Ледяная душа

«Какой во всём этом… смысл?» Чёрный, недосягаемый, загадочный и уродливый потолок нисколько не изменился: он не приблизился и не отдалился, и даже клубящаяся кругом него тьма не потускнела и не стала ярче. Ощущение времени полностью потерялось, как будто бы и не существовало его никогда. Как будто бы в этом мире всегда существовали и были незыблемы, словно необъятные мраморные колонны, поддерживающие свод грандиозного храма, исключительно пределы тёмной глубокой пещеры, где он сидел, точно узник, и всё ещё надеялся на скорое освобождение. Напрягая мускулы до неимоверных пределов, стискивая зубы и запихивая поглубже в горло свои раздражённые восклицания, он поднимал руку, приближал её, трясущуюся, к глазам и пытался понять, что могло измениться. Но он так часто смотрел на собственные с трудом гнущиеся пальцы, так привык их видеть, что у него создавалось впечатление, будто бы он остался точь-в-точь таким же, как и после своего первого пробуждения под этим низко нависшим тёмным потолком, в этой угрюмой безрадостной клетке, единственным более-менее адекватным собеседником внутри которой считался старик со странными взглядами на жизнь, старик без одного глаза и всяческих моральных принципов, восседавший на причудливом троне поодаль и большую часть своего времени спавший, а также изредка произносивший пафосные или злобные речи, вызывавшие в душе пустой и печальный отклик. «Сколько уже я здесь… сижу? — спрашивал себя мальчик, блуждая рассеянным взором по округе. — Есть ли у меня шансы хоть когда-то вырваться отсюда? Или мне придётся провести всю жизнь под давящим потолком жуткой пещеры, наполненной отвратительными кошмарами, лишь мечтая однажды увидеть друзей?» Ему очень хотелось бы высказать вслух свои тревожные мысли, но он не решался заговорить о таких личных вещах с отстранённым Мадарой, повелителем подземелья, а придурковатый и несерьёзный Зецу тем более не подходил на роль жилетки или толкового собеседника. Оставалось лишь плавать в тумане собственных подозрений, чаяний, растворяющихся надежд и ждать. Ждать. Ждать. Смотреть в пустоту и слушать, как собственное сердце с гулкой обречённостью отсчитывает удары. «Какой смысл? — старательно заглушая просящиеся, рвущиеся промеж слов паузы, мальчик вытравливал из себя отчаяние. Дрожащей рукой он водил по своему лицу, с уже закрепившимся равнодушием ощупывая уродливые шрамы на повреждённой половине лица. Теперь он мог даже прикоснуться к закрытому глазу, где некогда блестел шаринган, без особенных горечи и разочарования: они уже давно стали частью общего тяжёлого груза. — Какой смысл в том, что я сейчас дышу, что у меня бьётся сердце? Какой смысл в том, чтобы оставаться здесь и дальше?» Он встряхивал головой, и кошмарные дымчатые призраки, ненасытным роем облепившие его узкий прикроватный мирок, растворялись, смешиваясь с чернильной чернотой, как и всякое нафантазированное, вытащенное из уголков воспалённого разума. «Я не сдамся, — мальчик упрямо закусывал губу и, сделав над собой усилие, приподнимал израненное тело над поверхностью старой жёсткой кровати. — Неважно, сколько рук, ног и глаз у меня осталось. Я приду за вами, Рин, Миюки, Какаши! Пожалуйста, только не забывайте меня!» И пока он чувствовал, что его помнят, ему хотелось не только жить, но и стремиться к очарованным высотам, которые манили его ещё сильнее, чем раньше, когда он имел хоть какие-то, пусть и достаточно зыбкие, шансы достичь желаемого.

***

Процесс обучения был долгим и трудным. Порой сдаться, зарыться в угол и разрыдаться, как девчонка, казалось проще, чем принять своё несовершенство и вступить с ним в ожесточённую борьбу. Тем не менее, он не отступал, пусть порой ему и хотелось этого чрезмерно сильно, вновь и вновь напрягал размякшие за продолжительный отрезок времени, что был полон бессилия, мышцы и принимался ползать, делать гимнастику или, если ни на какие более энергичные движения выносливости уже не хватало, просто-напросто перекатывался по кровати. Скрипучий жёсткий матрац издавал громкие протестующие звуки, наполнявшие тишину пещеры хоть каким-то разнообразием, и поэтому мальчику даже нравилось последнее из изобретённых им упражнений. Никогда не прилагавший особенных усилий к освоению базового курса анатомии, который преподавался в стенах Академии, сейчас он жалел, что прогуливал и прослушивал занятия: ведь тогда он мог бы хоть сказать, какую именно группу мышц развивает и развивает ли вообще. Впрочем, судя по тому, что после особенно длительных перекатываний всё его тело горело, как будто охваченное пламенем, определённую пользу процесс всё же давал. Только, к сожалению, всё хорошее имеет свойство заканчиваться — причём очень быстро и незаметно. Так и для мальчика оборвались счастливые деньки, когда Мадаре, не покидавшему пещеры и своего возвышения, не надоело слушать скрип, разносящийся по пещере с монотонной утомительностью. Ребёнок вовсю ползал по кровати, воображая то Рин, то Миюки, аплодирующих ему, то улыбающегося сенсея Минато, то Какаши, поджавшего губы с плохо скрываемой завистью, то кого-нибудь из младших товарищей, то членов клана Учиха — в особенности его надменных старейшин — с широко раскрытыми от удивления и восхищения глазами. Матрас прогибался под ним, издавая приевшиеся протестующие звуки, и в воздухе над постелью подрагивали старинные пылинки, которые, наверное, поселились в этом гиблом месте одновременно с Мадарой или даже ранее него. В этих однообразных, чрезмерно спокойных надоедливых движениях было что-то до боли успокаивающее — что-то приятное, близкое. И поэтому мальчик даже вздрогнул, когда рядом с ним, едва не пробив насквозь его плечо, пролетела огненно-жёлтая искра. Мгновенно удлинившись в полёте и превратившись в полноценную стрелу, искра ударила по его постели и с шипением обезумевшего от голода хищника впилась в матрац — совсем недавно на этом месте находилась рука мальчика. Его дыхание мгновенно сбилось, сердце заколотилось быстро и тяжело, а уцелевшие конечности напряглись и поджались: инстинкты убийцы, то жертвы, то охотника, с которыми он родился, не так просто было уничтожить, стереть заточением. Он был совершенно уверен, что сорвался бы с этого места и забился бы в угол в поисках оружия, если бы мог двигаться более свободно, но его хватило только на невообразимый кувырок по постели, прочь от опасного места — кувырок, в результате которого он потерял опору и, нелепо взмахнув руками, обрушился на холодный и жёсткий пол. Впрочем, даже из такого неудобного положения он прекрасно мог видеть Мадару: тот восседал на своём троне, удобно откинувшись на его изогнутую спинку и вытянув руки вдоль подлокотников, сверкая единственным алым глазом с вбивающей в пол серьёзностью и грозностью. Даже такой, каким он был сейчас: старый, хрупкий, беспомощный, — он вызывал какую-то подсознательную дрожь, какая всегда пробегалась по телу при встрече с людьми, чей зверь, всё ещё не побеждённый, не прирученный, таится глубоко внутри. — Ты… ты зачем это сделал, старик?! — воскликнул потрясённый ребёнок, дрыгаясь, как обезноженный кузнечик, в попытке занять более удобное положение. — Ты мог меня убить! Лицо Мадары, бесстрастное и жёсткое, с въевшимися в правильные властные черты следами жестокости, даже не дрогнуло. — Я был бы только рад, если бы попал, — сухо сказал он, — потому что ты меня раздражаешь. — Я?! — задохнувшись от ярости, мальчик всё-таки изловчился и, крутанувшись на месте, уселся ровно, вскидывая голову. — Это я тебя раздражаю? Да что я такого сделал?! — Меня попросту бесят эти звуки, — холодно отчеканил Мадара, — поэтому ты прекратишь там ёрзать, иначе в следующий раз я буду целиться точнее. Или, быть может, просто выстрелю в тебя Катоном, пока ты будешь спать. — Ха-ха, очень… — выдавив из себя нелепое подобие кислого смешка, мальчик не сумел договорить избитую фразу: слишком хорошо он понимал, что Мадара не шутит. Этот человек, как ребёнок успел убедиться за время совместного проживания, не обременённого частыми разговорами, был лишён чувства юмора на каком-то глубинном, возможно, даже генетическом, уровне. Несколько секунд прошло в напряжённом молчании. Затем, приподняв голову и бросив в сторону старика проверяющий взгляд, мальчик отважился заговорить, причём заговорил он далеко не в самом покорном тоне. — А чего ты ещё мог от меня ожидать? В отличие от тебя, я не могу провести остаток жизни, примёрзнув к одному месту! Вроде бы я сразу тебе сказал, что хочу вернуться домой, к своим друзьям, к учителю и родственникам, что мне нельзя здесь оставаться! Естественно, я пытаюсь тренироваться, чтобы окрепнуть и выбраться, наконец, отсюда, раз уж ты мне не помогаешь! Мадара прищурил одинокий глаз и фыркнул, не выдержав приличествующей паузы между пламенными речами мальчика и своим коротким ответом: — Бесполезно. Ты, кажется, идиот, ведь я говорил, что попасть наверх может только Зецу. — Значит, заставь его помочь мне! — взорвался мальчик. — И раз уж на то пошло, ты мне говорил, что не Зецу меня дотащил до твоей берлоги, я сам как-то очутился поблизости, стало быть, у меня есть шанс выбраться на поверхность, нужно только понять, как! Я не могу просидеть тут вечность, старик! Пойми, я тебе очень благодарен за спасение и всё такое, но Рин, Миюки и Какаши может грозить опасность, пока я здесь отлёживаюсь! Мадара шевельнулся на своём троне, перекидывая одну тощую ногу через другую. — Вот как? — спокойно произнёс он. — Ну хорошо, а теперь подумай, что ты сможешь сделать ради защиты друзей в таком состоянии? Ты калека, — слова падали, словно монолитные глыбы во время грандиозного обвала, словно те самые камни, которые лишили мальчика дееспособности и привели к его попаданию сюда, в это мрачное стылое место, над которым, казалось, даже само время не было властно. — Тебе не быть больше шиноби. И что ты собираешься делать на поверхности? Кому ты будешь таким нужен? Кто тебя захочет таким увидеть? — Все!!! — яростно огрызнулся мальчик. Больно было где-то в груди, словно его ударили по рёбрам, и глаза невыносимо жгло, хоть слёзы и не проступали меж ресниц. — Хватит городить чушь, старик! Верни меня обратно, а дальше я уж сам как-нибудь разберусь! Вместо ответа Мадара сложил знакомые печати — и, избрав грудную клетку собеседника своей мишенью, холодно сказал: — Ложись и жди Зецу, иначе убью. Бурча и всеми доступными способами демонстрируя раздражение, мальчик заполз на кровать снова, укрылся рваным одеялом и повернулся набок: печать Мадары всё ещё была нацелена ему на жизненно важные органы. Он терпеливо ждал и старался не шуметь, отсчитывая минуты по секундам и наблюдая, как пляшет кругом него темнота — но Зецу в тот день так и не пришёл. Вернее, он не пришёл, пока мальчик бодрствовал. А когда он отошёл от беспокойного сна, оказалось, что Зецу снова дежурит на поверхности. Мальчик дорого бы заплатил за самый ничтожный кусочек возможности оказаться там же, только… Вот беда — платить ему было нечем.

***

Сколько дней минуло, мальчик не знал в точности. Ощущение времени как-то само по себе сбилось, угасло, а потом и вовсе исчезло под этими гулкими безнадёжными сводами. Теперь ребёнок ориентировался исключительно на приёмы пищи и удовлетворение естественных надобностей, но, так как Зецу, единственный, кто мог отправляться на поверхность и приносить оттуда еду, появлялся крайне редко и нерегулярно, а в связи с этим нарушались мочеиспускание и дефекация, становилось понятно, что времени могло пройти куда больше, чем это казалось. Мальчик пробовал рассчитывать сутки, поглядывая в сторону Мадары, но Мадара вообще не поднимался со своего трона с тех пор, как после особенно яростного диспута со своим гостем туда уселся и занял королевскую позу. Он не ел, не пил и не ходил в туалет, могло показаться, что он и не спит: честно говоря, мальчик не удивился бы, если бы узнал, что его сожитель ещё и не дышит. — Интересно, и почему он ведёт себя не так, как я, к примеру? — рассуждал мальчик сам с собой в один из бесконечных холодных дней, расковыривая кончиком пальца прореху в тонком жёстком матраце. Неподалёку вертелся Зецу, который, на удивление, вернулся с охапкой чёрствых корок хлеба и несколькими мехами воды, и что-то напевал себе под нос дурацким писклявым голосом, искажённым, приглушённым плотно прилегающим к лицу шлемом-маской с единственным круглым отверстием для глаза (что мальчик, невзирая на свои упорные старания, так и не сумел разглядеть ни разу). — Не ест, не пьёт, на горшок не садится… — эти свои слова ребёнок пробормотал почти неслышно, опасливо косясь в сторону трона. Мадара обладал на редкость чутким слухом для такого древнего старика, к тому же, в ярости он был необуздан, а сплетничанье, в особенности о нём, влёгкую доводило его до исступленного бешенства. Старик, дремавший на своём месте, дёрнулся и слегка приоткрыл глаз, что заставило ребёнка вжаться в матрац от ужаса, но не выпрямился, стряхивая тяжёлую дрёму, и не сказал ни слова. Мальчик медленно расслабился, поворачивая голову. И тут же ткнулся носом в прохладную, шероховатую поверхность белой, как свежезамешенное тесто, маски Зецу. — А-а! — вздрогнув, мальчик резко отодвинулся, выволакивая слабое тело на руках. — Ты… ты что тут вообще такое делаешь?! Нафига ты ко мне на кровать забрался?! Зецу озадаченно повертел головой. Мадара снова дёрнулся на своём троне и что-то недовольно забурчал. Он изредка разговаривал во сне, и мальчику, которому больше нечем было заняться посреди этой тоскливой безысходности, вслушивался в слова властителя пещеры — правда, особенного удовольствия от этого не получал. Мадара любил тихонько утверждать основные постулаты своей сумасшедшей философии и подтверждать с ядовитым апломбом, что все шиноби — гады, но и гражданские не лучше. Также он упоминал всуе прекрасную луну, шаринган, какие-то скрижали — а потом, вздрогнув и поведя плечами, обыкновенно просыпался, после чего ловил мальчика на позорном подслушивании с наслаждением ругал того, не повышая голоса. Если же Мадару будили до того, как он сам принимал решение открыть глаза, он злился. Он ворчал. Он буйствовал, причём так, что содрогались потолки и стены пещеры, не делая лишних движений, вгонял в холодный ужас — а потом, отвернувшись, снова засыпал, позволяя тишине, стыдливо забившейся в уголки прохладного заплесневелого помещения, растекаться по всему пространству. — Ты чего расшумелся? — Зецу без какого бы то ни было стеснения перекинул ногу через ногу и уселся на постели в позе лотоса, изредка покачивая головой. — Можно подумать, что ты удивлён. — Конечно, я удивлён! — сердито огрызнулся мальчик, несколько утишив свой голос. — Не каждый день, знаешь ли, к тебе на кровать заползает тот, кого ты совсем не ждёшь! — А кого ты тут ждёшь? — то ли с издёвкой, то ли с искренней наивностью вопросил Зецу и наклонил голову вбок, пристально всматриваясь в тотчас отодвинувшегося ещё дальше мальчика. — Ни… никого! Это просто, к слову пришлось! — Наверное, — не слушая словоизлияний собеседника, Зецу приставил к тому месту, где под маской у него должен был находиться рот, указательный палец и быстро им подвигал, то сгибая, то разгибая сустав, — наверное, ты ждёшь ту девочку, которую часто упоминаешь во сне. Рин, Рин, Рин… и ещё Какаши-бака, и Миюки-чан, и Минато-сенсей… слушай, раньше ты ведь говорил, что если упоминаешь кого-то во сне, то хочешь увидеть его рядом, так? Мальчик смотрел на Зецу с растущим недоверием и укрепляющейся подозрительностью. — Ну, говорил, и дальше-то что? — Совершенно очевидно, что ты хочешь, чтобы в твоей кровати оказались сразу и Рин-чан, и Миюки-чан, и Какаши-бака, и Минато-сенсей! — Зецу радостно вскинул крепко сжатый кулак и даже подпрыгнул на постели, устраиваясь поудобнее. — Что?! — в ужасе закричал мальчик, снова позабыв о спящем совсем неподалёку Мадаре, и рванулся к Зецу с явным намерением хорошенько того встряхнуть. — Идиот, ты вообще хоть понял, что сказал? — Если разбудишь Мадару-саму, пожалеешь, — отчётливо произнёс Зецу своим писклявым голосочком и, будто издеваясь, спрыгнул с постели, пружинисто стукнувшись пятками о холодный пол. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно он был серьёзно пьян или испытывал проблемы с координацией, Зецу направился в дальний угол пещеры, попутно считая шаги: — Один… два… три… Добравшись до числа «тридцать», он остановился и, вытянув руку, упёрся пальцами в стену. Мальчик не ослаблял бдительности: предчувствие подсказывало ему, что вот-вот прозвучит очередной нелепый, глупый, провокационный вопрос, за которые он с радостью возненавидел бы Зецу, если бы не знал, что, изолированный от общества, этот человек (человек ли?) попросту не мог научиться всем вещам, которые для нормальных членов общества были едва ли не естественнее процесса дыхания, сна или употребления пищи. — Странный ты, Обито, — вдруг сказал Зецу, и в этих его словах прозвучала странная серьёзность, заставившая мальчика опустить настороженно приподнятые плечи. — Что ты имеешь в виду? — осторожно поинтересовался. Зецу пожал ссутуленными плечами. Промолчав с несколько мгновений, он вдруг, словно бы ударенный током, резко повернулся к мальчику лицом и сказал прежним дурашливым голосом: — Никак не пойму, зачем вам ходить в туалет? Знаешь, как эти какашки воняют?! Наверное, если бы на мне не было маски, я б задохнулся их выносить! Обито раздражённо ударил кулаком по взвизгнувшему матрацу. — Да что у тебя разговоры: всё к дерьму сводишь, придурок! — воскликнул он с искренней злобой и даже отзвуком разочарования. — Неужели больше пообщаться не о чем? — О чём интересно, о том я тебя и спрашиваю, — Зецу непонимающе развёл руками, — разве есть в этом что-то плохое? — Ну… — Обито стиснул кулак ещё сильнее, — знаешь ли, нас с детства учили, что обсуждать какашки — это… ну, некультурно, как бы. — А что в этом некультурного? — изумился Зецу. — Ведь все ваши в туалет ходят… да? — Нет, — буркнул мальчик. — Вон, на Мадару своего драгоценного посмотри. Ты его хоть раз на горшке видел? Зецу снова пожал плечами. — А раз так уж интересуешься какашками, то обязательно бы заметил, — фыркнул Обито. — И я, если честно, сам в толк не возьму: ну как такое может быть? С одной стороны, это логично: я ни разу не видел, чтобы он ел или пил там что-нибудь, но, если с другой взглянуть, так ведь нельзя же — совсем ничего ни внутрь не пихать, ни из себя… — он взмахнул руками, стараясь донести до туповатого собеседника смысл своей длинной бескультурной тирады, и добавил бессмысленное: — Ну, до тебя дошло, да? — Ага, — кивнул Зецу. Обито чрезвычайно сильно хотелось бы взглянуть ему в лицо, надёжно скрытое маской, и прочесть в широко раскрытых глазах замаскированное непонимание — но, к сожалению, у него не было такой возможности. — Мадара-сама столько всего с собой сделал, что уже ему и не надо ничего… такого, человеческого. По сути, он и не живёт уже, а существует. — В смысле? — непонимающе хлопнул глазами Обито. — Ну, — теперь настала очередь Зецу странно жестикулировать и делать огромные паузы между словами, подбирая наиболее подходящие по смыслу и понятные для его собеседника, — ты же видел вот эту ерунду, которая к Мадаре-саме подключена? Обито стрельнул быстрым взглядом в сторону возвышения. Толстые белые плети, облепившие худую хрупкую фигурку спящего старца, словно паучьи лапы, таинственно и предостерегающе светились посреди мрака, заполнившего пещеру. — Да уж, ты попробуй не заметь такую-то махину, — скептически пробормотал он. — Ты думаешь, она тут для красоты стоит? — поинтересовался Зецу. — Без неё Мадара-сама тотчас же умрёт. Эти плети питают его чакрой, на которой его организм и функционирует. Он, по сути, уже ни на что не годится, сам ничего сделать не сможет. — Да знаю, — Обито сунул в рот заметно отросший ноготь большого пальца и прикусил его. — Не тупой, мне уже об этом дед рассказывал… — Ну, плохо ты его слушал, значит, раз такие вопросы задаёшь, — весело сообщил Зецу. — Сам мозги включи: если чакра по организму движется, зачем ему еда? А если еда не нужна, то зачем в туалет тогда ходить? Вздохнув, мальчик опустил отяжелевший взгляд на свои скрещенные руки: оказывается, Зецу был далеко не таким идиотом, каким он представлялся. — Железобетонный аргумент, — наконец, выдавил он из себя. — Вот мы, например, — Зецу издал глуповатый смешок, на которые он вообще был мастер, и качнулся на пятках, — тоже понятия не имеем, что это вообще за дурость… с туалетом связанная… Не вижу никакого смысла выделять! Выглядит некрасиво, воняет, на вкус тоже вроде бы ужасное… Обито снова дёрнулся на постели, проникнутый отвращением до самого донца души. — Ты… ты что, ел дерьмо?! — Нет, мочу как-то попробовал, — беспечно отозвался Зецу. — Ками-сама, нафига?! — Обито в ужасе жмурился, стараясь отползти от бестолкового собеседника ещё дальше — только вот, к сожалению, ему это не позволяла сделать некстати упёршееся промеж напрягшихся лопаток холодное и жёсткое изголовье. Зецу приблизился к постели, упираясь в матрац коленками, и в том же спокойном, непонимающем тоне объявил: — Просто было интересно. Мне не понравилось. — Где ты её достал? — кривясь от отвращения, пробормотал Обито. — Да есть одно место, там лоси постоянно топчутся, — Зецу по-прежнему, очевидно, не осознавал всей серьёзности своего поступка, — я как-то раз там останавливался по своим делам… ну, знаешь, просто хотел посмотреть, с какой стороны на дереве растут паразитические грибы. Обито долго молчал, переваривая обрушившуюся на него информацию, прежде чем просипел сдавленным несчастным голосом: — Больше не подходи ко мне… Удивлённый и обиженный Зецу, отшатнувшись от постели, послушно поплёлся прочь, где вскоре встретился со своим товарищем и принялся весело обсуждать какие-то глупости, к которым Обито теперь не старался прислушиваться: после всех выслушанных историй он твёрдо укрепился во мнении, что обитатели этой пещеры — полнейшие психи, и он, кажется, тоже, поскольку провёл с ними достаточно времени для потери разума. Впрочем, вскоре общение мальчика с придурковатым соседом возобновилось — и не в последнюю очередь благодаря тому, что больше здесь не с кем было болтать, кроме Мадары, а тот не испытывал особенной склонности к разговорам. Зецу, хоть он и вёл себя порой непозволительно наивно и глупо для существа, которое имело хотя бы некоторый опыт взаимодействия с окружающей средой, всё-таки был живым, обладал мышлением и разумом — а ещё, что было для Обито несравненно важнее, он являлся единственным — и довольно-таки своеобразным — средством связи с Конохой. Благодаря Зецу Обито мог знать, что происходит с его друзьями, так же хорошо, как если бы он и сам сейчас находился в деревне. Только с течением вялотекущего времени лишь мысленного присутствия рядом с товарищами ему становилось недостаточно, и его одолевали продолжительные приступы изнуряющей тоски.

***

Растянувшись на постели, Обито задумчиво щёлкал пальцами. Странно было сравнивать здоровую, лишь немного пострадавшую при обрушении камней, руку с той, которую ему расплющило, с рукой, заменённой на искусственный слепок из клеток самого Хаширамы Сенджу. Сначала мальчик испытывал некоторое застенчивое восхищение перед великим воином, чьё ДНК передалось ему, и даже робел напрягать мускулы, сотканные из чужих клеток — а потом привык, и даже мертвенная, молочная бледность пришитой конечности не доставляла ему совершенно никаких неудобств. Зецу и Мадара любили говорить, что обладание такой рукой дарует Обито неслыханные преимущества перед прочими шиноби — но пока мальчик не увидел ни одного из обещанных. Более того, чужая рука так и оставалась чужой: она слушалась весьма неохотно и адски болела всякий раз после её продолжительного использования. Швы, прикреплявшие её к телу, рассосались уже давным-давно, однако Обито по-прежнему мог увидеть линию, достаточно чётко отграничивавшую его плоть от чужой. — Раз-два-три-четыре, — монотонно шептал мальчик себе под нос, — раз-два-три-четыре… Вероятно, он провёл под землёй уже так много времени, что его кожа стала совсем бледной: во всяком случае, он теперь не столь легко улавливал разницу между своей рукой и чужой. Пещеру наполнил звук осторожных крадущихся шагов. Мгновенно прекратив своё бессмысленное занятие, Обито одним ловким движением уселся на постели и выжидающе уставился прямо перед собой. Зецу появился в самом скором времени, неестественно бледный, с извечной маской на лице, и присел рядом с постелью на корточки. — Где был? — тихо спросил у него Обито, не удосуживая собеседника приветствием: ему казалось, что он уже поздоровался с Зецу, когда тот собирался в очередную разведку, хотя, конечно, с той поры могло пройти куда больше времени, чем несколько ничего не значащих часов. — В Конохе, — честно доложился Зецу. Оба разговаривали в пониженных тонах: Мадара, судя по тому, как беспокойно он вертел головой и посапывал, сейчас был опасно близок к недобровольному пробуждению. — Видел моих? — коротко осведомился Обито. Получив весомый кивок в качестве подтверждения, он тут же подался вперёд и быстро заговорил: — Ну, что там они? Как они? Рин учится? Нормально ей даются тренировки? А Миюки? А братья её?.. Вопросы сыпались на Зецу быстрее, чем тот успевал отвечать, так что под конец своего доклада вырывавшееся из-под маски дыхание стало неровным и поверхностным. — Слушай, — Обито стрельнул на собеседника довольным взглядом, — я тут такую штуку придумал… раз уж ты постоянно в Коноху ходишь, можешь мне по-дружески помочь? Всего один разочек, а? Зецу настороженно повернул голову и подобрался: он обладал отменным чутьём на неприятности и всегда начинал как-то странно подёргиваться, когда чувствовал их приближение — как он сам говорил, это происходило с ним самопроизвольно. — Что ты хочешь? — ещё более тихим, чем обычно, голосом осведомился он. — Ты мог бы подойти к моему сенсею… знаю, ты выглядишь странно, но Минато-сенсей тебя выслушает, так что не надо опасаться ничего… — Обито качнулся вперёд, скрещивая руки у коленей, и заговорил ещё быстрее, выкладывая мысль: — Так вот, ты просто подойди к Минато-сенсею и скажи ему, что знаешь, где его ученик Обито Учиха, он сразу всё вспомнит… и приведи сюда, просто приведи, а уж Минато-сенсей дальше сам придумает, как меня вытащить на поверхность… Зецу вскочил, словно кошка, согнанная окриком хозяина с тёплого и уютного, но неположенного местечка. — Не буду я этого делать! — тут же закричал он. — Ты что, хочешь, чтобы Мадара-сама на меня разозлился? — Да что ты начинаешь сразу?! — скрещивая руки уже на груди, выкрикнул Обито. — Старикану на меня вообще наплевать, исчезну я — он даже бровью не поведёт! Ну, может, через недельку спохватится, но так и ведь ты тоже можешь куда-нибудь свалить… Да и не станет он ничего плохого с тобой делать: я б не стал, например, убивать единственного, кто на поверхность может выходить! А я-то ему зачем: корми, пои, горшки выноси, а я только и делаю, что валяюсь тут да ворон считаю! Зецу отступал перед блестящей логичностью всех этих аргументов, однако продолжал упрямо трясти головой, размахивать белёсыми ладонями у своего прикрытого маской лица и твердить: — Нет, Мадара-сама будет расстроен, я не создан для того, чтобы его расстраивать. Ты нужен Мадаре-саме, и пока Мадара-сама не скажет, что выходить можно, я тебя выпустить не могу. — А мне осточертело уже здесь сидеть! — сорвался Обито. — Понимаешь, ос — то — чер — те — ло! Я видеть эти стены не могу, дышать этим воздухом уже никакого терпения не хватает, хоть вешайся! Ты хоть знаешь, как меня уже это всё достало? Я домой хочу, хочу к своим друзьям, да я уже даже в клан вернуться готов, потому что там всё родное! Род — ное, Зецу! Ты понимаешь, что это за слово такое? Зецу наклонял голову с некоторой претензией на чувство вины, но его ответ не менялся. — Нет, я не могу нарушить приказ Мадары-самы. Я тебе всё рассказываю, что с твоими друзьями происходит, ты ведь знаешь, что они вне опасности. — А если будут?! — истерически воскликнул Обито. — А меня рядом нет! — А ты им помочь, что ли, сможешь? — неожиданно прозвучал хриплый, злобный низкий голос Мадары с возвышения, и оба спорщика умолкли, с тревогой поворачиваясь в сторону звука. Старик впервые за долгое время поднялся с трона и теперь, обратив к Зецу и Обито свою величественную заднюю сторону, деловито перекидывал через спинку чудовищного трона опутавшие сиденье белые плети, устраивая их так, чтобы они делали сидение максимально комфортным. — Если они попадут в беду, я сразу скажу, — услужливо сообщил Зецу тонюсеньким, как у девчонки, голоском, и значительно поднял указательный палец. — А ты, Обито, их спасёшь, потому что Мадара-сама тебя натренирует. — Да не тренирует он меня, неужели ты не видишь?! — возмущённо выкрикнул Обито. — Ему вообще наплевать! — И не буду я ничего делать, — спокойно объявил старик, усаживаясь на троне поудобнее и прикрывая глаз. — Он сам всему научится… Обито мог скрипеть зубами, выть, впиваться обкусанными ногтями в своё лицо и злобно скручивать в колтуны отросшие волосы — и всё-таки ему никак не удалось бы повлиять на решение Мадары. Он всё ещё был пленником пещеры, регулярно подкармливаемым щедрыми и развёрнутыми сообщениями о состоянии здоровья, планах, надеждах и успехах друзей, и он не имел совершенно никаких шансов выбраться отсюда на поверхность хотя бы единственный разок. Зецу стерёг его бдительно и не покупался ни какие посулы, уговоры и лесть: его преданность вечно спящему на своём троне Мадаре воистину не знала границ и пределов. Обито было почти физически больно получать подробные рапорты о том, как идут дела в Конохе, но он не сумел бы пересилить себя и велеть Зецу остановиться, прервать сладкую пытку. Да, у него болело и тяжело билось в груди сердце, когда он слышал родные, знакомые и милые имена и представлял своих друзей повзрослевшими, самыми настоящими ниндзя с некоторым боевым опытом, — и в то же время ему было так приятно, так спокойно… Если же, напротив, он в течение длительного времени не видел Зецу и, соответственно, не получал никаких известий, его переполняла тревога. Он боялся, что в этот самый миг уже происходит нечто страшное с его друзьями, а Зецу об этом не знает, боялся, что не успеет помочь, что Зецу даже и не скажет правды, а продолжит лгать, лишь бы драгоценный подопытный кролик Мадары оставался спокойным и мирным. Успокаивало только одно — знание того, что Зецу совершенно не умеет врать. Впрочем, и дальше оставаться безвольным наблюдателем Обито не мог. «Раз Мадара ничему меня учить не желает, — сказал себе мальчик однажды, — я буду учиться сам!» Правда, он не имел совершенно никакого представления ни о том, чему он будет учиться, ни о том, как он это станет делать.