Ледяная душа

Миюки зажмурилась и отчаянно забилась в своих каменных оковах. Переломы не оставляли ей никакой надежды на то, что она сумеет сложить печати или хотя бы выхватить оружие для обороны — и всё-таки она не посмела бы умереть, даже не попытавшись побороться за своё существование. Неумолимое стальное лезвие на краткую долю секунды зависло над её головой — а потом резко опустилось, опасно сверкнув в сумерках. Миюки вздрогнула в предчувствии неотвратимой гибели и против воли широко распахнула глаза. Шаринган её, судя по пронзившей глазницы и заднюю часть головы боли, активировался автоматически. Лязг! Этот звонкий странный звук, плотоядный и совершенно неуместный в окружающей обстановке, оказался для Миюки слишком громким. Она непонимающе заморгала, пытаясь понять, когда и как умудрилась пропустить мимо себя чудовищную чёрную тень, которая вдруг скользнула между ней и погонщиком, принимая его сокрушительный удар на себя. Двое мужчин стояли, сцепившись, напротив неё, и руки обоих, удерживавшие мечи, ощутимо дрожали. Миюки скользнула расфокусированным взглядом по силуэту своего неожиданного заступника — и подавилась холодным воздухом, дёрнулась, как будто бы пришпиленный натуралистом жук. Этого человека она никак не ожидала встретить — и уж точно никогда не думала о нём как о том, кто в состоянии не только вступиться за неё, но и сделать это успешно. — Д… Джуничи?.. Аоки, сосредоточенно хмурясь и кусая до крови губу, стоял напротив погонщика и силился перехватить у того контроль над сражением. В его лице — бледном, сосредоточенном и напряжённом — не было ни следа той обычной придурковатой рассеянности, которая делала Джуничи тем, кем его все привыкли считать — беззаботным и беспечным дурачком из ряда тех, что слишком безобидны и одновременно с этим слишком наивны, чтобы воспринимать их всерьёз. Миюки казалось, перед нею стоит совсем другой человек — взрослый, много передумавший, переживший, увидавший. Этот Джуничи не походил на себя же из прошлого — и потому девочке было ещё сложнее примириться с тем фактом, что она не влипла в странную ловушку иллюзий, подстроенную собственным угасающим в долгой агонии разумом. — К… как? Но и на этот вопрос она не получила ответа. Джуничи, неожиданно навалившись на врага всем телом, издал победоносный рёв, похожий на клич голодного льва, и погонщик отклонился, уступая. Сверкнуло лезвие меча, послышался звук рвущейся ткани и слабый, полный боли крик — а потом противники отскочили в разные стороны, приготавливаясь к новому этапу сражения. Сверкнули потоки сфокусированной энергии, выпущенные погонщиком из его окровавленного, покрытого крошевом пыли и грязи лезвия. Джуничи уклонился как-то слишком изящно и спокойно, словно бы танцуя, — а затем вернулся в исходное положение с уже сложенными печатями. «Земля?» — отстранённо, словно это не её здесь сейчас спасали, подумала Миюки и прикусила губу. Только новое болевое ощущение могло удержать её в сознании: самоконтроль постепенно терялся, проседал под неумолимым напором усталости. Погонщик опять закричал — но не по-человечески, а каким-то звериным надсаженным криком, долгим и мучительным, хрипатым. Миюки едва могла держать глаза открытыми, а всё происходящее казалось ей сном, полуприкрытым туманной сонной пеленой. Она увидела, как волна камней, вдруг вынырнувших из-под ног Джуничи, неожиданно взметнулась и набросилась на погонщика, как будто живая. Раздался грохот, страшный гул наводнил разрушенный переулок, и обрушилась стена соседнего дома, тоже покинутого хозяевами по случаю грандиозного празднества. Миюки поискала погонщика взглядом — но не смогла его найти там, где он, по её предположениям, должен был находиться. Она заметила только странное бурое пятно, расползшееся по поверхности запылённых камней, ещё недавно властно управляемых Джуничи — и больше ничего, словно её жестокого, умелого и безнадёжно запутавшегося врага никогда не существовало на свете. Всё так же неясно она различала и фигуру Джуничи, который, выждав с мгновение, повернулся к ней. Его лицо неожиданно утратило торжественное выражение и стало робким, напуганным, непонимающим, словно он сам не знал, как у него получилось одолеть своего врага всего в пару движений, и мечтал найти объяснение этому у неё — у Миюки. Джуничи подошёл к ней вплотную — наверное, ближе, чем следовало, — опустился на корточки рядом и мягко положил руку на плечо. Его пальцы и тыльная сторона ладони, были окровавлены и слегка тряслись, в широко распахнутых глазах ясно читались страх и тревога. — Сильно болит, Миюки-чан? — низким хриплым голосом спросил он. Этот его тембр походил, скорее, на мужской, нежели на юношеский — Миюки никогда не приходилось слышать, чтобы Джуничи так разговаривал. — Это… переломы? — Очевидно, — от слабости она едва могла ворочать языком. Ей казалось, что её язык вылепили из песка, а глотку обожгли калёным железом, каждое слово ей давалось с большим трудом. — Я… не могу встать… Джуничи мельком взглянул на её ноги, и его губы, дрогнув, изогнулись в полной светлого облегчения улыбке. Прекратившие трястись окровавленные пальцы крепче сжали её плечо. — Это не из-за перелома, Миюки-чан, не беспокойся… просто ты очень устала — с таким-то монстром сражаться… думаю, я один бы его не вытянул, если бы… ну, если бы мне пришлось с ним в одиночку сцепиться. «Он, как всегда, уменьшает свои заслуги. Идиот, просто не может не прибедняться», — лениво подумала Миюки и, почувствовав очередной резкий болевой укол, беспокойно замотала головой, чтобы сдержать отчаянный крик. — Так, — Джуничи снова присел рядом, уже с другого бока, и осторожно взял Миюки за руку, проворачивая кисть под всевозможными углами и осматривая пальцы, — я… тебя… ну, это, тебя вроде как к ирьенинам надо отнести… Миюки медленно выдохнула, сцепляя зубы. — Да уж, сделай одолжение, — прошептала она, — сама я не в состоянии дойти… Джуничи неожиданно очутился очень близко, почти нос к носу с нею, и пристально взглянул в глаза, точно намереваясь загипнотизировать, навсегда подчинить своей воле. — Не могу я это сделать, понимаешь? Миюки с трудом отлепила язык от нёба и проскрипела: — По… чем… почему? Джуничи тут же отодвинулся и опустил взгляд, его щёки, покрытые тонким пылевым и грязевым слоем, заалелись. — Я… ну… я не могу, — он сделал внушительную паузу, укладывая другую руку поверх собственной ладони. — Я ведь… не просто так тут очутился, понимаешь? Я… я из Конохи уйти собирался, вообще-то, а тут на вас наткнулся, ну и не смог… не вышло у меня мимо пройти, хотя я должен был, обязан, не один ведь тут… Помутневшее сознание Миюки с трудом воспринимало путаные, странные фразы Джуничи, тем не менее, она почувствовала подвох в его словах и непонимающе распахнула глаза. — Что? Ты собрался уходить? С кем? Куда? Зачем?.. Я ничего не понимаю… — Да и не надо! — тут же вскинулся Джуничи. В его глазах заплескалось отчаяние. — Не надо понимать ничего, Миюки-чан, правда… я… я сам виноват… хотел защищать… стать сильнее… — теперь его щёки были бурыми, а в глазах блестело что-то прозрачное, подозрительно похожее на слёзы. — Я тебя хотел защитить, тебя и Мамору… но я ничего не мог, совсем ничего. И мне пришлось идти за силой, искать её, несмотря на то, что это привело бы к ужасным последствиям. Я с самого начала знал, на что я иду, и мне казалось вполне естественным, что я заплачу за свои желания высокую цену. Я просто… понятия не имел, какой именно она будет. Разговаривая, Джуничи методично развязывал многочисленные верёвочки, которые, переплетаясь друг с другом крест-накрест, плотно прикрепляли к небольшой жестяной коробке мощную крышку без каких-либо опознавательных знаков. Коробка эта была приторочена к поясу юноши немногим левее его подсумка, и зафиксирована с помощью нескольких дополнительных слоёв толстых бинтов. Миюки вдруг подумалось, что коробочка подозрительно напоминает медицинскую сумку Рин, и Джуничи, стоило такой мысли проскользнуть в её голове, поднял взгляд и сказал: — Ну да, там все необходимые препараты для исцеления ран. Я и этому учился, пока… пока ты тоже становилась сильнее. Джуничи аккуратно извлёк из коробочки упакованную пару перчаток и натянул те на руки, закатав рукава. Лицо его снова стало сосредоточенным и серьёзным, из разгладившихся черт исчез всякий намёк на стеснительную неуклюжесть — он опять был сильным, сосредоточенным и уверенным в себе молодым мужчиной, а не бесполым существом, которым Миюки привыкла его воспринимать. — Сейчас будет немного больно, — предупредил Джуничи, прежде чем разорвать окончательно потрёпанный рукав её форменной водолазки. — Придётся покупать новую, — сквозь зубы прошелестела девочка. — Ками-сама… у меня ведь… нет таких денег… — Я оставлю тебе свои, — с готовностью произнёс Джуничи и наклонился ближе к ране, зажигая над ладонями мягкое зеленоватое сияние. — Мне всё равно не понадобятся деньги… там, куда я пойду. И это именно я виноват в том, что с тобой такое произошло. — Да ладно, — Миюки с радостью взмахнула бы рукой, если бы могла, поскольку выразить свои чувства голосом у неё совсем не получалось. — Ведь ты пришёл, Джуничи, когда я уже думала, что умру. Спасибо тебе… большое. Его щёки, едва приобретшие нормальный оттенок, снова вспыхнули румянцем. — Нет, — он убеждённо помотал лохматой головой, — я должен извиниться. В конце концов, мы с тобой уже едва ли увидимся, и тебе много всякого обо мне будут рассказывать… поэтому я подумал, что должен попросить у тебя прощения, пока ещё имею возможность поглядеть тебе в глаза. Так ты можешь быть уверена, что я не вру, правда? Миюки слабо шевельнулась, приподнимая голову. — Так куда и зачем ты идёшь? Джуничи снова умолк, закусывая губу. — Ты не скажешь? Повисшее между ними молчание было куда страшнее того, что обволакивало Миюки и погонщика перед началом их сражения. Тогда она смотрела на врага, не успевшего мимикрировать под друга, сейчас же ей нужно было выслушать ужасную правду от человека, которого она, по сути, никогда не называла и не считала близким себе, но который оказался неожиданно важен и нужен, когда пришла пора с ним расставаться. Миюки не любила Джуничи как человека (да, и это звучало цинично), но привыкла к нему как к удобной мягкой мебели, как к чему-то самому собой разумеющемуся и всегда доступному, но не всегда нужному. Она испытывала морозящий кожу дискомфорт, когда понимала, что с Джуничи ей предстоит расстаться, ведь она не в состоянии повлиять на его решение. — Я… не хочу говорить, чтобы тебя не расстроить, — слабо пробормотал он. — Но… но ведь ты всё равно узнаешь, поэтому какой тогда смысл, чёрт возьми… Зеленоватое свечение, окутавшее его ладони, как перчатка, едва было не погасло, и Миюки дёрнулась, вновь ощутив очнувшуюся боль. Джуничи торопливо прошептал извиняющимся голосом: — Прости, я не хотел… извини, сейчас я всё исправлю… я… я не могу контролировать свою чакру, когда я нестабилен эмоционально… а говорить об этом спокойно у меня что-то совсем не получается. — Я выслушаю тебя, — глупо сказала Миюки, наклоняя голову, — и постараюсь понять, что ты ни сказал бы. Джуничи вдруг взглянул на неё близко-близко, и холодность его взора потрясла её до глубины души. Казалось, что в его глазах отражается только решительное стремление идти в никуда, в разверзающуюся бездну, дабы добыть то, что он сам считает для себя наиболее важным и ценным — но что на самом деле таковым не является. Миюки содрогнулась, стараясь поджать под себя ослабленные ноги, согнуть в локте не до конца излеченную руку. — Ты выслушаешь, даже если я скажу, что собираюсь предать деревню и последовать за Орочимару? — глубоким низким голосом промолвил Джуничи. Она ждала этого — какой-то мельчайшей частичкой своей души, предполагающей в людях наличие зла и не удивляющейся его обнаружению, — но не хотела верить, не желала смотреть правде в глаза, как и всегда, когда обстоятельства складывались не в её пользу. — За… чем? — только и промолвила она через несколько томительно долгих, вязких мгновений, наполненных учащённым дыханием Джуничи и слабым потрескиванием его целебной чакры над её искалеченными конечностями. Сейчас его энергия наполняла её теплом, успокоением и ощущением ласковой безопасности, которое не посещало её уже в течение долгого времени. И Миюки становилось страшно и больно, у неё в груди как будто открывалась бездонная дыра, стоило ей представить, что уже совсем скоро она может встретиться с Джуничи как с врагом, что эта спокойная чакра взбесится, показав все свои уступы, шипы и неровности, и что их техники будут биться одна с другой, имея в основе лишь единственную цель — довести противника до слома, до презренной гибели на коленях. Джуничи отвёл взгляд и опять облизнул губы — они растрескались, высохли, и в уголках их запеклась кровь, нитки которой, поблескивающие на подбородке, ещё не высохли до конца. По его лицу струился пот, но Миюки не была уверена, что это вызвано усталостью, а не волнением или стрессом. — Я… хочу получить силу, — сказал он. — Силу? — медленно переспросила Миюки. — Такую, какая помогла бы мне считать себя шиноби. Я хочу быть независимым. Хочу понимать, что я действительно чего-то стою. — Джуничи говорил, не переводя на неё взора, и его руки, окутанные зеленоватым светом, слегка подрагивали. — Я хочу стать могущественным ниндзя и суметь защитить дорогих для себя людей. Ты, — он вдруг порывисто повернулся к ней, и одна его ладонь мягко переместилась к ней на затылок, — одна из таких людей, Миюки-чан. Одно мягкое надавливание — и их носы соприкоснулись, а дыхание смешалось. Полная ужаса и непонимания, Миюки пыталась сообразить, что происходит. Такого с нею никогда ещё не было, и она не могла сказать о собственном желании почувствовать шершавые окровавленные губы Джуничи на своих — даже мысль такая казалась ещё грязнее, нежели мечта завести крепкую дружбу с погонщиком-предателем. Она зажмурилась и всем своим телом отклонилась назад, отчаянно стараясь избежать поцелуя, задёргала неокрепшими руками и напрягла ноги, готовясь в случае наихудшего развития событий отшвырнуть Джуничи от себя коленями… — Не могу я так, — выдохнул он ей куда-то в волосы, и волна его тёплого дыхания неожиданно переместилась выше. Миюки сжалась, почувствовав лёгкий, почти невесомый, поцелуй где-то в районе лба, на уровне линии роста волос, и медленно-медленно приоткрыла глаза. Джуничи отклонился, вновь опускаясь на колени, и его рука покинула небезопасное место на её затылке, возвращая ей некоторое подобие покоя. В глаза Миюки он по-прежнему не смотрел. — Я всегда хотел тебя защищать, Миюки-чан, — тихо сказал Джуничи. — Всегда. С тех самых пор, как мы познакомились. Она опустила голову — жар, мучивший её, разгорался всё яростнее и злее, окутывая сознание непроницаемым волглым туманом. — Я тогда думал, что ты, Миюки-чан, вполне сгодишься на роль сестрёнки, которой у меня никогда не было, — тихо продолжал Джуничи. — Хотя, быть может, она где-то и есть, просто я об этом не знаю. Во всяком случае… я всё время был один, и я мечтал найти хоть какое-то существо, которое можно было бы поддерживать, оберегать… я научился бы чувствовать собственную значимость и не стесняться Мамору: он-то, в отличие от меня, всегда всё делал идеально и был примером для подражания. И ты, самое близкое к нему существо, словно давала призрачную надежду, что со временем я пойму твоего брата… сумею к нему приблизиться и даже подружиться с ним. — Как наивно, — только и сказала Миюки. — Я теперь тоже понимаю, что это было глупо, — степенно согласился Джуничи, — но тогда я был уверен, что мой план — самый умный на свете. И я старался завоевать твоё расположение, чтобы через тебя наладить контакт с твоим братом. Только вот я ещё не понимал, что мои усилия бесполезны. И одновременно с этим… — Джуничи снова посмотрел на неё со странной неугасимой надеждой и почти беззвучно промолвил: — почти одновременно с этим я понял, что именно твои дружба и расположение для меня важнее всего на свете. Я не хотел надеяться на большее, но я совру, если скажу, что не думал об этом… не мечтал, когда оставался совсем один. Миюки слабо мотнула головой и прошептала: — Почему? Что же такого ты во мне углядел, а, Джуничи? Глупый, глупый Джуничи… — Ты одна из немногих, кто остаётся искренним и не ломается, а продолжает идти к своей цели, несмотря на все трудности и препятствия, — Джуничи жалко усмехнулся и развёл руками, улыбаясь. — А ещё… ты не смотрела на меня как на Джуничи-Дырявую Голову, а для меня это очень много значит. Да и просто… я не думаю, что ты из тех людей, которых можно не любить. Это я просто виноват, что у меня это всё так далеко зашло и так безумно завертелось… Ты ни при чём, поверь, и я не навязываю тебе свои чувства. Просто… Миюки, пожалуйста, — он сдавил её плечо так резко и сильно, что она поморщилась от внезапной боли, — Миюки, я очень тебя прошу, постарайся уцелеть… постарайся остаться такой, какая ты сейчас. Тебе очень многое придётся вынести… и я буду пытаться тебя защищать от всех опасностей, только не смогу я оградить от каждой, вне зависимости от того, рядом я буду или далеко. А получить настоящую силу, ту, которая тебя достойна, я смогу лишь у Орочимару-самы. Вот почему я с ним ухожу. — Идиот! — воскликнула Миюки. — Ты хоть знаешь, что он за человек?! Он экспериментировал над Анко, как будто она крыса подопытная! Ох, чёрт возьми, Джуничи, да я почти на сто процентов уверена, что это он похищал и убивал детей!.. Разве на такого человека ты собираешься работать? Открой глаза, придурок: он ведь убьёт тебя и на органы разберёт, или будет исследовать, как Анко, неужели ты не понимаешь?! Твёрдая ладонь Джуничи опустилась к ней на голову, вынуждая вновь принять сидячее положение. Его взгляд оставался отчуждённым и решительным — и именно это пугало Миюки больше всего. — Миюки, не воображай, будто я в этом не участвовал, — тихо промолвил он. — Ты… что?! — и после этих слов на её губы как будто легла ледяная печать. Словно бы узник, запертый в чудовищной изощрённой иллюзии, она смотрела на Джуничи, на его мерно шевелящиеся губы и понимала, как мало она вообще о нём знает. Сейчас с ней разговаривал, сейчас её спасал и лечил совершенно посторонний человек, нелицеприятная правда о котором вызывала мучительное горькое жжение в сердце. — Теперь ты всё знаешь, — чуть дрогнувшим голосом промолвил Джуничи. Не снимая руки с её головы, он поднялся и метнул взгляд куда-то вбок, будто бы он уловил важное для себя движение или же чакросигнал, посланный Орочимару. — Прости, мне нужно идти. Я собираюсь попрощаться с Мамору, прежде чем и он уйдёт. Я не знаю, куда он направляется, но совершенно понятно, что задерживаться тут он тоже не собирается. Миюки изо всех сил задёргалась, силясь сбросить тяжёлую, словно каменную, руку Джуничи и встать. Волнение обжигало её изнутри, словно проделывая в груди дыру, а страх горячими пузырьками лопался в лёгких. — Нет! Стой! Куда собирается мой брат? Не смей меня игнорировать, ответь мне! Возьми меня с собой! Не уходи, Джуничи! Мамору!.. Он даже не обернулся — только сказал, словно бы зачитывая не подлежащий обжалованию приговор: — Ты останешься здесь. Прости, Миюки… я не думаю, что мы увидимся ещё. А затем его рука резко взметнулась, и девочка вздрогнула, чувствуя холодную волну боли, разрывающуюся где-то в области затылка. Через мгновение перед глазами у неё всё расплылось, раскололось надвое, помутнело, и мир словно занавесился траурными пеленами, ускользая куда-то прочь — в странный светлый просвет. Просвет померцал перед её взором с пару мгновений — а затем схлопнулся, будто всосался сам в себя, и она перестала думать, чувствовать, ощущать. Тяжёлое бессознательное тело упало на заботливо подставленные руки Джуничи, и он сгрузил девочку в относительно целом уголке разбитого здания, подложив ладони ей под голову и согнув ноги. В последний раз окидывая жалкую, крохотную фигурку Миюки полным сожаления и любви взглядом, Джуничи промолвил: — Прости… — и торопливо кинулся прочь, оставляя вылеченную Миюки лежать в обмороке посреди развалин.

***

«Будь сильной, Миюки…» «Старайся, Миюки…» «Мы надеемся на тебя, Миюки!» «Миюки, добейся того, о чём ты мечтаешь…» «Сделай так, чтобы мы могли тобой гордиться, Миюки…» Она лежала, свернувшись клубком, и тупо смотрела в серую стену, всё ещё танцевавшую странный танец, который отдалённо напоминал танго, и позволяла странным, не связанным между собой, глупым, грустным и практичным мыслям пролетать сквозь измученное сознание. «О чём же я… теперь мечтаю?» — лишь этот вопрос повторялся вновь и вновь, жгучим рефреном пробегая по периферии любых измышлений. Силясь привстать, приподнять тяжёлую, гудящую голову, Миюки перечисляла про себя различные варианты: «Я хотела бы… хотела бы стать главой клана, когда Обито был жив. Тогда я думала, что смогу изменить не только Учих, но и целую деревню… конечно же, это было смешно и глупо, потому что два ребёнка и впрямь не в силах пошатнуть устоявшиеся традиции. Если порассуждать трезво, то мы и не пытались это сделать так, как надо… А как надо делать, я не знаю». Второй ответ приходил следом за первым, неудовлетворительным, и Миюки говорила себе: «Я хотела бы, чтобы моя семья жила в достатке и спокойствии. Я выполняла миссии, я старалась, я училась, не спала ночами, но мои братья или мертвы, или больны, или сбежали, а я ничего не в силах с этим поделать. Мне противно ощущать себя настолько жалкой… противно быть неудачницей, которая всегда всем уступает… Теперь я понимаю, почему Ичиро смотрел на меня с презрением: он просто не понимал, как Учиха может проявлять слабость… мягкость… как она может подпускать к себе врага и падать без сознания… Я ненавижу… ненавижу себя за это!» Рука тянулась вверх, перебирая пальцами, дрожа и часто опускаясь, но затем поднимаясь снова. Она тянулась, и вслед за этой рукой поднималась вторая, трясущаяся ещё более крупной дрожью. «Я должна подняться… я не имею права отступать! Не имею права оставаться тут позади всех! Не имею… совсем никакого права…» С трудом выпрямляя ноги, Миюки встала во весь рост и тут же согнулась пополам, опираясь о скользкую стену, мельчайшие выемки и выступы в которой больно царапали ей кожу ладоней. Перед глазами у неё плавали круги, меняющие цвет с ярко-оранжевого на насыщенный синий, в ушах звенело, и во рту ещё чувствовался слабоватый вкус крови и прогорклого мяса. «Наверное, это мои слизистые немного обгорели, — отстранённо подумала девочка, стараясь абстрагироваться от проснувшихся болевых ощущений. — Мне страшно представлять, в каком состоянии я была, когда Джуничи взялся за моё лечение. Джуничи… придурок… Ты хоть сам понимаешь, что ты делаешь?!» Она не смогла бы с точностью определить, сколько времени простояла так, набираясь сил и отдыхая, возле стены, с дрожащими безвольными конечностями и гудящей от боли головой. Миюки казалось, у неё ушла целая вечность, прежде чем она сумела распрямиться и сделать первый нетвёрдый, но широкий и уверенный шаг вперёд — в том направлении, где ещё чувствовалась, пусть и слабо, угасающая чакра Джуничи. «Он пока здесь, в деревне, — успокаивала она себя, с каждым новым шагом обретая всё больше сил и уверенности, — он не уходил за ворота, а это значит, что Мамору тоже здесь… у меня ещё есть шанс если не вернуть, то хотя бы задержать их… ненадолго… на чуть-чуть… Чего я хочу от жизни? Раньше мне казалось, что я смогу легко ответить на такой вопрос. Я хотела благополучия в семье, деревне и клане, и я считала, что моих сил хватит, чтобы перевернуть целую планету». Она постепенно ускорялась, поднимая руку, ещё недавно переполненную болью из-за перелома, а теперь вполне здоровую, хоть и несколько вялую, не отошедшую от лечения и ещё хранящую в костях и мышцах, нервах и сухожилиях следы ласковой, тёплой силы Джуничи. Пальцы Миюки сомкнулись на рукояти куная, девочка уверенно и бесстрашно наклонилась вперёд, а через секунду, почувствовав прилив сил, оттолкнулась носками от растрескавшегося пола и взмыла в воздух. Через пару секунд она уже бежала по крыше, отдуваясь и смахивая с лица периодически прилипающие к нему пряди свалявшихся, загрязнившихся в битве, пропитанных потом и кровью волос. «Я думала, что сил одного человека вполне хватит, чтобы изменить этот мир. Я была слишком наивной… все процессы, которые происходят вокруг нас, запускаются совокупной деятельностью десятков человек, причём запускаются они неосознанно, так, что и отследить не получается, где их конец, а где — начало. Вот почему я всё время ошибалась и проигрывала: я просто не понимала, что ни одну вещь на свете человек не в состоянии сделать абсолютно независимо. Если Мамору-нии-сан и Джуничи-бака не захотят возвращаться, если они не пожелают остановиться и прислушаться, у меня никак не выйдет исполнить своё желание. Я прекрасно понимаю, что, скорее всего, мои действия сейчас абсолютно бессмысленны. Что у меня получится сделать в одиночку против них двоих, в особенности в моём нынешнем состоянии? Я проиграла бы, даже если бы была здорова». Тяжкие мысли ложились на её душу неподъёмным мертвящим грузом, и всё-таки она не останавливалась, отсчитывая крышу за крышей, шаг за шагом, которые отделяли её от мягко пульсирующей чакроэнергии важных для неё людей. «Нет смысла преследовать их и пытаться что-то изменить. Всё, что могли, они мне уже сказали. И всё-таки… всё-таки я не смогу оставаться на месте и позволять им делать то, что они хотят, прикрываясь своей взрослостью, философией и прочими глупостями, какие обычно рвутся с языка человека, желающего оправдать свои идиотские поступки. Я должна хотя бы попытаться им что-то втолковать, объяснить, изменить их… Ни одна вещь в мире не делается одним-единственным человеком. Теперь, когда я это знаю, я тем более не имею права оставить всё так, как оно есть. Если я не вмешаюсь, если я просто буду молчать и смотреть, они никогда не остановятся. Они даже не взглянут назад, за плечо, потому что будут бесперерывно смотреть туда, куда их тянут другие. Мамору-нии-сан… Джуничи-кун… я знаю, что моих сил сейчас недостаточно, чтобы сделать что-то значимое. Я знаю, что я поступаю глупо. Но долг далеко не всегда совмещён с разумом. Если подумать хорошенько, то выйдет, что разум тоже иллюзия. Не существует ничего за пределами того, что ты понимаешь, а то, что ты понимаешь, вполне может оказаться с двойным дном, и в результате выйдет, что ты вообще ни об одной вещи в мире не имеешь ясного представления. А коли ничего нет, то и терять, в общем-то, нечего. Только… даже если ты это осознаёшь, в груди всё равно почему-то больно. И жарко. И тесно. Так тесно, что кажется, будто тело вот-вот разорвётся на части. Это… мучительное ощущение. Наверное, я двигаюсь вперёд не из понятий чести, совести, долга и прочего, а только ради избавления от этого чувства. Сейчас мне чудится, будто оно вполне в состоянии растворить меня в себе, словно какую-то букашку никчёмную. А я не хочу исчезать. Что ни происходило бы, я отчаянно желаю существовать и дальше. Существовать, даже если это станет для меня слишком мучительно. Потому что за пределами жизни, как бабушка Ай говорит, нет ничего. И эта пустота пугает». Концентрация знакомой чакры стала так велика, что Миюки даже пошатнулась и затормозила, прежде чем приготовиться к решающему прыжку. Она стояла на скате одной из соломенных крыш самых бедных хижин деревни, которые располагались вблизи ворот и подвергались экстренной починке после каждого полномасштабного бедствия, вторжения или зажигающей кровь войны. Учитывая состояние мира шиноби на данный момент и историю его развития, сложно было представить, сколько раз уже перестраивались эти домишки, практически невозможно было вообразить терпение и трудолюбие его небогатых владельцев. Ворота деревни, накрепко закрытые и охраняемые замаскировавшимися ниндзя, были совсем близко. Миюки даже удивилась, что с такого расстояния отчётливо различает каждую перекладину, каждый засов на них, прежде чем вспомнила об автоматически активировавшемся шарингане и послала в его адрес благодарность, пропитанную едким проклятием. Ворота были погружены в отстранённую чёрную тень, разлёгшуюся кругом них, будто гигантский кальмар, и деревья тихо покачивались кругом, размахивая голыми пока ветками. Под одним из таких деревьев мирно стоял, сложив под грудью руки, молодой мужчина в обтрёпанной, чрезмерно большой для него по размеру одежде — черноволосый молодой мужчина, который в среде горожан Танзаку и ему подобных мирных, сытых, богатых городов, наверное, считался бы юношей. Этого человека Миюки знала даже слишком хорошо — куда лучше, чем ей хотелось бы на данный момент. — Нии-сан! — хрипло воскликнула она. Решимость переполнила её, и она, разбежавшись, спрыгнула с конька крыши. Молодой человек обернулся, опуская руки, и одним лёгким движением уложил раскрытую ладонь на длинную рукоять своего меча. Равнодушный взгляд его тёмных глаз скользнул по Миюки так, словно её и вовсе здесь не было, и тут же переместился в сторону. — Миюки, — констатировал он спокойно и как-то даже бездушно. — Зачем ты здесь? — Я… я пришла за тобой и за Джуничи! — Миюки резким движением извлекла из ножен кинжал, но не выставила его перед собой — стоило ей только подумать о том, что она вот-вот направит оружие на старшего брата, как все мускулы в руке будто бы заледенели. — Мамору… хватит… Ками-сама, остановитесь! Прошу! Она не хотела этого, но в её голосе задрожали, зазвенели слёзы — предательский признак душевной слабости, мягкости. Мамору поджал губы: очевидно, поведение младшей сестры его не устроило. — Я не хочу обсуждать с тобой причины, побудившие меня поступить таким образом. Разворачивайся и возвращайся. Если кто-то заметит, что ты беседовала со мной, тебя сочтут предательницей. — Если ты уйдёшь сейчас, именно тебя предателем и назовут, дубина! — воскликнула Миюки. — Мамору! Пожалуйста, остановись! Прошу тебя, хватит… хватит уже заниматься всякими глупостями… дай мне руку, Мамору, пожалуйста, и давай вернёмся домой… давай уже наконец-то вернёмся домой! Мэзэо погиб, Тоши ослеп, а ты хочешь сбежать и бросить нас с бабушкой Ай, когда у нас столько проблем? — Я не вижу, чтобы вы были особенно несчастны, — холодно сказал Мамору. — По правде сказать, мне жилось куда хуже, и вы предпочитали не обращать на это внимания, чтобы не навредить себе. Как я теперь могу прислушиваться к твоим мольбам, Миюки? Она яростно стиснула кулаки. Всё происходящее казалось неправильным… слишком неправильным, чтобы быть правдой — и слишком страшным, чтобы быть всего лишь иллюзией или сном — тяжёлым кошмарным сном, никак не желающим кончаться. — Я… я не хочу скатываться до такого, Мамору, — прошептала она. — Пожалуйста, просто прекрати это… Мы пытались тебя вернуть, пытались тебе помочь, но ведь это ты считал себя самым умным и сильным, правда? Ты всё время отворачивался от нас… ты уходил всё дальше и дальше, и мы никак не могли тебя остановить… как будто бы между нами вдруг опустился какой-то занавес… выросла непробиваемая стена или что-то типа того… я не знаю, как это назвать, да и не важно это, в конце концов! Мамору… неужели же ты всех нас забыл? Неужели же никто из нас тебе не важен? Не нужен?! В его глазах блеснул слабый отсвет усталости. — Я женат, Миюки, — сказал он, будто бы стараясь этим утверждением разрубить все связи между ними. — На заложнице, присланной сюда как ценный трофей. Если до сего момента я был только предателем Учиха, не желавшим слушать бред старейшин, то теперь я — враг целой деревни и буду им оставаться до тех пор, пока не позволю забрать своего ребёнка на исследования, пока не выдам его на органы, чтобы его потрошили и щупали, проверяли, как прижилось додзюцу Учиха и силы Сучиру. Я не пойду на такое… никогда. Думаешь, мне нравится жить в этом мире с двойными стандартами? Их только ты не видишь, Миюки, поэтому тебе и легко. А я… я здесь задыхаюсь. Я не в силах всё это выносить, Миюки. — Мамору… нии… — подавившись воздухом, она замерла и умолкла. — Мамору… — Я хочу построить новый мир, в котором мы сможем, наконец, жить спокойно. Мы не хотим никого трогать и не желаем, чтобы трогали нас, вот и всё, — Мамору слабо усмехнулся. — Отойди с дороги, и давай больше никогда не встречаться. Я… — он закусил губу и пробормотал: — Я был бы очень рад, если бы мог и дальше оставаться для тебя хорошим старшим братом. Только Джуничи всё верно сказал: у нас нет обратного пути. — Джуничи… неужели он уже ушёл?! Как ты мог ему это позволить?! Он… Орочимару… Мамору, ты идиот! — в её голосе смешивались безумие отчаяния и одинокая злоба. Мамору лишь пожал плечами, разворачиваясь к ней, едва держащейся на ногах, спиной. — Да, наверное. Я не смогу тебя разубедить. Миюки, отправляйся в лазарет и лечись. Если будешь стараться, из тебя может получиться неплохая куноичи. Только, правда, я не считаю, что этим следует гордиться. В следующую секунду он уже взмыл в воздух, оставляя растерянную девочку, раскинувшую в непонимании руки, внизу, на коленях. — Стой! Она могла кричать столько, сколько хотела — но Мамору и не подумал бы к ней вернуться.