Ледяная душа

Первым ощущением, охватившим Миюки, было ледяное потрясение. Ей казалось, что её неожиданно схватили за плечи и грубо встряхнули, перевернув мозги, а затем резко и решительно стали душить, ухватив за горло. Впрочем, её и впрямь сейчас душили: сильные руки погонщика пока что не сдавливали кожу, но Миюки хорошо понимала, какая участь её постигнет, если она вздумает брыкаться. — Вот так и надо, — пробурчал юноша ей на ухо, аккуратно приставляя к уху кинжал. Миюки стояла, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть, прижав руки к бокам. «Что мне делать? Как выбраться? — напряжённо думала она, покусывая губы и теребя карманы штанов. — Как?!» Торговцы скучились неподалёку: собравшись в одну небольшую группку, они широко раскрытыми глазами глядели на подкрадывающиеся к ним, будто злобные чёрные тени, мужчин в закрытой чёрной одежде, с масками, прикрывающими нижнюю треть лица. У каждого из крадущихся на поясе висели пустые мощные ножны — и оружие, которое Миюки замечала в рассеянном неверном свете, совсем не походило на то, что обычно использовали ниндзя. — Самураи… — простонала она. — Что это значит?! Какие, чёрт возьми, у вас могут быть претензии к нам и этим людям? Мы же подписали с генералом Мифуне договор, что случилось?! Погонщик прижал руку к её горлу плотнее, и Миюки тотчас же умолкла, захлопнув рот так, что едва было не откусила собственный язык. Она могла немного двигать головой, а потому быстро заметила, как по склонившемуся к ней изуродованному лицу скользнула злобная, яростная усмешка. — И ты спрашиваешь, почему? — фыркнул он. — Вот уж идиотка… я тебе вот-вот горло перережу, а тебя волнуют такие мелочи? «Ничего ты мне не перережешь, — свирепо облизнувшись, подумала Миюки, аккуратно напрягая руки, что были по-прежнему прижаты к бокам. Ненависть и боль захлёстывали её, и ей трудно было удержать себя под контролем. Даже понимая, что малейшая дрожь в состоянии испортить её затею и, возможно, привести к летальному исходу не только для неё, но и для дрожащих ремесленников из Танзаку, Миюки не могла справиться с собственными чувствами — как ни странно, они до одури напоминали те жуткие, мучительные эмоции, что она испытала, когда окончательно приняла и поняла предательство и трусость Мамору. — Я сама… сама вспорю твоё горло от уха до уха, я заставлю тебя хрипеть, кашляя собственной кровью… Иначе я не смогу называть себя Учихой!» — Говори, — процедила она, медленно приближая друг к другу кончики пальцев левой и правой рук. — Раз уж ты собираешься перерезать мне глотку, у меня есть право узнать, за что. Ответ не заставил себя долго ждать: он обрушился на Миюки сверху, словно тяжёлый камень, и прижал её к земле. — Да просто потому, что ты существуешь, — процедил погонщик ледяным голосом. Она никогда ещё не слышала, чтобы его слова звенели такой злостью и такой ненавистью. На секунду ей даже почудилось, будто она неожиданно оказалась где-нибудь далеко на севере, на подступах к макушкам гор, и что ледяной злобный ветер бьёт её в грудь, подталкивая к краю неведомой пропасти. — Ч… что? Это не было игрой: ей и впрямь трудно было говорить. Голова у неё словно бы сдавливалась невидимым обручем, а страшный жар боли, обиды и непонимания скапливался где-то глубоко в груди, как будто формируя там пылающий шар. Миюки рада была бы освободить свои чувства, обратив их в огонь — но, пока её руки не встретились, она оставалась совершенно бессильна против погонщика, беспечно прижимавшего её к себе с явным намерением осуществить собственную же угрозу, высказанную несколькими мгновениями ранее. — Что слышала, — равнодушно отрезал юноша. — Я ненавижу тебя и твоих заказчиков за сам факт вашего существования. — Но генерал Мифуне… — Плевать я хотел на Мифуне! — вдруг взревел погонщик, дёрнувшись, и Миюки пошатнулась в его руках, нелепо качнувшись, словно бы набитая опилками старая кукла. — Точнее, на него мне не наплевать, но только потому, что Мифуне — парень, которому я хочу вспороть брюхо после того, как вскрою здесь тебя и этих уродов! — За что? — прошептала Миюки. — За что?! — Я, по-моему, тебе показывал, — прошипел погонщик, и его руки ещё крепче обвили её тело, — ведь то, что случилось с моим лицом и моим телом, — это всё последствия его оплошностей. Я не могу позволять себе находиться под командованием человека, который использует такие методы… и я не мог его простить. Мифуне сам не понимает, куда ведёт нашу страну, всё прячется, отсиживается, будто тупая курица! — Какое отношение это имеет к нам?! — вскрикнула Миюки. — Мы желали жить в мире и довольстве, мы не трогали самураев, ваши разборки нас вообще не касаются! А эти люди — торговцы, им дела нет до… — Ты просто ничего не понимаешь! — яростно выдохнул погонщик. — Тупая Учиха… вы мешаете нам потому, что занимаете лучшие территории! Зачем вам земля, которую вы не пашете?! Зачем вам реки, в которые вы только трупы и сбрасываете? А мы, мы, ни с кем не воюющие, с чего мы должны жить в холоде, где вечно лежат снега?! С чего такая несправедливость?! — его голос звенел странным холодным отчаянием, и лезвие кинжала впивалось Миюки в шею, больно кусая кожу. — Откуда мне знать?! — вскричала она, дёргаясь в его сильных душащих руках. — Откуда мне знать, справедливо это или нет, почему это произошло! Я знаю только одно: так, как ты, поступают только полные идиоты! Нападать на людей, желающих жить в мире… — Ниндзя никогда не желают мира! — отплёвывался погонщик. — Они ждут подходящего момента для нападения, а затем вонзают кинжал в спину — именно этому вас учат с самого детства! Как будто бы я не знаю правды, я сражался против вас, я думал, что Мифуне прав и вы на самом деле не такие звери, и вот что вы со мной сделали! — его голос прервался, задрожав, и прямо над ухом Миюки послышалось учащённое громкое дыхание. Через несколько мгновений погонщик заговорил снова, с надрывом, который был слышен ещё отчётливее, чем раньше: — Вот… что! Ты не представляешь, через что я прошёл! Когда я терял сознание от боли, меня приводили в чувство, чтобы я орал погромче! Эти ублюдки-ниндзя упивались моим страхом и моими мучениями, они ржали, как гиены, когда оставляли на моём теле новые раны! И в бою они были точно так же безжалостны, они не убивали с одного удара, а играли с жертвой, как кошка с мышкой — им это нравилось, понимаешь?! Ты такая же — если бы я отпустил тебя, ты тут же скрутила бы меня в бараний рог и отволокла к инквизиторам, чтобы они выпускали мне и моим друзьям кишки под ваш дикий гогот… — Ты совсем сумасшедший, что ли?! — возопила Миюки. — Да, среди ниндзя не все добрые, нам и не положено быть ангелами, но никто из нас, коноховцев, не стал бы мучить человека так, как ты говоришь! А эти парни вообще не имеют отношения к твоим обидам, зачем ты напал на них?! Торговцы стояли, окружённые товарищами погонщика, и часто, тяжело вздыхали. Они уже были обезоружены и прижаты спиной к спине, Миюки могла видеть страх, застывший на их побелевших лицах. Кончики её пальцев медленно, но верно сближались, а жар в груди не утихал — напротив, с каждым пролетающим мгновением становился сильнее. — Потому что… они мешаются, — с трудом процедил погонщик. — Они… мешают мне… всем нам… одним своим существованием на мирных землях, которые должны принадлежать моему народу… Они, эти жирные купцы, спонсируют вас, чтобы вы убивали, потому что не умеете ничего другого! И если я убью их, убью всех, то вы останетесь без денег, без одежды, без ничего… а тогда придёт и ваша очередь. Всему миру стало бы намного лучше, если бы ниндзя навсегда исчезли! — Не тебе решать, кому жить, а кому умирать! — проорала Миюки. — Кто дал тебе такое право?! Одумайся, придурок! Что с тобой станется, если ты меня сейчас убьёшь, как грозишься? Думаешь, тебе позволят выйти из этой деревни? Ты шагу сделать не успеешь, как тебя проткнут насквозь — и будет, за что, кстати! — Мне всё равно, — прошептал погонщик, и кинжал, больно грызущий кожу Миюки, как будто дрогнул. — Мне всё равно, что со мной потом станет, я просто хочу тебя убить. Я… у меня всё равно нет другого пути. Что я ни сделал бы, я не проживу долго. Я знаю, что Мифуне не одобрит мои действия и пошлёт за мной отряд карателей. Мы с ребятами прекрасно понимали, в какую задницу без мыла лезем, но всё это не имело тогда никакого значения… мы не сумели бы жить иначе, а существовать так, как мы это делали до сих пор: держать голову в песке, а задницу — в тепле и бояться, трястись — это не для нас… — Ты идиот, — выплюнула Миюки. — Положи оружие, прекрати свой балаган! У всех вас ещё есть шанс начать жизнь… — Заново?! — погонщик раскатился в жутком каркающем смехе. — Это говорит человек, который никогда не проходил через то же, что и мы! Нет у нас шанса, Миюки… понимаешь, нету… нам легче было бы сдохнуть, и вот мы решили ускорить свою смерть. Мы самураи, и мы умрём с оружием в руках — это мы считаем достойным для себя. — Идиоты… — повторила девочка. — Какие же вы все придурки! Ну разве тебе станет легче от того, что ты пустишь всем нам кровь и поживёшь ещё минут двадцать?! Какое тебе это принесёт облегчение, тупица?! Разве это торжество стоит неминуемой гибели?! — Заткнись! — рявкнул он, хватая её за волосы, и Миюки снова замерла, опасаясь приблизить кончики пальцев друг к другу так, чтобы это осталось незамеченным. — Тебе-то какое дело, сколько я проживу, ты всё равно умрёшь и не сумеешь отомстить мне! Я ненавижу все эти ваши благородные семьи ниндзя, которые убивают легче, чем дышат, я ненавижу торговцев, которые богатеют на войнах… я ненавижу всё, что здесь есть, и я пришёл только ради мести! Не тебе — тому человеку, который оставил на мне все эти шрамы, когда тусовался вместе с извращенцами из Кири... Я знаю, что он здесь, этот ваш сумасшедший учёный, и я его достану после тебя! Миюки снова слабо дёрнулась, заработав серьёзный удар промеж лопаток. — Учё… ный? — выдохнула она, напряжённо сжимаясь в комочек: пальцы её уже почти соприкоснулись, и между подушечками оставалось столь малое расстояние, что Миюки могла почувствовать скатывающиеся по коже мелкие капельки пота, даже не притронувшись к ним пока. — Неужели… — Я не знаю, как его зовут, — тут же перебил её погонщик, и она почувствовала, поняла, не глядя на него, что он оскалился, будто бы готовящийся к броску громадный хищник, — и мне не нужно знать его имя для того, чтобы прикончить. А теперь… «Пора!» Миюки подалась вперёд, всем своим весом неожиданно налегая на сильную руку, хватка которой в это мгновение ослабла: погонщику нужно было переменить позу, чтобы полоснуть её остриём по горлу, и это слабое движение практически обнулило его защиту. Миюки воспользовалась кратчайшим мгновением — и решительно соединила пальцы, складывая единственную — и самую действенную на данный момент печать. — Осторожно! — закричал кто-то из самураев-предателей, уловив быстрым взглядом движение Миюки — только предупреждение это оказалось слишком запоздалым. Мощная струя воды хлестнула погонщика по лицу, сбив с его головы шляпу. Смявшись, та отлетела в сторону, и длинные спутанные пряди немедленно заколыхались, прилипая к искажённому ненавистью бледному лицу, которое пересекали уродливые кривые шрамы. Погонщик заслонился рукой в безумной попытке сдержать напор стихии хотя бы так — но, конечно же, эта его защита была чересчур слабой и наивной. Бурлящая струя отшвырнула молодого человека в сторону, припечатав спиной к высокой стене, и окатила его всего, с головы до ног, разбиваясь о беспомощно дрожащие руки и вяло брыкающиеся ноги. Преступники, окружившие гончаров, которых охраняла Миюки, успели только закричать, прежде чем вода перекинулась и на них, будто бы разумное существо, поглотила и смяла, как нечто ненужное и слишком слабое, в художественном беспорядке раскидав по окрестностям. Слабо шевелящиеся тела задрыгались в глубоких лужах у стен, стали перекатываться с боку на бок на земле, беспомощно тянуть кверху руки. Гончары пронеслись мимо Миюки с широко открытыми ртами и глазами, крича от ужаса — и исчезли в темноте поворота, унесённые туда стихией. Девочка выпрямилась, крепко сжимая в руке вытащенный из подсумка кунай. Применение этого дзюцу не требовало от неё больших затрат энергии, несмотря на то, что принадлежало к чуждой стихии, и не напрягало горло, всё ещё не восстановившееся окончательно. Миюки старательно концентрировала чакру в ладонях, готовясь к следующему залпу, и раздумывала, есть ли у неё шансы одолеть погонщика, не прибегая к помощи Катона. «Вряд ли, — вынесла она самой себе приговор, решительно развернувшись к противнику, который уже начал приходить в себя, смахивая с лица прилипшие к нему тяжёлые мокрые пряди. — Его сила не только не уменьшилась, а как будто бы возросла… я, конечно, в жизни не допущу таких глупых мыслей, но складывается впечатление, будто он может поглощать мою чакру!» Погонщик мотнул головой, точь-в-точь как пробуждающийся бык, с которого ещё не совсем слетела тяжкая пелена дрёмы, и в одно мгновение очутился на ногах, причём поднялся он так быстро и так плавно, что Миюки успела уловить только слабое колебание влажного холодного воздуха, случившееся, когда он резко разогнул колени и выставил перед собой сцепленные руки, похрустывая костяшками. Без шляпы он выглядел куда более устрашающим и серьёзным противником, нежели с нею. Шрамы, обезображивавшие его лицо, были настолько крупными и заметными, что Миюки не удавалось даже приблизительно представить, как погонщик мог выглядеть до появления этого уродства. В её распалённом битвой и тревогой сознанием он, словно сказочное чудовище, появлялся на свет с пересечённым гигантскими красноватыми рубцами лицом, и у него в принципе не могло быть гладкой кожи, которая полагалась всем новорожденным. От погонщика исходила странная давящая тёмная аура — такая мощная, как будто бы он годами копил в себе обиду и ненависть — а сейчас извергнул одолевавшие его чувства одномоментно, когда чаша его терпения наполнилась до краёв. «Он убьёт меня, если победит, — осознала Миюки, с трудом переведя взгляд на холодно мерцающие безумные глаза противника. — И не только меня, он станет убивать всех, кто встанет на его пути, без разбору, лишь бы достичь цели и прикончить своего врага… Орочимару… есть ли хоть одна живая душа из знакомых мне, которая его не ненавидит и не боится? Я уже не уверена…» — Решила посопротивляться, значит? — хмуро осведомился погонщик. Когда его лицо не скрывала широкополая шляпа, а все шрамы были обнажены, Миюки казалось, будто она смотрит на совершенно чужого для себя человека. Знакомый тембр голоса и интонации путали её, и она лишь шире раскрывала глаза в попытке принять то, что уже давно стало жуткой реальностью. Она промолчала: ей следовало копить силы, не тратя их даже на простейшую беседу. Погонщик, заметно превосходивший её в выносливости, мог позволить себе играть с ней, со своей жертвой, и запугивать, наслаждаясь страхом, который она отчаянно пыталась похоронить в глубине своих глаз, не выдать даже самым незначительным и быстрым движением. Ей же требовалось сконцентрироваться и не поддаваться ни на какие провокации, чтобы победить — нет, чтобы выжить. К слову, представлять себе вместо погонщика кого-то другого было намного легче, когда шрамы на его лице не прикрывала гигантская уродливая шляпа. — Победила всех моих людей одним дзюцу, да ты и впрямь не слабачка, — промолвил он, усмехаясь уголком рта. — Не зря ты так превозносила себя и свой клан… правда, я тебя всё равно убью, потому что ты ниндзя. — Сначала убей, а потом разговаривай, — холодно сказала Миюки, стараясь сдержать стремительно вспыхнувшую в сердце горькую ярость. — Или вас, самураев, не учат тому, что время тратить нельзя? Погонщик стремительно наклонился — и она тут же напрягла все свои силы, снова активируя угасший было шаринган. Ей удалось отследить его мимолётное движение и отклониться в сторону прежде, чем сверкающий холодом стали кинжал воткнулся в щель между камнями кладки на пару сантиметров выше её плеча. Миюки тотчас же переместилась, в паре ловких прыжков оставив между собой и погонщиком внушительное расстояние. Черепица, выстилавшая низкую крышу одного из давно покинутых домиков, зашуршала под толстыми подошвами её сандалий, когда она проехалась назад, силясь удержать равновесие. Погонщик выпрямился и неспешно повернулся к ней лицом. Как ни странно, она не заметила в его изуродованных чертах ни единого признака усталости или злости — напротив, уголки губ его растягивались в ухмылке, когда он смотрел на неё, словно на загнанную в угол добычу — и она, увы, чувствовала себя именно так. — Ну, раз ты так хочешь, то я не стану противодействовать, — он спокойно повёл плечами, разминая шею, — в конце концов, ты не мой основной противник. Для начала я отрублю тебе руки, чтобы ты больше не могла складывать печати, а затем узнаю от тебя наверняка, где сейчас находится этот ваш сумасшедший учёный… — подпрыгнув, он вскочил на крышу и помчался на Миюки, выхватывая из ножен на правом боку короткий меч. — Где этот тип со змеиными глазами?! Ты должна знать! Миюки снова удалось увернуться — и она даже успела полоснуть по плечу погонщика своим крохотным кинжалом, выглядевшим нелепо и смешно в сравнении с лезвием обоюдоострого клинка. Раздался резкий шорох взрезаемой ткани — и противники опять очутились на приличном расстоянии друг от друга, обмениваясь злобными взглядами. Миюки дышала тяжело и часто, погонщик — спокойно, размеренно, словно эта стычка его нисколько не утомила, а, напротив, лишь дала определённое дикое удовлетворение, часто светившееся во взорах мужчин из клана Учиха, когда те возвращались с трудной миссии, где нужно было убивать и калечить других людей. — Где? — повторил погонщик низким рычащим голосом. Казалось, что сейчас напротив Миюки возвышается пышущее жаром ненависти чудовище. — Не смей мне лгать! — А я и не стану! — выкрикнула девочка и медленно выпрямилась, прикладывая руку к груди. — Я не знаю, где сейчас Орочимару, потому что он не доверяет никому в деревне! — Так ведь у вас же доверие — это основополагающий принцип, не так ли? — он насмехался над нею, готовясь, как она видела по работе его мускулатуры, к новому удару — и всё-таки не нападая. — Этому вас учат в вашей паршивой деревне, и не надо меня обманывать! Я заставлю тебя говорить, а станешь упрямиться — отрежу твой язык, когда ты мне всё выболтаешь! Миюки сложила печать, и плотный водяной шар врезался в плечо погонщика, срывая ещё один клок одежды. Юноша сумел избежать серьёзного повреждения, совершив почти акробатическое сальто в воздухе — но Миюки уже оказалась у него за спиной, сверкая шаринганом и сжимая в руке несколько сюрикенов. — Не попадёшь! Он был прав: все её снаряды упали на крышу там, где он должен был приземлиться — но не сделал этого, в кувырке опустившись на высокую дымоходную трубу. Миюки яростно сопела, втягивая носом загустевший воздух. — Во-первых, — процедила она, — моя деревня не паршивая, чтоб ты знал, козёл… а во-вторых… во-вторых, мне плевать, чем занимается Орочимару, но я не сдала бы его, даже если бы он был моим худшим врагом! Погонщик только сузил глаза, медленно укладывая ладонь правой руки на ножны другого своего меча — длинного и мощного. Мускулы его напряглись, и во взоре мелькнуло хищное бешенство. — Ну, — промолвил он, — знаешь ты или нет, я всё равно перережу тебе глотку и вырву язык за то, что ты посмела мне дерзить. — Попробуй! — яростно выдохнула Миюки. Мощное давление хищной чужеродной чакры возросло в одно короткое мгновение, и Миюки даже не успела отследить, в какое именно. Пожалуй, сила погонщика, застывшего напротив неё, точно искусно изваянная мраморная статуя, подскочила к какому-то невообразимому потолку, как только он опустил ладонь на свой меч и мягко потянул тот на себя, высвобождая длинное блестящее лезвие. Миюки сформировала в ладонях сгусток чакры — у неё не было времени, чтобы установить прочное соединение с Суитоном и влить в технику природу воды. Загнанная в угол, она могла обратиться за помощью только к огню — а потому сделала это, хотя и знала, к каким последствиям приведёт её глупость. Горло её словно взорвало изнутри. Жгучая нестерпимая боль разлилась по её внутренностям, опалила, словно бы съела, перемолов чудовищными огромными зубами, и отголоски этого ощущения даже отдались в ноздри. Миюки закашлялась, прижимая к груди руку — техника уже рвалась прочь из неё, и Миюки не собиралась удерживать в себе мучающую её силу. Глаза её заслезились от страданий, и она даже не смогла чётко рассмотреть, как полыхающий сгусток чакры столкнулся с непонятного рода фиолетовой материей, по форме напоминающей сплюснутый диск, которая вылилась из меча погонщика. Управляемая ею энергия слилась с энергией, что высвободил он — и черепица застонала под ногами сражающихся, трескаясь в том месте, где две силы боролись друг с другом. — Чёрт! — заревел погонщик с какой-то яростью в голосе. Миюки согнулась пополам, обеими ладонями обхватывая собственное горло. Она закашлялась, дрожа, и к губам её что-то пристыло. Она машинально слизнула жидкость с нижней губы — судя по характерному вкусу, это была кровь. «Плохо дело, — обеспокоенно подумала девочка, силясь выпрямиться и поймать в фокус своего соперника, — раз он сражается со мной на равных, даже когда я использую свою самую сильную технику, у меня нет шансов его одолеть после третьего удара… как только я применю это дзюцу в последний раз, я совсем потеряю силы, даже кинжал удержать в руке не смогу… и он просто меня зарежет, как тупого ягнёнка…» Светящиеся искры, колющие кожу и зрение, разлетались в стороны, оседая. Между сражающимися повис ненадолго густой серый дым — но его завеса рассеялась, как только погонщик убрал звякнувший меч в ножны и погладил рукоятку пальцами. Его лицо покрылось сероватым налётом копоти, но в целом оно не пострадало, равно как и тело — разве что порвались глубокие карманы штанов. Миюки резко вскинула голову. Реакция спасла её от смерти: она успела увернуться от нового стремительного удара прежде, чем рука погонщика с зажатым в нею коротким мечом опустилась на её наклонённую шею. Выкашливая сгустки вязкой крови, девочка проехалась по черепице, снова меняя местоположение, и замерла, когда погонщик остановился, медленно поворачиваясь кругом своей оси. — Что? — спросил он с колющей, ядовитой насмешкой в хриплом голосе. — Всё? Упадёшь на колени и вылижешь мои башмаки? Ты подумай, лучше бы тебе так сделать, чтобы умереть сразу… «Да пошёл ты!» — эти чувства: ярость, боль, ненависть к самой себе из-за того, что она поддалась и доверилась предателю — кипели в новом ударе, направленном ею в насмехающегося противника. Погонщик по-прежнему двигался неутомимо и ловко, а вот она за ним теперь не успевала. У Миюки получалось только плеваться огнём, будто умирающий в жутких конвульсиях дракон, в скачущего кругом неё увёртливого врага и чувствовать, как ослабевает её контроль над собственными силами, как подгибаются колени и мутнеет перед глазами. Быть может, ей это лишь казалось, но сама крыша, на которой и шла битва, начинала проваливаться под её подошвами. Миюки была так сосредоточена на своих атаках, что едва успевала уклоняться. Впрочем, она и не заметила, как пропустила несколько скользящих ударов (один из которых, не спаси её врождённые рефлексы, лишил бы её головы), не заметила, как из глубоких ран полилась вязким густым потоком кровь. Слабость, обволакивавшая всё её тело, была ужасной, и Миюки не могла однозначно определить причину своего плохого самочувствия. Её обжигала грусть и боль от утраты одного из немногих, кому она хотела бы довериться, её измучили собственные беспрерывные атаки, полученные ранения — и она поддерживала себя в вертикальном положении исключительно благодаря упрямству, гордости да нашёптыванию инстинкта на ухо: «Упадёшь — погибнешь!» Все люди когда-то были животными, обитающими в пещерах и сражающимися за лишний глоток воздуха, за более удобное местечко под солнцем и перед согревающим костерком, который тлеет холодной ночью на полу пещеры. Однако старинные рефлексы особенно часто напоминали о себе только в организмах шиноби. Шиноби, как и их доисторические предки, тоже должны были рвать глотки, чтобы уцелеть, чтобы удержаться на плаву в бурном жизненном потоке. Миюки соединила руки в новой печати. Сил у неё не оставалось совсем — и она прекрасно понимала, что это — её последняя атака. Погонщик, стоявший напротив, ловил широко раскрытым ртом прохладный густой воздух. Его глаза уже не горели тем насмешливым безумством, которое Миюки заметила в начале схватки, а из многочисленных ран, нанесённых беспорядочными атаками девочки, тоже сочилась кровь. Его правая рука висела безжизненной плетью, а волосы растрепались, опалённые с одной стороны так, что погонщику пришлось бы обрить половину головы после того, как сражение завершится. Впрочем, Миюки уже не считала, что ему доведётся хоть раз в жизни взять в руки бритву. «Суитон, — размеренно, отчётливо прошептала она про себя, — Пасть Зла!» Бурный поток взвился над её ладонями, как будто бы бешеный дракон, и мощным фонтаном ударил в небеса. Выглянувшая из-за края дымчатого облака луна застенчиво взглянула на развернувшуюся на крыше битву и тут же спряталась, словно потрясённая тем, что она увидела. Несколько звёзд весело и кровожадно блеснули посреди сизых клочьев тумана. Запрокинув голову, погонщик упёр руки в бока и дьявольски расхохотался. — Ну, и куда ты целишься? — его голос был похож на сиплый собачий лай. — Или ты уже совсем ослепла? Миюки знала: он провоцирует её, потому что не может напасть из-за истощения. И она стояла, упрямо закусив губу и хмыкая, ожидая. Руки и ноги её дрожали от чудовищного напряжения, но, тем не менее, она не падала. Она не имела права упасть до завершения техники, поскольку отлично понимала: стоит ей сдаться, как она уже не сумеет подняться вторично. О приближении рокочущего потока её известил слабый, тихий звук, вдруг раздавшийся где-то над её головой. Дрожь, распространяемая рокотом, перекинулась на расколотую черепицу, на раскрошившийся конёк крыши, на свороченный и разбитый напополам флюгер — а затем прокрался в их мышцы, кости, зубы и волосы, казалось, забурлил в их крови, забил до отказа сердце и лёгкие. С лица погонщика мгновенно исчезла полубезумная гримаса. Перекинув меч из пораненной руки в здоровую, он неуклюже отшатнулся, явно намереваясь отпрыгнуть, но ударился спиной о дымоход, большая половина которого была уничтожена в ходе сражения, и вяло опустился наземь. — Ты что, — закричал он, — совсем обезумела? Хочешь угробить нас обоих? И Миюки, собрав в кулак всю твёрдость, какая у неё только была, прямо взглянула в расширенные глаза своего недруга. О, она о многом хотела бы ему сейчас сказать!.. Ей хотелось бы выкрикнуть, как безумно она боится умереть, как страстно желает уцепиться за собственное существование, чтобы снова просыпаться в знакомой уютной постели, чтобы здороваться с бабушкой Ай по утрам, изредка прибегать на тренировки к Кушине-сенсею, игнорировать хмурые собрания Учих, посещать обелиск, где выбито нестираемое имя Обито — героя, прославленного на века, — могилу Рин и менять там цветы, выбрасывая те, которые принёс Какаши, фыркать и тайком утирать непрошеные слёзы, вспоминая Мамору, покупать лекарства для Ичиро и пересылать их через его брата — так, чтобы сам Ичиро ни в коем случае не узнал и не отказался от подношения… Рассказала бы, что она по-прежнему — да нет, даже жаднее, чем в спокойной обстановке — мечтает щёлкать Шисуи по носу и с какой-то подспудной тревогой следить за отстранённым, самоуглублённым, не по возрасту серьёзным Итачи, что она надеется на выздоровление ослепшего брата и ради этого пойдёт на любые осквернения собственной воинской чести… Да, она о многом хотела бы закричать сейчас, чтобы облегчить рвущую сердце безумную тоску, пьяную жажду жизни, проснувшуюся, как только мозг вполне осознал: это конец, тупик, откуда нет выхода. Да только Миюки, помимо инстинктов, имела также честь шиноби — и эта честь не позволяла ей пойти на такое унижение. Колени у неё дрожали, а в уголках глаз скапливались кровавые слёзы, когда она смотрела на застывшего у дымохода погонщика и чувствовала мерный рокот рушащихся остатков черепицы под своими ногами. Да, они не поднялись выше третьего этажа — но Миюки понимала, что ни одному из них не выжить после падения. Под их сандалиями уже отверзалась страшная чёрная яма, готовая поглотить их, а потом засыпать пылью, режущими до крови осколками, огромными балками, кусками разорванных верёвок и камнями… «Наверное, — подумала Миюки, прежде чем лишилась опоры окончательно, — мне надо бы порадоваться, что я умираю не одна, однако сейчас мне совершенно всё равно, кого я ещё умудрилась утянуть с собой в могилу». Она, как и погонщик, кричала и дёргалась, стараясь ухватиться за что-нибудь материальное в полёте — да только пальцы её бесполезно царапали воздух. Боли Миюки не почувствовала. Наверное, ей помогла крайняя усталость — а, быть может, ей стоило благодарить скользнувший по голове увесистый булыжник — ведь очнулась она уже в груде строительной трухи, которая недавно составляла крышу, и она не могла двигаться. Во рту у неё было сухо, как в пустыне, глаза невыносимо щипало, а в голове словно перестукивали тысячи — нет, миллионы! — маленьких противных молоточков, каждый из которых выбивал свою мелодию, не согласованную с мелодиями других. Все эти внутренние звуки создавали жутчайший диссонанс, но, помимо них, существовали и звуки внешние — те, которые Миюки сумела уловить лишь по прошествии нескольких быстротечных мгновений. Эти звуки были шорохом осыпающейся пыли, эти звуки были злобным, натужным поскрипыванием черепицы, эти звуки были её собственными слабыми стонами, которые она издавала неосознанно, ведь ей было больно. Адская волна расплавляющего жара растекалась по всем её венам, капиллярам, артериям, она плыла по мускулам и сухожилиям, забиралась в полости органов, разъедала губы и глаза. Теперь Миюки понимала, почему она не может пошевелиться, даже своим одурманенным разумом: когда зрение привыкло к темноте, она увидела, что руки её вывернуты под страннейшими углами, и рукав правой даже разрывала подозрительная белесая палка удивительной формы, конец которой был забрызган алыми пятнами. «Это, что… — озадаченно подумала Миюки, внимательнее всматриваясь в палку, — моя… кость? Я сломала руку? Обе руки? Почему тогда меня не скручивает узлом от боли? Всё моё тело трещит, мне хочется умереть, лишь бы ничего не чувствовать, но… но я всегда думала, что человек с двумя сломанными руками воет, как зверь, у него изо рта идёт пена, а глаза круглые, выкатившиеся из орбит, и до противного безумные. Ничего-то я, выходит, в жизни не понимаю…» К слабому фоновому шуму примешался ещё один звук. Миюки хотела бы заставить свой рот закрыться, хотела бы прервать собственный мучительный вой — но у неё совсем ничего не получалось. Тело, желавшее спасения, действовало наперекор разуму — совершенно безрассудно. Она узнала его фигуру и сжалась в комочек ещё до того, как он к ней подошёл. Он выпутался из серой пелены поднявшейся пыли, как будто бы высвободившись из тяжёлого парадного облачения, он медленно, тяжкими шагами подступил к ней и остановился рядом. Из многочисленных ран на его теле хлестала кровь, его изуродованное шрамами лицо выглядело ещё отвратительнее обычного — и всё-таки он был жив, он мог двигаться. И в напряжённой левой руке с двумя перебитыми пальцами, на которых также были сорваны до мяса ногти, он неумолимо сжимал свой блестящий от пыли, грязи и крови меч — меч, острие которого было направлено точно в сердце Миюки. Полусидя на своём неудобном ложе из битых камней, сломанных балок и разорванных верёвок, чихая затхлостью и собственной кровью, она могла только с обречённым и бесполезным вниманием смотреть, как смерть торжественно расправляет над ней свои крылья.