Ледяная душа

Сухой ветерок, ещё слишком прохладный для начала весны, но для зимы, даже для самого конца её, искушающе тёплый, огладил окрестности Конохи. Деревья зашумели, отзываясь сварливым ропотом на неловкое прикосновение, земля, впитавшая много крови и множество тел переварившая в своём чреве, вздрогнула. Девушка, сидевшая на плоском треугольном камне у ворот Конохи, вздрогнула и привстала, сбрасывая с лица скрывавший его глубокий тёмный капюшон. Сучиру Яри, освобождённая от своих оков, уже не рабыня, но ещё и не свободная, стояла на узкой тёмной тропинке, сунув руки в карманы, и настороженным взором хищницы обводила мужчину, застывшего напротив. У мужчины были окровавленные по локоть руки, растрёпанные тёмные волосы и хищные, змеиные, чуть прищуренные зелёные глаза, глаза охотящейся змеи, которая затаилась промеж тенистых камней; от внешних уголков их тянулись чуть смазанные скатившимся со лба потом ярко-фиолетовые полосы, что заметно суживались книзу. В правой руке мужчина держал кунай, в повреждённой левой, которая висела, точно плеть, удерживал хрупкие пальцы невысокой девочки, закутанной в бесформенный плащ. Девочка, встрёпанная, как сонный воробей, выглядела одурманенной и ничего не соображающей: её тёмные волосы, не собранные даже в простейшую причёску, торчали во все стороны неаккуратными космами, большие глаза подёрнулись туманной пеленой, как у курицы-наседки, задремавшей над своей кладкой, бледное лицо, иссечённое не подсохшими кровавыми корочками, которые остались после хлёстких ударов древесных ветвей, не имело совершенно никакого выражения. Девочка едва стояла на ногах и крепко держалась за руку приведшего её мужчины, левой кистью она прикрывала часть шеи, словно бы там у неё был сконцентрирован мощнейший сгусток боли. — Орочимару, — прошипела Яри, напрягшись. — Я не пойду обратно в Коноху! Не вздумай ко мне приближаться! Орочимару чуть сощурил змеиные глаза и краешком губ усмехнулся. Помедлив мгновение, он пожал плечами и низким шипящим голосом протянул: — У меня нет намерений силком тебя куда-либо возвращать. Я сам только что покинул деревню на глазах у собственного учителя и стал нукенином. У нас с тобой — одна судьба, Яри. Хотя Орочимару и вёл сладкие, одурманивающие речи, будто гипнотизируя низким хрипловатым голосом, девушка ему поддаваться не спешила. Выставив перед собой кунай и сложив простейшую печать из двух пальцев, Яри попятилась, занимая оборонительную стойку. — Я так не считаю, — сказала она немного дрожащим голосом. — Я не желаю никуда с тобой идти. Орочимару обречённо покачал головой. — Жаль, Яри. Далеко вы вдвоём не уйдёте. Ты ведь сама понимаешь, какую ценность представляешь для руководства Конохи. Ты — ценный биоматериал, который можно исследовать на протяжении многих лет! Если тебя поймают — а тебя точно поймают, — тотчас сделал уточнение змеиный саннин, — тебе никогда не увидеть ничего более жалкого клочка неба за тюремной решёткой. Неужели же такая жизнь тебе по нраву? Мне нужны сильные шиноби, такие, как ты и Мамору-кун. Если вы примете моё предложение, вы попадёте под мою защиту, вам не нужно будет бояться ничего. — Кроме Вас, — мрачно дополнила Яри. — Нет, я отклоняю Ваше предложение. И, коль уж Вы такой же, как и мы, то давайте разойдёмся по-хорошему и не будем тратить время на выяснение отношений. Орочимару напрягся, суживая глаза ещё больше, но вдруг, словно бы передумав нападать, бросил короткий взгляд через плечо и властно промолвил: — Подойди, Джуничи. Мамору-кун, тебя я тоже видел. Молодые люди показались одновременно и с разных сторон: вначале из кустов, неопрятной голой кучей ветвей и мокрых, местами выступающих из-под почвы корней, выдрался помятый и неуклюжий Джуничи, а из-за толстого дерева за спиной Яри показался Мамору. Джуничи был красен и часто потирал ладонями лицо, в особенности нездорово блестящие глаза, точно бы он был в шаге от покаянных ребяческих рыданий, Мамору, напротив, отличался отстранённой холодностью, какой-то скованностью и недоразвитостью, притупленностью всех чувств, ни одно из которых не отражалось в его застывших, будто гипсовых, правильных чертах. — Вы все слышали, Орочимару-сама, — Мамору подступил к Яри и медленно взял её под локоть. — Наши дороги тут разойдутся. Мы никому не расскажем, что видели Вас, а Вы, в свою очередь, не должны сообщать о нас. Хотя, впрочем, поскольку ни один из нас не осведомлён о намеченном другим маршруте, эта мера предосторожности может показаться Вам излишней. — Я был бы очень рад, если бы вы двое с большим вниманием отнеслись к моему предложению, — почти прошипел Орочимару. На поляне ненадолго повисло угрожающее молчание. В ладонях и груди Орочимару концентрировалась значительно потрёпанная чакра, Мамору, стиснув губы, тоже чего-то выжидал. Несколько секунд спустя саннин вдруг подался вперёд, хватая пальцами воздух, а Мамору, схватив Яри в охапку, предусмотрительно отпрыгнул, и в его глазах загорелся шаринган. Он сделал всего одно движение рукой — и между ним и его соперником прошлась, как огненный хлыст, рассекающая землю надвое пылающая волна, которая, словно чудовищный тесак, поделила территорию. Джуничи, скрестив руки на груди, стоял в стороне, и его беспокойно поджатые губы были бледными, точно мрамор. — Я же сказал, — не изменившимся голосом отпечатал Мамору, — достаточно, Орочимару-сама. Мы уходим. — Я не думаю, что ты имеешь право тут что-то решать, Мамору-кун, — с неожиданной неуступчивостью процедил саннин. — Негоже отвергать такое выгодное предложение. — Мы вам не рабы! — раздув ноздри, звонко выкрикнула Яри и метнула кунай. Орочимару даже не шелохнулся, хотя бросок и был удивительно точен: оружие отбил вовремя прикрывший своего повелителя Джуничи, выросший между ним и лезвием, точно несокрушимый оборонительный вал. — Я не дам никому из вас притронуться к Орочимару-саме, — серьёзно промолвил Джуничи и свёл брови к переносице. — Если хотите уйти — идите. Мамору впервые потерял самообладание, и на его бледном лице проступили признаки удивления. — Ты… — Джуничи? — отступив из-под защиты своего бестолкового последователя, Орочимару медленно, со змеиной грацией извлёк из-за пояса кинжал. — Как мне следует это понимать? — Нам нельзя терять время, Орочимару-сама, — голос Джуничи был сух и решителен, как у воина, готового к нелёгкой битве. — Совсем скоро все силы коноховских шиноби будут стянуты сюда, потому что нашу чакру легко отследить с помощью техник Узумаки и её учеников. Вы понимаете, в Вашем состоянии опасно сражаться и подставлять под удар Данзо-саму, обеспечившего нам сопровождение. Мамору и Яри, молчаливые свидетели всех этих откровений, стояли с вытягивающимися от изумления лицами и молчали. Наверное, если в их сердцах до сей поры и имелась некая неуверенность, слабость и мягкость, препятствовавшая решительному, сиюминутному уходу из Конохи, то теперь и остатки этих чувств сгинули, словно и вовсе не существовавшие. Чуть подумав, Орочимару издал раздражённое пофыркивание. Кинжал вернулся на своё место, и Джуничи, расслабив напряжённо приподнятые угловатые плечи, обратился к покровителю лицом, к которому уже была надёжно приклеена маска безропотной покорности и немого послушания. — Да, ты прав, — промолвил саннин огорчённым голосом, — нам нельзя здесь задерживаться. На дорогу до следующего убежища придётся потратить слишком много времени, к тому же, Анко со своей нынешней скоростью будет весьма серьёзно нас тормозить. Поспешим. Джуничи покорно кивнул. Орочимару подошёл к девочке, упавшей к корням кустарника, когда началась драка, и молча поднял её на ноги, словно опротивевшую плюшевую игрушку. Анко нисколько не сопротивлялась, но и не пыталась помочь учителю: она по-прежнему выглядела так, словно находилась в параллельной реальности, и никак не реагировала на окружающую её обстановку, будто бы все эти взрывы, битвы, откровения и прикосновения свершались не с нею, а за прозрачной ширмой, отделявшей её, реальный, мир от выдуманного, где можно было не беспокоиться за травмируемых и погибающих героев: в конце концов, едва ли кто-то станет жалеть марионетки, обретающие новую жизнь и новое имя в каждом следующем представлении. Уже исчезая в шуншине, Орочимару бросил новый требовательный, неуступчивый взгляд на Мамору и его возлюбленную, стоявших поодаль, и промолвил: — Я не забираю обратно свои слова. Подумайте над ними на досуге, Мамору-кун, Яри-чан. Джуничи слегка наклонил голову, отдавая бывшему товарищу дань уважения, и беглецы пропали, оставив после себя вихрь немедленно исчезнувших серебряных звёздочек. Мамору аккуратно переместил руку с талии Яри на её плечо, мимоходом скользнув по волнующейся груди и отметив, что частота её сердцебиения заметно увеличилась. — Нам тоже пора, — сказал он, и шуншин окутал их, унося прочь от странного, непостижимого, полного двойных стандартов и интриг мирка Конохи, о котором они, оказывается, так мало знали, хоть и провели здесь достаточно много времени. Оказывается, далеко не всегда правда лежала на поверхности и дразнила своей показной доступностью. Монстры, сидевшие в темноте и терпеливо ожидавшие своего часа, всегда превосходили могуществом, умом и злобой тех, что неудержимо рвались на яркий свет — к манившему их недоступному солнцу.

***

Это был поздний, глухой и холодный вечер следующего дня после открытия фестиваля. Старая Ай, вытянув ноги к каминной решётке, сидела в своём любимом потёртом кресле и изредка раскачивала его. Губы старухи были сомкнуты в напряжённую линию, невидящий взгляд сосредоточился на облизывающих поленья оранжевых языках пламени. В кругу иссиня-чёрной тени, раскинувшейся за спинкой кресла, на коленях стояла понурившая голову темноволосая девочка в потрёпанной форме шиноби и докладывала: -… мне не удалось его остановить. Он отказался слушать меня и вышел за ворота. Что было дальше, я не знаю. Ай молчала с несколько мгновений, прежде чем, разлепив губы с какой-то неохотой, сказать: — И ты, что, даже не попыталась его остановить? Девочка склонила голову ещё ниже: было очевидно, что её гложет стыд. — Я… была слишком слаба на тот момент и не могла драться в полную силу. — Ты даже не попыталась, — подчеркнув это слово, перебила её Ай. — Ты опозорила своё имя и свою семью этим постыдным бездействием, Миюки! Клан из-за тебя потерял одного из носителей ценнейшего додзюцу, твой брат ушёл с какой-то девчонкой из Песка, чтобы наплодить полукровок, и ты можешь сказать в своё оправдание лишь это?! Вздрогнув, девочка сцепила на коленях побледневшие пальцы. — Бабушка, я… ни в чём… не виновата! — и она агрессивно вскинула голову, скалясь, будто оскорблённая львица. — Ведь это клан довёл Мамору до такого состояния! Сам он ни за что бы не пошёл на подобное… — Молчи! — прошипела старуха, и Миюки, вздрогнув, немедленно умолкла, ожесточённо впившись зубами в свою растерзанную нижнюю губу. — Я не желаю слышать от тебя ни слова более… Все трое твоих братьев потеряны для клана — по твоей вине! Ты отобрала у нас часть нашего будущего и должна понести наказание за это, поэтому завтра, хочешь ты этого или нет, ты предстанешь на суде старейшин и возьмёшь любую миссию, которую они тебе поручат, не сказав ни слова против, и исполнишь приказ с математической точностью. Твои просчёты и бездействие погубили репутацию семьи, которую я создала, когда пришла в эту проклятую деревню… больше я не намерена тебе потакать, Миюки. Желаешь быть куноичи — умей нести всю тяжесть этого бремени на своих плечах. Ты поняла меня? Сгорбившаяся девочка неподвижно, точно убитая, сидела на полу. — Да, — только и ответила она. Старуха сердито поджала испещренные мелкими морщинками губы, её ледяной взгляд обострился, с яростной ненавистью вонзаясь во взревевшее в камине пламя. — Ступай прочь и не возвращайся, пока не смоешь с себя свой позор. — Как прикажете. Поднявшись, Миюки отдала почтительный поклон неприступному креслу и быстрым шагом вышла из гостиной. Аккуратно затворив дверь за собой, она сделала шаг в сторону, прижалась спиной к стене и судорожно вздохнула так, как будто бы у неё рвались лёгкие, сузила раскрасневшиеся глаза — но на них не проступило ни единой слезинки.

***

Скрестив руки на груди, Хирузен Сарутоби молча рассматривал погружённую во тьму стену кабинета напротив себя. Было ещё слишком холодно для того, чтобы распахивать настежь окна, но у старика не получалось сосредоточиться в такой душной атмосфере. Напротив него, в дверном проёме, застыла скорбная фигура Минато: опустив голову на грудь и сунув руки в широкие карманы тренировочных штанов, он рассматривал пол под своими сандалиями и тоже о чём-то размышлял — судя по скорбно сомкнутой линии губ, его думы были отнюдь не самыми радужными. — Что теперь делать, Хокаге-сама? — в тишине помещения тихий вопрос Минато прозвучал с громкостью звона похоронных колоколов. — Это всё слишком неожиданно… — Да, потери и впрямь внушительные, — спустя несколько мгновений отозвался Хирузен и вслепую потянулся за своей трубкой. — Орочимару… Джуничи… Анко… Мамору и Сучиру Яри… — тут кустистые брови старика почти соединились на переносице, и он снова примолк, постукивая трубкой по столешнице с сосредоточенным видом. — Если Суна узнает о том, что мы потеряли их заложника, наши дипломатические отношения будут поставлены под угрозу. Минато медленно приподнял голову. — Я правильно понимаю, что Вы намерены вернуть Яри, Хокаге-сама? Хирузен стиснул в напрягшихся пальцах мундштук и уложил подбородок на сцепленные ладони. В его глазах застыли сероватые странные блики. — Не только Яри. Мамору — Учиха, и его побег обязательно спровоцирует клан на импульсивные поступки. Мы не должны допустить, чтобы кто-либо из его соплеменников попробовал отправиться за ним в погоню — в этом случае мы потеряем минимум одного Учиху убитым. К тому же… если позволять этому клану вольничать, он может посчитать, что у него развязаны руки, — Хокаге раздражённо набил трубку табаком и запыхтел ею, выпуская в воздух полупрозрачные дымчатые колечки. — Мамору необходимо вернуть собственными силами, не привлекая к этому Учиха. — Но Учиха будут недовольны, — промолвил Минато, — а они и так злы на Вас из-за… — Да, — прервал его пожилой Хокаге и ненадолго умолк, покачивая дымящуюся трубку в пальцах. Сейчас он казался усталым и одиноким, измученным отяготившими его неурядицами и проблемами — и он вовсе не походил на грозного непобедимого воина, о котором в своё время складывались легенды, которого боялись забившиеся в углы трепещущие враги. Сгорбленная тень старика, танцевавшая на желтоватой стене у него за спиной, выглядела немногим внушительнее, но в целом тоже не внушала ни страха, ни хотя бы опасений. — Похититель детей бежал, — наконец, промолвил Хирузен и выпрямился. — Вдобавок, он бежал не один, а со своими учениками. И если глупый Джуничи ещё не так должен нас заботить, то от факта исчезновения Анко мы не имеем никакого права отвернуться. Минато непонимающе прищурился. — Хокаге-сама?.. — Совет деревни рассержен, — продолжал говорить Хирузен. Казалось, что он уже совсем позабыл о присутствии поблизости Жёлтой Молнии, его волновали исключительно запутанные договорённости со вторым правительством собственной деревни, которое, по правде говоря, сосредоточило в своих руках контроль над удовлетворением базовых потребностей шиноби. — Пусть Анко никогда и не принадлежала к числу не обладающих чакрой беспризорников, всё же мудрецы считали опеку над ней входящей в пределы их компетенции. Её похищение означает, что мы, ниндзя, не справились со своими обязанностями, и ставит под сомнение наши способности. Мы не имеем права оставлять Анко в таком положении, её необходимо найти и вернуть, чтобы, во-первых, сохранить за собой способную куноичи, во-вторых — укрепить доверие её друзей к нам, а в-третьих — отстоять свою независимость перед лицом совета деревни. — Неужели это настолько необходимо? — осторожно произнёс Минато. — Посылать кого-либо вдогонку за Орочимару прямо сейчас мы не можем, Хокаге-сама. Я с радостью готов отправиться на поиски Анко хоть сам и в одиночку, но не в это время! Нам нужно вначале успокоить деревню, а уже потом предпринимать какие-либо решительные действия. — Минато, — поднял на того тяжёлый взгляд Хокаге, — не стоит горячиться. Спасение Анко и нейтрализация Орочимару — это одна из первостепенных задач, которые перед нами стоят. В самой истории побега и того, что с ней связано, есть слишком много настораживающих меня моментов. Сам Орочимару, хоть он и чрезвычайно умён и хитёр, всё-таки не смог бы спланировать свои действия настолько чётко. По сути, установить направление его движения нам удалось только благодаря чистой случайности: вмешательству Миюки, которая вообще не должна была исполнять обязанности шиноби в этот день. Орочимару не мог знать о месторасположении всех охранных постов и о несущих там вахту шиноби, однако, прорываясь к выходу, он атаковал именно в уязвимые места, точно знал, кто именно дежурит. Светлые брови Минато удивлённо и шокированно взметнулись. — Не может быть, Хокаге-сама! — воскликнул он. — Неужели Вы считаете, что кто-то из шиноби Конохи мог помогать Орочимару?! Хирузен, сгорбившийся над шероховатой поверхностью стола, выглядел весьма мрачно и решительно. — Иного объяснения случившемуся быть не может, — промолвил он едва слышно. — И у меня, к сожалению, есть подозрения касаемо того, кто всем этим руководил. Но я не могу, — тут жилистые руки старика напряглись, — арестовать подозреваемого, не получив весомых подтверждений, — в его голосе сожаление перемешивалось с напряжённо звенящим металлом. — И мне необходимо разобраться во всём случившемся детально. Более подробных сведений, чем сам Орочимару или его ученик Джуничи, нам никто дать не в состоянии, а поэтому я обязан как можно скорее отобрать шиноби для команды преследования, пока все следы ещё чувствуются. — Это очень ответственная миссия, — вскинул голову Минато, — позвольте мне… Хирузен метнул на порывистого юношу взгляд, и тот замер, не успев сделать к массивному, заваленному донесениями так, что, казалось, он вот-вот треснет, столу ни шага. — Исключено! — в голосе Хирузена послышалась ледяная, сковывающая острыми шипами власть. — Ты должен остаться в Конохе и отправиться на конфиденциальную встречу с даймё как мой официальный преемник. — Пре… — в широко распахнутых глазах Минато совершенно ясно читался вопрос. — Хокаге-сама, я не думаю, что будет благоразумно покидать свой пост в такое беспокойное время… Хирузен улыбнулся одними губами. — Не стоит беспокоиться, Минато: раньше лета тебе всё равно не бывать Хокаге. Подготовка к инаугурации — весьма длительный и сложный процесс, придётся согласовать множество спорных вопросов, прежде чем ты получишь разрешение числиться официальным претендентом на моё место. Пойми, — старик выпустил лохматые клубы дыма ноздрями, прищуривая напряжённо блестящие глаза, — эта встреча необходима, чтобы даймё не отверг твою кандидатуру по причине юного возраста, когда я официально объявлю о своём желании уйти в отставку. Я не хочу доверять такой ответственный пост, как пост Хокаге, Данзо и всем, кто руководствуется его принципами. Ты всё уяснил, Минато? Тот молча кивнул и через несколько секунд словно бы через силу выдавил: — Да, Хокаге-сама. — А теперь-ка давай выберем лучшего следопыта из всех, на которых мы можем положиться, — предложил Хирузен, улыбнувшись. — Думаю, ты не станешь возражать, если я скажу, что нам не найти кандидатуры лучше твоего бывшего ученика? Какаши Хатаке уже довольно давно числился в рядах претендентов в АНБУ, и, хоть вступил туда совсем недавно, его опыта хватит для выполнения такого задания. А для подстраховки… мы можем попросить у АНБУ ещё нескольких бойцов.

***

Дрожа всем телом — внутренне, но не открыто, — Миюки стояла на пороге внушительного серого дома из монолитных кирпичей, плотно прижатых друг к другу, и молча, покорно ждала, пока ей дадут разрешение войти. Сёдзи, за которыми скрывались несколько избранных специально для встречи с нею старейшин, были полуоткрыты, и Миюки могла видеть чёрные спины склонившихся друг к другу стариков, которые, периодически отхлёбывая зелёный чай из пиал с клановым гербом, обсуждали очевидно не важные на данный момент дела и притворялись, будто не замечают застывшую позади них девочку, которая сжимала в руках свои подсумки и жевала губу от волнения. «Это — наказание, — внушала себе Миюки, — которое я заслужила за свою дерзость и своё неповиновение. Я посмела отказать старейшинам, когда они положились на меня, и теперь мне не видать признания в рядах Учих, пока я делами не докажу свою полезность и преданность. Если я сейчас уйду и развернусь, меня выгонят из клана, как Мамору, и я никогда не смогу его нагнать, потому что, как он, буду озабочена прятками по кустам и попытками выжить без чьей-либо поддержки! У меня нет Яри Сучиру, и Хокаге думает обо мне так же, как обо всех остальных токубецу-джоунинах. Без поддержки клана мне не выжить, а для поддержки я должна иметь уважение. А я пока не сделала ничего такого, за что меня следовало бы уважать». Сёдзи медленно, с оттенком торжественности, раздвинулись шире, и перед Миюки предстал собственной особой мрачный, сердито подёргивающий седыми бровями Ивао. Девочка отвесила смиренный поклон и опустила взгляд долу. — Добрый день, Ивао-сама… бабушка Ай приказала мне прийти сюда, чтобы получить задание от малого совета старейшин. Я в нетерпении ожидаю ваших распоряжений. Хоть Миюки и не могла видеть, с каким выражением лица её рассматривает Ивао — да и едва ли бы это помогло, ведь все Учихи отличались крайней невыразительностью и скупостью мимики, — она чувствовала, что в прибивающем её к земле тяжёлом взоре чувствуется презрение. Долгая пауза тянулась заметно мучительнее, чем Миюки себе её представляла, когда ещё не стояла под карающим тесаком решающих слов старейшины и всего лишь ожидала, покуда на её провинившуюся голову обратят внимание. Наконец, приговор снизошёл на неё, скатился каменной лавиной и больно хлестнул по лицу. — Что ж, заходи. Холоднее голоса Ивао-сана в этот момент, наверное, была бы только лютая зимняя стужа. Стараясь не терять достоинства, но и не поднимать голову слишком высоко, чтобы не создать неверного впечатления, Миюки медленно поднялась по гладким ступенькам, политым нежно-оранжевым солнечным светом, ещё раз поклонилась Ивао, проходя мимо него, и затем нырнула в тёмный дверной проём. Прохлада и немного влажная сырость тотчас же, как плащ, опустились ей на плечи и нежно сжали, сдувая с кожи последние следы подкрадывающегося весеннего тепла. В просторной комнате собрались шестеро самых уважаемых представителей клана Учиха. Перебегая потупленным взором по скрещенным ногам мужчин — единственному, что она могла видеть при таком угле обзора, — Миюки сумела узнать Фугаку-доно, Кадзуо-сана и ещё нескольких человек, которые были на пару лет младше бабушки Ай и, как она, любили мучить других рассказами о славном прошлом и жестокостях, практиковавшихся в Эпоху Воюющих Государств. Ивао, стоя у неё за спиной и обжигая своей замогильно холодной аурой, пристально следил, как она отвешивает ритуальные поклоны и затем выпрямляется, готовая к нелёгкому разговору хотя бы внешне. К неприятному ощущению слежки со стороны Ивао добавилось другое, не менее обнадёживающее — это на неё, очевидно, взглянул неприступный Фугаку-доно, равнодушный и неумолимый, как каменная глыба. Спустя мгновение все старейшины обвиняюще всмотрелись в неё, и Миюки стало ещё неуютнее. Она стояла, не зная, куда деть собственные руки, и старалась скрыть волнение, но получалось у неё плохо: она была уверена, что волнение и стыд горят на её лице разоблачающей позорной печатью. — Можешь сесть, — бездушно проронил Фугаку-доно, и девочка, сминая в замок пальцы, неуклюже проволочилась на пару шагов вперёд — там, на некотором отдалении от старейшин, стояла нетронутая пиала с чаем, очевидно, предназначенная для неё. — Не сюда! — вдруг громыхнул Ивао и схватил Миюки за плечо, сдавливая так, словно бы он собирался расплющить ей кости. Девочка застыла на месте, шокированная этим жестом, и через мгновение, сама не понимая, что делает, вцепилась в схватившие её пальцы старейшины со всей своей силой, разжимая медвежью хватку. — Пустите! — зашипела она и рванулась прочь. — Как Вы смеете?! Я Вам не преступница какая-нибудь! Брыкаясь, Миюки неосторожно подняла голову — и встретилась с ледяным, бесстрастным и безжалостным взором Фугаку-доно, который словно стремился загипнотизировать её, поймать и навечно запереть в самом кошмарном из всех существующих на свете гендзюцу. Главе клана хватило одного слова, чтобы она мгновенно прекратила сопротивляться, а Ивао отпустил её плечо, частично оголившееся из-за спавшего рукава и смявшегося воротника (она и впрямь серьёзно похудела с тех пор, как начались её тренировки как джоунина, готовящегося к вступлению в АНБУ). — Сядьте, — приказал Фугаку. — Ивао-сан, у тебя есть твоё место, а Миюки… сядет там же, где и стоит. Человеку, провинившемуся так, как провинилась ты, — она мгновенно опустила голову в знак покаяния, — непозволительно даже думать о том, чтобы располагаться поблизости от самых уважаемых людей своего клана. «Людей, которые довели идиота-Мамору до бегства из клана, которые ничего не сделали, чтобы помочь Тоши?!» — хотелось крикнуть Миюки. Усилием воли она сдерживала клокочущую в горле злобу, понимая: неуместные крики и обвинения лишь доставят ей ещё больше неприятностей и лишат даже малейшего шанса реабилитировать свою изрядно подмоченную в клане репутацию. Затолкав чувства в самые потаённые недра души, Миюки безропотно согнула колени и присела, опираясь на пятки и по-прежнему не поднимая взора, в то время как старейшины — в особенности, конечно, Ивао, — продолжали рассматривать её, точно некое экзотическое животное, помещенное в клетку из-за своей опасности. Скрипнули сёдзи, расположенные в противоположном конце помещения, и Миюки стрельнула взглядом в ту сторону, откуда раздался звук. «Отлично, — едва коснувшись вошедшего взглядом, иронично подумала она, — его присутствие отлично украсит моё унижение». Инаби, показавшийся на пороге, посмотрел на неё как на напроказившего капризного ребёнка, хмыкнул и, поведя плечами с изящной грацией, спокойно направился на своё место — то самое, которое по незнанию пыталась занять Миюки. Обратив к ней спину, Инаби спокойно уселся напротив пиалы, взял её в руки и принялся пить, отставляя испачканный в чернилах мизинец, будто жеманная химе при первой встрече с суженым. — Что ж, — заговорил Фугаку-доно, — когда все собрались, мы, наконец, можем выбрать для тебя наказание, Миюки. — Не ожидай, что исправить свои ошибки будет легко, — промолвил Ивао наставительным тоном, — твоя семья слишком серьёзно опорочена тобой и твоими неразумными братьями… Шевельнувшись, Миюки упрямо поправила: — Братом. Мэзэо погиб, как настоящий шиноби, а Тоши был слишком неопытен для порученной ему миссии. Я люблю своих отото и не стану прощать такие отзывы о них даже Вам, старейшине… — Не смей дерзить! — вскричал раздосадованный Ивао, но Миюки даже не помыслила взять свои слова обратно. Напряжённым, злым и насмешливым взглядом она сверлила воображаемую точку промеж выступающих под тканью лопаток Инаби, расположенную посредине верхней части кланового герба, и думала только о том, чем она займётся, когда выволочка, наконец, завершится. — В этом случае, Ивао, думаю, ты и впрямь дал маху, — примиряюще промолвил Кадзуо, — Мамору, разумеется, гнусный предатель, и это даже обсуждению не подлежит, но Мэзэо и Тоши всегда проявляли себя с наилучшей стороны. Тебе неприятно, конечно, когда тебя осаживает юная девочка, поэтому своё слово скажу я: достаточно. Мы будем касаться только тех вопросов, в которых Миюки грешна, и затронем исключительно её собственные ошибки. Ивао, поворчав, словно злобный сторожевой пёс, у которого отняли вкусную кость, затих на своём татами, и Миюки сразу стало немногим спокойнее. Мягкая, тёплая уверенность, излучаемая спокойным и сосредоточенным Кадзуо, хоть и не являлась открытой формой поддержки, отчего-то всё же помогала удерживать раздражение в узде и оставаться внимательной, заинтересованной в сути собственного задания. — Ты готовишься к вступлению в АНБУ, верно? — тихо спросил Фугаку, как только Ивао прекратил возиться на своём месте и снова наступила тишина. — Да, — коротко подтвердила девочка. — В таком случае, ты должна будешь сделать следующее: во-первых, сдать вступительный экзамен до конца следующей недели… — Что?.. — непонимающе пробормотала девочка, округляя глаза. Инаби слегка передёрнул плечами, будто бы выражая свой молчаливый протест. — Далее, — продолжал Фугаку, — ты должна доказать, что являешься способной куноичи, и отправиться на первую же миссию, которую тебе предложат, без возражений. Помимо основной цели, у тебя будет персональное задание, являющееся строгим секретом, который ты не имеешь права раскрывать, если… хочешь вернуть глаз своему брату. Вздрогнув, Миюки против собственной воли выпрямилась. Фугаку смотрел на неё с неумолимой жёсткостью, давая понять: он не позволит ей соскочить с крючка. То, что раньше было для неё вопросом выбора, теперь облеклось в форму приказа. — Вы имеете в виду, что моё задание будет связано с Хатаке Какаши? — с трудом сохраняя на лице невозмутимость, тихо спросила Миюки. — Совершенно верно, — качнул головой Фугаку. В его глазах ясно читалась январская холодность. — Клан Учиха нуждается в шарингане, и тебе стоит благодарить свою бабушку за её заступничество, позволившее совету выбрать именно твоего брата как реципиента шарингана. «Тоши… сможет видеть… — забилась трусливая мыслишка где-то глубоко-глубоко в подсознании Миюки. — Пусть и одним глазом, но он всё же сумеет… это будет мой брат с глазом моего друга… да и если так подумать, то какое право Какаши имеет на шаринган? Разве он заслужил, после всего того, что сделал, величайшее в мире додзюцу? Разве имеет он право быть носителем шарингана Обито, который погиб именно потому, что Какаши ничего не сумел сделать? Почему я жалею Какаши, но отказываюсь пожалеть брата? Да, Тоши ни за что не согласился бы… и не согласится вернуть зрение таким образом, но он и не узнает. Что плохого в том, чтобы спасти единственного близкого человека, который от тебя не отвернулся?!» Предательский червь грыз изнутри её душу, и она, замирая от стыда и тревоги, с болью понимала, что в нынешнем положении она не отказалась бы, даже если бы у неё имелось такое право. Сейчас же, перед лицом приказа, Миюки могла радоваться его наличию и маскировать за ним своё постыдное малодушие.