шиноби не столь много праздников, чтобы ими разбрасываться. — Но если поступать так, как велишь ты, то вскоре их не с кем будет отмечать! — резко сказала Макото и, повернувшись, вышла из палатки: в пылу раздражения она совсем позабыла, что оставила Миюки стоять напротив входа в наполовину натянутых штанах и задранной до уровня едва наметившейся груди водолазке. Впрочем, тех зрителей, что стояли вблизи входа, так увлекли праздничные фейерверки, что оплошность Макото осталась незамеченной — однако Миюки не удалось избавиться от сковывающего чувства незащищённости даже пятнадцать минут спустя, когда она, преодолев сутолоку и толчею, сумела найти своих заказчиков под охраной Куренай. Макото рядом не наблюдалось, и её отсутствие вызывало у Миюки тревогу. «Надеюсь, эта дура всё же не пошла искать Анко самостоятельно, — подумала она, одёргивая водолазку и засовывая несколько сенбонов поглубже в карман штанов: ещё не настало время показывать их и, возможно, давать преступнику повод забеспокоиться. — Она может, она очень ответственная… И она попросту не осознаёт реальных размеров опасности. Она думает, что самый страшный её враг — это тот похититель детей, а вот я просто уверена, что, помимо него, здесь могут бродить куда более жуткие личности…» Отшвырнув с дороги брошенный кем-то раздавленный цветок, Миюки чудом увернулась от громадного стола: несколько крепко сбитых парней откровенно нетрезвого вида несли его над своими головами, картинно напрягая внушительные бицепсы, и одаривали улыбками махавших им гражданских девушек в цветастых кимоно и разлетающихся платьях. У противоположной стороны дороги Миюки заметила и несколько шиноби: это были девушки из отряда со специализацией на фуиндзюцу, которым предводительствовала Кушина-сенсей: сощурив глаза, они отслеживали каждого подозрительного человека в толпе, и оттого создавалось впечатление, будто они в самом деле всевидящи. Миюки, однако, была уверена, что это далеко не так: ведь и она, стоя в карауле, не могла подметить всякое движение, она не имела физической возможности отследить колыхнувшуюся травинку, слабое дуновение ветерка в своей слепой зоне — а именно там чаще всего скрывались самые страшные и могущественные враги. Куда больше её интересовал вопрос сохранения собственной анонимности: съёжившись, она наклонила голову и бочком прошла мимо следящих девушек, чтобы не привлечь их внимания. Подчинённые Кушины-сенсея были на редкость исполнительны, и у Миюки не могло возникнуть сомнений, что они доложили бы об её появлении, если бы заметили. Так, скользя сгорбленной тенью за спинами радостно улюлюкающих мужчин и хохочущих женщин, Миюки проследовала к Куренай, рядом с которой и встала так, что их плечи плотно соприкоснулись. Куренай тотчас же вздрогнула и подняла взгляд. — Миюки! — изумилась она. — Ты… так подкралась… я даже не заметила! — Неважно, — девочка махнула рукой. — Всё в порядке? Никто не потерялся? — она внимательно осмотрела торговцев. Те, едва обратив на неё своё внимание, незамедлительно сделали строгие лица, как будто бы не считали её достойной общения, и синхронно фыркнули. — Наша защитница, — вздохнул юноша с явным сарказмом. — Поздновато. — И не говори, — поддержал его лидер группы, ехидно щуря глаза. — Обсудим это позже, — властно проговорила Миюки, выставляя между торговцами руку. — Куренай, — она обернулась к подруге, — спасибо тебе за помощь. Дальше я сама справлюсь, ты можешь идти. — Что? — Куренай удивлённо хлопнула глазами. — Я хотела бы провести этот вечер с тобой: все мои друзья куда-то исчезли, и я не уверена, что смогу хоть кого-то найти в этой толчее… — Просто иди в центр площади — знакомых там будет достаточно, — скороговоркой велела Миюки. — А у меня есть дела. — Да какие?! Она не придумала лучшего ответа, нежели расплывчатый и бессмысленный: — Срочные! И, повернувшись, она уверенно повела торговцев за собой, не обращая внимания на отрывистые крики Куренай, которые вскоре погасил неудержимый, резкий, пронзительный шум и вой толпы, восхищавшейся всё новыми и новыми залпами салюта. Заказчики Миюки вели себя на удивление тихо и послушно: кажется, они тоже чувствовали — даже в такой толчее, переполненной жаркой радостью, — как прохладная тень тревоги скользит по коже — и пытались выследить, кто за ними наблюдает, откуда. Миюки обводила каждое встречающееся ей лицо пристальным ледяным взглядом. Улыбающаяся девушка с громадным треугольным венком в тонких персиковых пальцах. Парень в наполовину расстёгнутой полосатой рубашке. Трое детишек, взявшиеся за руки и вставшие в круг. Кошка с поднятым трубой хвостом. Собака, оскалившая длинные белые клыки и рычащая на старого пса, что пытался умыкнуть целый окорок, вывалившийся из чьей-то руки. Множество серых, розовых, жёлтых и красных праздничных флажков, сплетённых в гирлянду и колышущихся над гигантским праздничным столом. Столы рядом уже почти опустели: осталось лишь несколько блюд посередине, к которым тянули руки оголодавшие ребята с выправкой шиноби. Чуть поодаль, под деревом, развалился рядок упившихся плотников, кровельщиков, водопроводчиков, фермеров и даже ниндзя, не получивших сегодня особое указание от Хокаге или старейшин: склонив головы на плечи друг друга, они мирно похрапывали, слегка приоткрывая рты и раздувая ноздри, и по их лицам скользили таинственные отсветы фонариков, которые кружились в десятке метров над землёй. Музыканты усиленно зажимали и перебирали струны и били по своим крошечным барабанам, некоторые, раскрасневшиеся и развеселившиеся, пытались приплясывать в такт собственной мелодии, и к их плечам то и дело припадали томные девицы с полуприкрытыми глазами. Где-то в кустах уже намечалось оживлённое движение: Миюки заметила несколько парочек, одновременно прыгнувших в одно и то же укрытие с разных сторон — через несколько секунд полуголая девушка, прижимавшая к груди приспущенную кофту, в сопровождении кавалера выскочила прочь и врезалась в толпу, не поднимая головы и не глядя, куда она бежит. — Веселей! Веселей! — кричали мужчины, столпившиеся у тару с кружками, стаканами и бокалами в руках в адрес музыкантов. — Ребята, танцуем! У главного стола всё ещё ждали. Миюки внимательно осмотрела собравшихся там: несколько пожилых представителей деревенского совета, не имевшие к шиноби никакого отношения, чинно сидели рядком и благосклонно наблюдали за разгульным весельем. Ни Данзо, ни Кохару, ни Хомуры, ни Хокаге-самы поблизости не наблюдалось. «Неужели они вовсе не придут?» — удивилась про себя девочка, вскинув брови. Неявка на такой праздник считалась оскорблением самой земли, и ей оставалось только удивляться, что гражданские до сих пор сохраняют удивительное спокойствие и не бегают кругом стола, как взволнованные ищейки, не посылают первых попавшихся ребят с быстрыми ногами на поиски важных шиноби. «Наверняка Хокаге-сама предупредил их о своём отсутствии», — сделала вывод Миюки, скользнув взглядом по старейшинам и вновь переключив всё своё внимание на радостную толпу кругом себя. Торговцы неожиданно остановились и снова встали плотной кучкой, их руки спрятались куда-то в глубину карманов, за длинные нарядные накидки. — Вы взяли с собой оружие? — резко спросила Миюки, метнув на предводителя кучки обжигающий взгляд. Тот с потрясающим спокойствием развёл руками и покачал головой. — Я счёл нужным сделать это, поскольку мы с товарищами были в явной опасности, — сказал он, — в этой толпе весьма легко напасть исподтишка. — А вы не подумали, — зашипела Миюки, оборачиваясь, — что вас могли посчитать преступниками, вздумавшими покуситься на честь и спокойствие жителей Конохи? На такой праздник брать с собой оружие строго запрещено! Если кто-то это увидит, самое мягкое наказание, которое вам грозит — две недели в тюрьме! — В тюрьме — значит, под охраной, — пожал плечами самый юный торговец, — нас устроит даже такой вариант, если в итоге мы будем защищены. — Вы и так защищены, — буркнула Миюки, поджимая губы, — мной! — Вы взяли с собой оружие? — фыркнул предводитель. — Как, ведь это же запрещено? — его голос был воистину переполнен ядом. Миюки только зафырчала сквозь плотно стиснутые зубы и снова отвернулась, сердито засунув ладони в подмышечные впадины и надув губы. Хотя собственные заказчики от мгновения к мгновению раздражали её всё больше, ей не хотелось подводить их и ставить пятно на своей репутации — а потому она исполнительно наблюдала за празднующими, запрятав ярость и раздражение в тайник на дне своей души. Сямисэны взяли самую высокую, торжественную ноту, стукнули пару раз барабаны — и в небе взорвался последний залп фиолетовых огней, возвещавших начало празднования. Толпа, буйствовавшая кругом Миюки, медленно начала успокаиваться — как будто бы некто великий неожиданно отдал им приказ, который невозможно было проигнорировать. Замирали танцующие, мужчины отнимали от губ стаканы, парни прекращали резаться в кости, старики замолкали, обрывая беседы о днях своей молодости, музыканты, вовсю выводившие лихие мелодии, отставляли в стороны инструменты и присаживались на землю, вытягивая ноги, блаженно вдыхая прохладный воздух полной грудью. Прошло всего несколько мгновений — а затем наступило молчание, которого добивались старейшины. — Что происходит? — пихнув Миюки локтем, негромко спросил молодой торговец. Не оборачиваясь, она шикнула сквозь зубы: — Ведите себя тихо! Это начало торжественной церемонии: время старейшины поздравить нас всех с приближающимся праздником! — Да разве он уже не наступил? — скептически осведомился юноша. — Какая разница? — огрызнулась Миюки. — Стойте тихо и не высовывайтесь! Хоть праздничный стол и выглядел так, словно его не коснулась ни одна рука, поднимающийся на ноги старейшина деревенского совета выглядел так, словно бы он уже успел основательно ознакомиться со знаменитым дайгиндзё Госпожи Матерщинницы. Встряхнув обвисшими красноватыми щеками и сладковато прищурив блестящие глазки, старик важно икнул и промолвил глухим, но на удивление чистым голосом: — Дорогие наши гости… и наши жители! Вот и дождались мы с вами этого прекрасного момента! Несколько старух, притулившихся у опустошённого столика рядом, умилённо засопели и поднесли к глазам кружевные носовые платочки. Две девушки привалились к плечам одного и того же юноши и мечтательно вздохнули, юноша как-то нелепо покраснел и задвигался, словно бы вес красавиц был для него слишком велик. — Мы с вами встречаем весну, — старейшина улыбнулся так широко, что Миюки стали видны чёрные провалы на месте отсутствующих зубов в углах нижней и верхней челюстей слева, — которая подарит нам всем чудесный урожай, если мы ублажим Мать-Природу по всем правилам. С этим у нас проблем никогда не возникало, и потому земля была к нам милостива. Да, милости-ива, — подчеркнул он и зачем-то продемонстрировал толпе поднятый кверху большой палец. Краем глаза Миюки заметила Гая: он стоял напротив неё, затесавшись в передние ряды, и с воодушевлением показывал большой палец старейшине в ответ, а стоявшие около него женщины с потрясением и неодобрением на него глядели, поджимая губы. — Если всё сложится удачно, наши посевы взойдут, — продолжал старейшина, — дожди будут идти не часто и не редко, а пшена у нас уродится столько же, сколько и детишек, зачатых на празднике… Девицы, привалившиеся к плечу того пунцового парня, синхронно ахнули и отскочили, закрывая хитрые улыбки ладошками. Парень потерянно завертел головой из стороны в сторону, пару раз протянул к спутницам руки — и вот уже они прильнули к нему опять, приложив ладони к его груди и приоткрыв рты. — Урожайность — основа нашего процветания… поэтому Мать-Природа должна быть нами довольна. В задних рядах толпы наметилось некое шевеление. Миюки прищурилась, все её мышцы напряглись как-то сами по себе, а правая рука скользнула в глубокий карман, нащупывая успокаивающую прохладную рукоять куная. Тёмные тени продолжали двигаться в нескольких метрах за спиной у восторженно хлопающего глазами Гая, и Миюки не могла понять, отчего Гай продолжает вести себя так спокойно и так расслабленно. — Конечно же, мы обязаны сделать всё, чтобы наши поля колосились, а наши жители ходили довольными и сытыми. — Старейшина ухмыльнулся ещё шире, хотя, казалось бы, не в силах человека было это сделать. — Поэтому, дорогие мои… давайте-ка как следует повеселимся в этот счастливый день! И за спиной его тотчас же разгорелись, длинными цветными хвостами поднимаясь в небо, несколько салютных залпов. Ярко-красная, изумрудно-зелёная и насыщенно-жёлтая полосы стартовали одновременно, поднялись на несколько метров ввысь и, перекрестившись, как будто взорвались. Среди вязких серых облаков распространились бледные блёстки, похожие на звёзды, и следом грянул взрыв людского шума. Жители Конохи смеялись, кричали и аплодировали, дети топали ногами, впечатлительные бабушки плакали, парни залихватски свистели, размахивали шляпами и прыгали: кто на месте, кто — в кусты, утаскивая следом весело визжащих девушек. На Коноху опускался традиционный мрачный покров, под которым и совершалось самое важное обрядовое действо — весеннее оплодотворение, предмет всеобщего порицания в клане Учиха. Миюки стояла, вытянув напряжённые руки по швам, и неотрывно смотрела за спину ухмыляющегося Гая, который продолжал хлопать, распихивая оттопыренными локтями добропорядочных матрон кругом себя. Определённо, там, на той стороне, кто-то возился, перебегал в странной суете, но разгадать причину этого шевеления у Миюки никак не получалось. Червяк тревоги в глубине её сердца стремительно рос и трансформировался — теперь это уже была змея, холодная и склизкая, стремительно свивающая и развивающая толстые чешуйчатые кольца. «Стойте! Не надо, прекратите!» — хотелось закричать ей, но с её губ не срывалось ни слова. Стало совсем темно. И тихо — чересчур тихо для такого громкого фестиваля. — Миюки-сан, — над её ухом раздался встревоженный голос молодого торговца, — я, кажется, видел… — Да, — сухо ответила она. Пальцы уверенно сомкнулись на рукояти куная. — Я тоже. Ни о чём не волнуйтесь, всё будет хорошо. Встаньте позади меня, пожалуйста, и никуда не отходите. Угроза приближалась. Она была уже совсем рядом: её противный тяжёлый запах, схожий с запахом гнили, распространился в загустевшем воздухе, её предчувствие громоздким камнем навалилось на душу, её когтистая лапа сердито и требовательно сжала громко стукнувшее в груди сердце. — Миюки-сан… — Тихо! — снова скомандовала она и аккуратно высвободила кинжал. «Их двое, — подумала она, выставляя оружие перед собой, — один — где-то в ста метрах от меня спереди, второй — слева, немного поближе… почему мне кажется знакомой их сила? Такой тип чакры достаточно распространённый, но именно этот я не встречала у своих товарищей. Или, может, я кого-то забыла?.. Кто это такой? Вторженец? Похититель детей? Это действительно враг?» В кустах вовсю шебуршали и смеялись гражданские, неприличные охи и вздохи заглушали радостные вопли проснувшихся пьяниц, которые тут же набросились на тару, обступив её со всех сторон с голодными восклицаниями. Слышались тихие разговоры, шуточки, обрывки нескладных песен… «Почему они все такие спокойные? Угроза… ведь я её чувствую!» Она наугад повернулась и схватила торговца за длинный рукав парадной накидки, притягивая к себе. — Уходим, — велела она решительно, — как можно быстрее! Держитесь рядом со мной и ни в коем случае не отставайте, понятно? Мы должны покинуть площадь… отправимся к западному выходу — там должно быть много шиноби, это обеспечит нам всем безопасность. — А сама ты нас защитить не… — послышался голос сзади. — Смогу! Но не здесь, так что скорее! Опасность была уже совсем близко. Она душила, сдавливала, сжимала в железных отточенных когтях, как будто бы стремясь разодрать на несколько частей. Давление чакры, которой обладали двое преследователей, было невообразимо мощным: Миюки казалось, словно за нею гонятся сразу несколько сильных джоунинов уровня Кушины-сенсея, а то и немногим сильнее неё. Она прекрасно осознавала, что не сумеет справиться с врагами в одиночку — и потому шла так быстро, как только могла, лишь бы не перейти на трусливый бег и не вызвать панику. Двое людей с чудовищным фоном чакры неотступно следовали за нею. Торговцы едва поспевали: она слышала их громкое дыхание и отрывистые ругательства, но не сбавляла шагу, не оборачивалась и никак не реагировала на их редкие вопросы. «Увести… увести их как можно дальше, — стучала мысль в её голове, — нужно найти пост…». Кругом всё ещё было преступно темно. Праздничный шум сменился праздничной же вознёй в честь «оплодотворения», и Миюки было куда труднее ориентироваться. Она шла наугад, пытаясь почуять давление чакры постовых сквозь убийственный фон, что распространяли преследователи, и до боли в костяшках сжимала надёжную, спасительную рукоять холодного куная. Он был её единственным ориентиром в этом померкшем мире, единственным, который позволял понять, что она куда-то движется, стремится, что она не бежит на одном и том же месте, как это могло бы показаться. Шаринган улучшал её сумеречное зрение — но сейчас Миюки не могла полагаться на свои глаза. Все выходы с площади были совершенно одинаковы для зрения: полутёмные коридорчики, окружённые арками, бочками, взъерошенными украшениями и что-то кричащими счастливыми гражданами, которые не могли улавливать чакрофон и потому наивно верили, будто бы праздник идёт своим чередом. Миюки разбросала кругом себя настороженные взгляды, сердце выводило в её стеснившейся груди тревожную дробь. «Кушина-сенсей должна быть рядом, — упрямо думала она, — Минато-сенсей… хоть кто-нибудь!» Двое приближались. Один, как Миюки могла предполагать, уже находился на расстоянии тридцати-сорока метров от неё, наверняка готовился нанести удар — удар, который ей нечем было отразить. Она отчаянно нахмурилась и сжала кулаки, хватая несколько сюрикенов свободной левой рукой. Второй преследователь тоже сокращал разделявшее их расстояние: теперь между ними было не более семидесяти метров. — За мной! — потребовала она, на мгновение повернувшись к торговцам, и тут же нырнула в небольшой просвет между плечами двух весело споривших фермеров, которые, обгрызая красноватые круглые яблочки, обсуждали сварливость своих жён. Торговцы последовали за нею без каких бы то ни было возражений, которые она вполне могла ожидать. Просачиваясь в проход, Миюки заметила, с какой тревогой и запуганной надеждой смотрел на неё юноша — казалось, будто он действительно увидел в ней защитницу, единственного человека, который мог оказать стоящую помощь. Однако Миюки всерьёз сомневалась, что в сражении с этими двумя она сумеет показать хоть что-нибудь впечатляющее. Она не могла испытывать уверенность даже в собственной способности задержать парочку преступников, дабы дать заказчикам время скрыться. В последний раз она чувствовала себя такой же постыдно беспомощной в день драки с Мечниками Тумана — но тогда рядом оказались Майто Дай и Иошито, пожертвовавшие своими жизнями. Теперь она стояла с угрозой лицом к лицу, и между нею и смертью не было никаких преград, помимо её собственных способностей и умения изворачиваться. А Миюки совсем не хотелось погибать. — Скорее, скорее! — она хватала торговцев за рукава и пихала их впереди себя, словно мощные тараны. В мозгу у неё, как раскалённая монетка, подброшенная шутником, вертелась полная сожаления мысль о том, что ей следовало бы взять с собой катану отца. — Что, что происходит? — взволнованно спрашивали её мужчины на разные голоса, тряся головами и жмурясь. — Куда мы идём? Нам что-то угрожает? — Молчите и идите! Быстрее! Но мощная чакра преследователя пульсировала лишь сильнее. Фонарь, мимо которого Миюки пробегала, неожиданно мигнул и погас. Они очутились в темноте, зажатые между двумя весело болтающими женщинами, чьи волосы и одежда сильно пахли саке. Женщины даже не заметили, как свет исчез: перемежая слова кудахчущим смехом, они обсуждали новые наряды, завезённые из Танзаку, и свадьбу какой-то своей знакомой, которая «слишком уж была похожа на госпожу Бивако — ну вот один в один, сёстры прямо!» «Как можно такое не чувствовать?! — поразилась Миюки. — Почему они такие спокойные?!» Обострённое чувство опасности, к которому примешивался ужас, гнало её прочь — между плотно прижавшихся друг к другу разгорячённых тел вовсю целующейся парочки, мимо полупьяных стариков с блуждающими взглядами, под туго натянутой, едва ли не звенящей, верёвке с подвешенными к ней флажками, которые слабо покачивались от самых слабых дуновений прохладного воздуха. — Скорее, сюда! Здесь, в этих пределах, было куда холоднее, чем в центре забитой народом площади, однако Миюки всё равно казалось, будто бы у неё разрываются лёгкие, а грудную клетку нещадно сжимало и жгло изнутри некое странное чувство паники. Она сходила с ума, когда засекала мощный источник чакры, благодаря своим сенсорным способностям — и сегодня для неё такой высокий уровень чувствительности был скорее не благом, а величайшим злом. Миюки продолжала идти так быстро, как у неё это получалось — и, глядя порой через плечо на торговцев, она понимала, что уже бежит, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, выматывая их, тяжело дышащих, с расширенными глазами, несчастных и взволнованных. — Да куда ты нас ведёшь?! — вконец разозлившись, предводитель группировки остановился, и Миюки застыла, сердито поджав губы. Они стояли в узком проулке, окружённые липкой тёмной энергией преследователя, и кругом них не было никого. Миюки не требовалось призывать на помощь все те правила, которые она изучила в стенах Академии и на полях сражений: даже самый глупый человек в мире легко сообразил бы, что является сейчас наилучшей мишенью для нападения. — Нужно просто идти дальше, — с трудом выговаривая слова из-за одышки, промолвила она. — И скорее. — Нас преследуют, — в утвердительной форме произнёс предводитель торговцев, и его глаза блеснули металлическим блеском. — Возможно, — не стала скрытничать Миюки. — И если вы хотите жить… — Мы хотим жить и потому требуем защитить нас! — вскинулся самый юный из торговцев. — Неужели ты не в силах это сделать, ниндзя? Миюки замерла. Теперь всё ей казалось чрезмерным: собственное дыхание, стук сердца, потоотделение. Она не могла определить, откуда по ним нанесут удар, но точно знала, что уже стала жертвой. Невидимый враг, обладавший сокрушительной духовной силой, стоял где-то у неё за спиной, дышал и смотрел ей в затылок, но она его не видела — только чувствовала. — Замрите все и сосредоточьтесь вокруг меня, — тихо выдохнула она. — Что? Уже не отступаем? — послышался пропитанный ядом юный голос слева. — Быстрее! — едва не сорвавшись в крик, прохрипела Миюки, и её сопровождающие тотчас же сгрудились кругом неё. — Вы взяли с собой оружие? Немым ответом ей стали ножи и кинжалы, которые мужчины тотчас выхватили из своих рукавов, из-за поясов и из глубоких карманов. Им не впервой было убегать — и Миюки знала, что они не желают вести такую жизнь и дальше. — Не двигайтесь, пока я не разрешу, — прошептала девочка. Угроза приближалась. Душащая ледяная волна, словно тяжёлый молот, поднялась над нею, зависла на несколько мгновений — и вот уже обрушилась. Первые тревожные признаки проявились, как только Миюки почувствовала справа от себя слабое дуновение ветра, которого там не должно было быть — справа воздвигалась высокая крепкая стена. И слева тоже была стена. И сзади. Перед ними открывался единственный полутёмный проход, в котором клубились иссиня-чёрные туманные клубы. — Туда? — севшим голосом спросил Миюки молодой торговец. Она отрицательно покачала головой, поджимая губы и стискивая рукоять своего куная. Ей необходимы были и взрывные печати, и сюрикены — что, впрочем, едва ли помогло бы против этого невидимого врага с подозрительно знакомой и чудовищно сильной духовной энергией. Ей оставалось надеяться только на свою ловкость и на свой шаринган — хотя, впрочем, Миюки сомневалась, что даже легендарное додзюцу окажется способным одолеть такого мощного соперника. «Если я проиграю, мы тут все умрём», — сказала она себе, облизывая губы. Первый удар настиг её неожиданно. Она успела только выкрикнуть что-то неразборчивое, очевидно, сигнализирующее о немедленном отступлении, и оттолкнуть прочь застывшего юношу-торговца. Он ударился о стену, вскрикнул и осел на камни, неловко перебирая ногами в попытке встать. Двое оставшихся тотчас встали в боевую позицию — но они, в отличие от Миюки, не имели даже приблизительного представления о том, кто и откуда на них набросился. Миюки проехалась ободранной ладонью по кирпичной кладке, настороженно осматриваясь. Высокая чёрная тень мелькнула на краю её поля зрения, выпрямилась и тотчас же снова пропала — но ощущение угрозы, равно как и мощное давление чужеродной чакры, только возросли. «Где он может быть? Справа? Слева?» — спрашивала себя Миюки, с трудом пытаясь утихомирить дрожащее в горле сердце. Снова удар — но уклониться от него в прежней манере девочка не сумела. Острое лезвие сорвало клок ткани с её плеча и добралось до кожи — но царапина оказалась настолько неглубокой, что разгорячённое тело даже не почувствовало отголосков боли. Ослепляющий Огненный шар ненадолго осветил переулок — но тут же погас, развеянный мощной водной техникой. Узкий переулок наполнился горячим паром, и Миюки сразу же стало жарко. Прищурившись, она с усилием активировала свой шаринган — и сумела увидеть, как сквозь серую завесу к ней метнулась та же самая фигура. Всё дальнейшее напоминало смертоносный танец. Она отступала, старательно орудуя кинжалами, противник наступал, не показывая лица. Миюки разворачивалась — он шагал к ней, и их руки почти соприкасались, прежде чем снова разъединялись. Её сюрикены отбивали его кинжалы. Её техники гибли под натиском его дзюцу, его чакра растворяла в себе её. «Вижу… потеряла… почему он настолько быстр?!» Миюки хрипло дышала, чувствуя, как по вискам скользят капельки пота. Снова удар, второй, третий — она хорошо осознавала свой предел и понимала, насколько близка к полному изнеможению. Глаза болели так, будто у неё разрывались нервы и капилляры, в носу почему-то свербило, а сердцу было невозможно тесно в груди, словно бы оно вдруг увеличилось в несколько раз и заняло собой всю полость. «Кто же он?!» Свист кинжала прозвучал у неё совсем близко к уху. Разворачиваясь, Миюки уже знала, что не успеет — и всё-таки, повинуясь инстинкту, выставляла между собой и нападающим единственное хилое оружие в виде обмотанного бинтами куная. Их взгляды встретились — и ей показалось, что её спокойный упорядоченный мир, потрясённый недавними событиями, в эту секунду разрушился до основания — до самого последнего кирпичика. Она даже не обратила особенного внимания на то, что к её горлу медленно и мягко приставили острый кинжал, а талию сжали, привлекая к себе, как будто в бесстыдном танце. — Ну вот и всё, — спокойно улыбнувшись, промолвил погонщик.