Ледяная душа

Миюки нервно переминалась с ноги на ногу, покусывала губу и потирала вспотевшие ладони. Ощущение было старое, знакомое и до боли приевшееся. Ей казалось, что сам воздух стал тяжёлым, густым и облепил её, словно ловчая паутина. Она уже не впервые приходила в штаб АНБУ на тренировку, которая, как девочка сама говорила, просто обязана была стать заключительной перед её приёмом в число ниндзя специального подразделения — и ещё ни разу её предчувствия, задавленные бравадой, не обманули её. Каждая такая тренировка заканчивалась предсказуемо плохо: её избивали, словно никчёмный соломенный тюфяк, а после, расставив над нею ноги и гордо расправив плечи, говорили, что она никогда не добьётся стоящих результатов, если и впредь будет вести себя подобным образом. Миюки совершенно искренне не понимала, чего от неё хотят, но старалась, прислушиваясь к отдаваемым командам, исполнять каждую в точности. — Думаешь, твои глаза дают тебе преимущество? — кричали постоянно меняющиеся АНБУ-наставники и, схватив её за плечи, удерживали, пока кто-нибудь третий ловко вязал ей непроницаемый чёрный шарфик на верхнюю треть лица, больно сдавливая уши. — Думаешь, шаринган, которым ты не умеешь пользоваться, делает тебя особенной? Миюки ничего такого даже представлять не собиралась, однако переубедить суровых АНБУ было крайне сложно. Вполне вероятно, что она и вовсе не имела никаких шансов изменить точку зрения своих новоявленных сенсеев, и тому имелась весьма веская — в глазах большинства жителей Конохи — причина. В деревне Учих издавна недолюбливали, относились к ним с настороженным подозрением и угрюмой неприязнью, а уж специальные подразделения вроде зловещего «Корня» и его родоначальника, угревшегося у Хокаге под крылом, и вовсе ненавидели, практически этого не скрывая. Именно по этой причине выходцам из Учих, как они ни были бы талантливы и сильны, пробиться в столь закрытые и насупленные элитные структуры едва ли удалось бы. Шаринган считался сильнейшим оружием гордого клана, и Миюки вполне понимала, почему Учих держат в отдалении от важных секретов Конохи: если бы, помимо кеккёй-генкая, старейшины завладели бы ещё и информацией, до восстания пришлось бы отсчитывать минуты. Перед нею была поставлена фактически невыполнимая задача, и сейчас, стоя во дворе старого дома, под который была замаскирована одна из многочисленных тренировочных площадок АНБУ, она понимала, что старейшины, скорее всего, попросту над нею посмеялись. Об этом ей сказал ещё Инаби, когда собрание, на котором Миюки получила выволочку и данную миссию, наконец-то окончилось. Инаби, в отличие от неё, явно был доволен всеми странностями складывающихся обстоятельств, хотя поводов для радости было, честно говоря, маловато — если не было вовсе. Один из трёх саннинов — сильнейших шиноби деревни, — великий экспериментатор Орочимару, не только бежал из Конохи, но ещё и оказался тем самым похитителем детей, что зверствовал в окрестностях деревни и в ней самой. Он был застигнут на месте преступления: у себя в убежище, которое обнаружили АНБУ, отправленные Минато-сенсеем на разведку местности в самом Листе, за операционным столом, где было любовно разложено окровавленное вскрытое тело с вытащенными кишками, почками и сердцем. Орочимару искал «узлы чакры», как предположили медики, на ощупь пытаясь обнаружить их в грудной и брюшной полостях — местах основного скопления энергии перед её высвобождением. У саннина не было шансов оправдаться, да он и не особенно к этому стремился. Сарутоби-сама, лично отправившийся на задержание преступника, ничего не сумел с тем поделать: Орочимару молниеносно расправился с несколькими тренированными АНБУ, лучшими в своих десятках, а затем исчез. Высланные в погоню джоунины «А"-класса даже не сумели обнаружить его след, из чего был сделан закономерный вывод: саннин предполагал, что рано или поздно его зверские преступления будут раскрыты, и заранее подготовил себе путь к отступлению. Также одновременно с ним пропали Джуничи и Анко, которая, как позже сообщила её соседка, благообразная почтенная дама с намертво въевшейся в характер привычкой подглядывать в чужие окна, ушла именно с несуразным Аоки. «Это сразу показалось мне странным, — заявила старушка, кичась своей информированностью, — потому что не видела я прежде, чтобы Анко с ним общалась достаточно близко». К сожалению, далеко не всегда знающие люди в действительности что-то знают. Анко и Джуничи, определённо, были связаны между собой куда крепче, чем боевые товарищи, ни разу не пересёкшиеся в сражении, но преданные одной деревне и — казалось бы! — одной идее. Джуничи, очевидно, служил либо подопытной крысой Орочимару, либо его помощником, либо и тем, и другим сразу, и Анко не могла не замечать его, приходя к сенсею на тренировки. Суть этих занятий ещё задолго до побега троицы казалась Миюки подозрительной, теперь же она, в свете всех раскрывшихся тайн и стародавних откровений самой Анко, приблизительно представляла, что именно саннин имел в виду под безвинным словом «тренировка». Сразу после побега Орочимару из Конохи девочка сумела пробиться к Хокаге и дать ему полный отчёт обо всём, что сама знала и что теперь никак уже не могло спасти Анко. Тем не менее, она чувствовала себя спокойнее и чище: она ничего не прятала ни от себя, ни от главы деревни и могла надеяться на полезность своих знаний, которые гипотетически могли приблизить похищенную девочку к возвращению домой. Куренай, Асума, Генма, Макото, Эбису и Гай были настолько ошарашены похищением Анко, что надолго исчезли с шумных площадей и улиц Конохи. Пока местную жизнь усиленно пытались успокоить проворные, но весьма измождённые джоунины, самые способные и опытные из чуунинов отирались где-то по задворкам деревни и даже собственным родителям и наставникам не давали отчёта в том, что делали и где были. Миюки, к собственному сожалению, не могла уделять им особенного внимания: всю её поглотили проблемы с семьёй, кланом и организацией обороны деревни, которую она теперь, как токубецу-джоунин, должна была патрулировать. Своему высокому званию Миюки отнюдь не радовалась: в отличие от Инаби, щеголявшего приближенностью к совету старейшин Учиха, она не обладала никакими привилегиями среди родственников — а для неё это значило, что она является фактически бесправным существом. Миюки не могла отрицать: большую часть своих неприятностей она сама же на себя и навлекла, по глупости и импульсивности отказавшись присутствовать на клановых собраниях и совещаниях, — стало быть, именно ей и предстояло разгрести все свалившиеся на голову трудности. Одна из них, наверное, вызывала особенно широкую улыбку на лице у Инаби, хотя, конечно же, должна была его расстраивать: Инаби, как образцовый Учиха, обязан был стараться сохранить клан единым. Впрочем, Миюки была почти полностью уверена, что никто из бородатых старейшин не желает считать Мамору частью своей семьи, равно как и ни в чём не провинившегося Тоши, которого сейчас всего лишь использовали в качестве инструмента для манипулирования ею. Она это хорошо осознавала, однако глупо и покорно велась на провокацию — иного пути у неё не было, ведь вернуть брату зрение могли исключительно Учихи, по прихоти совета которых он это зрение и потерял. — Знаешь, — она до сих пор помнила хитрую усмешку, исказившую гладкое лицо Инаби и на мгновение сделавшую мальчишку похожим на мерзкого вороватого лиса, — ты ведь не такая уж и глупая, какой иногда кажешься, и, конечно, понимаешь, почему твой старший брат докатился до такого состояния? Подумать только, нукенин, укравший залог мира между Суной и Конохой… ещё наплодит скоро полукровок… — Это вы его до такого довели, — безэмоционально откликнулась Миюки. — Мамору хотел служить клану, но он просто многого не понимал в его устройстве, а старейшины вместо того, чтобы объяснить, запрещали ему даже думать в этом направлении! А Мамору не может отступиться от того, чего хочет. Естественно, он пытался найти хоть крупицу разума во всей этой дикости. — Клану не нужны те, кто сомневается в истинности его устоев, — отрезал Инаби, складывая руки на груди. — Клан нуждается в тех, кто будет следовать указаниям совета, не подвергая их сомнениям. — Проще говоря, вам нужны тупые автоматы, не обладающие собственным критическим мышлением, так? — в лоб спросила Миюки. Инаби пожал плечами. — Уж слишком резко, — сообщил он. — И ты смотришь на меня так, как будто в данной ситуации плохой парень — я, но ведь, по-хорошему, сыпать обвинениями и пафосными речами должен я, не находишь, а, Миюки? Только подумай: твоя мать, мать твоей матери и дальше выросли на этих правилах и законах, и ни один не усомнился в их правильности… Учиха были сильным кланом, который ввергал врагов в ужас, именно потому, что держались вместе и верили в общие идеалы. — Какие идеалы? — зашипела Миюки. — Послать моего брата на заведомую гибель, а потом обозвать его трусом и неумехой — да какой уважающий себя клан примет подобное решение? — Тебе сто раз говорили, — пожал плечами Инаби, — Тоши стал взрослым, как только он надел повязку шиноби и встал перед лицом своего сенсея. Только вот ты, очевидно, в некоторых вопросах полная дура, раз уж этого никак не поймёшь. Миюки тогда позволила Инаби встать и уйти, повернувшись к ней спиной, потому что его слова ввергли её в глубокие раздумья. Сердцем она чувствовала, что неправа, но задетая гордость перекрывала и голос чувств, и вопли разума, требуя отстаивать свою позицию, невзирая на её явную невыигрышность. Тем не менее, на пути домой (домом Миюки отныне считала памятное дерево, поскольку являться к бабушке ей было страшно и стыдно) она задумалась, сколько истины было в словах Инаби. В действительности всё представлялось так, словно он был прав и сообщал незыблемые истины. Когда во главе Учих стоял Таджима, отец Мадары-самы, окружавшие его люди были сильными бойцами, которых боялись все, кто смел переходить им дорогу. Когда Таджима-сама вёл за собой красноглазых родственников, они прорывались сквозь заградительные бастионы из живых Сенджу и их союзников, они заключали величайшие межплеменные браки — их звали Дьяволами во плоти. Когда же Таджиму сменил Мадара-сама, дела пошли намного хуже — пусть об этом никогда не согласилась бы рассказать помешанная на легендарном лидере Ай. Мадара-сама не сумел объединить Учих, поскольку, как шёпотом говаривали многие старики, он сам являлся опаснейшим вольнодумцем, который желал установить в мире шиноби спокойствие на многие века, отринув самую суть ниндзя как существа, паразитирующего на гибели и увечьях. Мадара-сама внёс разлад между Учихами — а потом погиб, и вовсе нагло бросив их посреди сомнений, трудностей и споров, возникших на почве… «Разных идеологических убеждений, — подумала Миюки с горестным вздохом и села прямо на жёсткой и холодной ветке, закидывая руки за голову. — Вот и выходит, что подлец-Инаби всё же прав. Но… я скорее умру, чем это признаю». Сейчас, стоя в ожидании очередного наставника в маске и с мрачным грубым голосом, Миюки тоскливо думала о том, что именно собственное вольнодумство и привело её к таким плачевным результатам. Она должна была попасть в элитное подразделение, где Учих не привечали, за несколько дней, взять то задание, что ей дадут, и справиться с ним на «отлично», ведь от её успехов зависела судьба Тоши. Она должна была скрестить кунаи с Какаши — пусть он и был повинен в гибели Обито, пусть это он продырявил Рин насквозь, всё же от него веяло чем-то холодным и свежим, заставляющим руку с оружием замереть, не пронзив предательское чёрное сердце. «Мне придётся. Я должна, — твердила про себя Миюки. — У меня есть мои обязательства. Я обещала Тоши! Я больше не буду жалеть тех, кто мне мешает: намеренно, случайно, не имеет значения. Если мне нужно достигнуть своей цели, я пойду и по головам, потому что так поступают все. Спасибо, что учили меня доброму и хорошему, Кушина-сенсей. Спасибо, ребята, что показали мне, какими замечательными могут быть люди и как, на самом-то деле, прекрасен мир вокруг нас. К сожалению, я не могу жить так, как вы считаете нужным. У Учих своя судьба — теперь я это хорошо понимаю. И наша судьба не изменится, если мы будем просто плыть по течению. Я должна вернуть Тоши, и если ради этого мне придётся убить Какаши… плевать! Тоши для меня важнее и ближе этого мерзавца. А ещё я просто сама хочу закрепиться среди своих. Только Учихи понимают, как больно пробуждать одну томоэ за другой, как тяжело надрывать горло, опалённое Катоном. Пусть другие жители этой деревни по характеру явно лучше Учих, всё же никто из них не поймёт меня лучше. Я попросту не имею права повернуться спиной и сбросить на кого-то другого решение моих проблем. Тоши храбрится и делает вид, что его нисколько не стесняет его слепота, но я вижу правду. Он страдает, и я должна ему помочь. Я помогу ему. Обязательно…» Миюки пришла к этому выводу совершенно неожиданно, но достаточно закономерно. Она поняла, что обязана пойти на поводу у старейшин и взяться за миссию по отнятию шарингана Обито у Какаши, уже вечером после получения задания. Инаби совсем недавно ушёл, оставив её в одиночестве задумчиво глядеть в звёздное небо, просвечивающее синими пятнами меж голых ветвей деревьев, и она постепенно погружалась в дрёму, подёргивая плечом и прислоняясь к шершавой коре уже всей правой половиной тела. Она сама не сумела бы, наверное, объяснить, как так вышло, что она, шиноби достаточно высокого ранга, натренированный, имеющий боевой опыт, вдруг потеряла контроль над собственным телом и позорно свалилась вниз, как только сладостный сон сковал её сознание и расслабил мышцы. Судя по тому, что поверхность, на которую она приземлилась, оказалась мягкой и тёплой, а затем издала протестующие звуки, под деревом в тот злополучный момент кто-то находился. И Миюки, проснувшись, скорее, от злобного кряхтения и полузадушенных ругательств объекта под собой, торопливо соскочила, отпрыгнув так далеко, что врезалась плечом в то самое дерево. — Ну и какого чёрта тебя дёрнуло спать на улице?! — злобно сверкая глазами, грудастая госпожа Хоно медленно выпрямлялась, потирая руки повыше локтей. Её наряд был несколько измят, что не следовало считать удивительным в данных обстоятельствах, дыхание сбилось, а глаза безумно и яростно сверкали. Миюки, всё ещё наполовину сонная, честно тёрла лицо рукавами и пыталась выдавить из себя запоздалые извинения. — А-ам… госпожа Хоно, простите, я совсем не хотела… Вам больно? Вас проводить до дома? Извините, я не должна была… — Ну да! — злобно подтвердила Хоно, явно не намереваясь прощать девочке её оплошность. — Знаешь, если шиноби валится с дерева, на котором заснул, то долго он не проживёт! Миюки мгновенно прекратила оправдываться и, сунув руки в карманы, буркнула: — С чего Вы это взяли? Я ещё не собираюсь умирать! — Да ты кого ни спроси, никто не собирается, однако народу дохнет больше, чем мух в вонючем сортире! — отбрила Хоно и, оправив рукава, подобрала с земли выроненную корзинку. — Скажи спасибо, что твой зад не приземлился сюда! — и Хоно с выразительным вздохом похлопала корзину по крышке. — Если бы погибло хоть одно лекарство, я повесила бы тебя на этом самом дереве, понятно? — Не думаю, что надо мне угрожать, госпожа Хоно, я ведь уже извинилась, — как можно спокойнее сообщила Миюки. — Ага, только от твоих извинений мои руки меньше болеть не стали! — съязвила женщина и, аккуратно отодвинув крышку своей корзинки, проверила её содержимое. Очевидно, удовлетворившись осмотром, Хоно аккуратно вернула крышку на прежнее место и довольно изрекла: — Да, всё там цело-целёхонько… повезло тебе. — Ну да, конечно, — пробурчала Миюки, уже начиная раздражаться. — Кстати, — Хоно заинтересованно повернулась к ней и широко расставила руки, — почему ты на дереве-то спишь? Или совет нашего пердящего старичья снова собрался у твоей бабушки и забил дом с пристройкой до отказа? — Если бы старейшины слышали, как Вы о них отзываетесь, Вы бы так радостно не улыбались сейчас, — мрачно сообщила Миюки. Лицо Хоно не поменяло своего восторженно-одухотворённого выражения. — Но ведь они не слышат, верно? — женщина независимо фыркнула. — А то, чего они не слышат и не знают, им не может навредить. — У стен уши… -… есть, но не здесь: стен поблизости не наблюдается. Не думай, что ты сможешь заставить меня сменить тему: я училась задуривать головы разговором задолго до твоего появления на свет. — Хоно фыркнула, окинув Миюки взглядом: — И не надо так пучить глаза, раньше умение добывать информацию с помощью беседы считалось прерогативой куноичи. Не забывай, хоть я и ирьенин, я училась в той же Академии, что и ты, и уроки получала идентичные — только чуть более жестокие, возможно. Не пытайся мухлевать там, где твою фальшь видно насквозь, Миюки. Ты не хотела отвечать на мой вопрос, почему ты оказалась спящей на улице, словно ты бомж какой-нибудь, и я не прекращу спрашивать тебя об этом, пока ты мне не ответишь. — А если я так ни словечка и не скажу? — упёрлась девочка. — Ну, это твоё право, конечно, только я всё равно ведь всё выведаю, — Хоно с показным безразличием приподняла повыше воротник своего плаща, и Миюки тут же ощутила, как неприятный морозец искушающе прошёлся по её оголённым запястьям. — Я не останусь без информации, а тебе негде будет согреть свой усталый зад этим холодным жутким вечером. Миюки помялась всего лишь с мгновение. Гордость запрещала ей сообщать о ссоре с бабушкой, но организм требовал тщательнейшего ухода — да и какой-то тоненький настырный голосок в уголке сознания твердил: «Возьми её руку и иди с ней, неужели же ты и впрямь хочешь отморозить себе почки из своего глупого упрямства?» Девочка подняла на Хоно ожидающий недоверчивый взгляд, пристальный, холодный. Она хотела бы задать свой вопрос резко и уверенно, но прозвучал он совсем не так: сипло, тихо и застенчиво. — А Вы правда пустите меня переночевать? Хоно коварно усмехнулась. — В обмен на твою информацию, конечно…

***

— Просто бабушка на меня зла, и я не могу оставаться с ней в одном доме, — докладывала Миюки полчаса спустя, с наслаждением шевеля большими пальцами ног, согревшихся в уютном домике госпожи Хоно. — Тебе что, противно слушать её нравоучения? — фыркнула Хоно. — Вовсе нет! — возмутилась Миюки, вскакивая. — Ничего подобного, просто бабушка… бабушка сама приказала мне не возвращаться, пока я не выполню задание, которое мне дали старейшины. — А-а, — понимающе кивнула Хоно и возвратилась к занятию, которым она, очевидно, была вовсю увлечена до того, как ей неожиданно вздумалось погулять рядом с заветным деревом Миюки. — Всё понятно. Да, я слышала что-то насчёт твоего наказания, но не обратила особенного внимания. Мне страшно спрашивать, что ты могла натворить, потому как места для ещё одного изгнанного Учихи в моём доме попросту не хватит. — Меня никто не изгонял, — резко заявила Миюки. — Просто пока мне лучше не встречаться с бабушкой. Но я выполню задание и вернусь, она простит меня и примет обратно. Не только меня, но и Тоши, — совсем снизив голос, девочка уткнулась взглядом в свои колени. — Почему ты так думаешь? — сразу насторожилась Хоно. — Потому что точно это знаю, — отрезала девочка. — С этим связано моё задание. Не самое хорошее, конечно, но я не могу от него отказаться. И не буду. Зловещее молчание, воспоследовавшее со стороны госпожи Хоно, не слишком вдохновило Миюки, поэтому она съёжилась, сцепляя под подбородком пальцы, и беспокойно завозилась на одном месте, снова возвращаясь на уютное сиденье. Оно было куда комфортнее и милее опостылевшего сука холодного дерева, и Миюки совсем не хотелось, чтобы её и отсюда выгнали. — Я не стану отговаривать, — наконец, произнесла Хоно, — возможно, это и к лучшему. Миюки стрельнула в женщину исполненным звериной подозрительности взглядом. — Но ведь Вы сказали, что не знаете о моём задании… — Пусть лучше я не буду о нём знать, — отмахнулась та, — мне легче это говорить, потому что я чувствую, что на этот раз в клане затеяли совсем неправедное дело. — От того, что Вы будете отпираться от своего знания, оно Вас не покинет, госпожа Хоно, — не сумев сдержать свой болтливый язык, Миюки опасливо накрыла рот ладонями — но Хоно даже не повернулась к ней, хотя её плечи и вздрогнули едва заметно и прерывисто. — Я понимаю, — процедила женщина, наконец, — и всё-таки я знать ничего об этом не желаю. Точка, — и, словно утверждая свою правоту всеми доступными ей средствами, она ещё энергичнее завозилась на своём рабочем месте, составляя банки, склянки, пересыпая какие-то ароматные порошки и увлечённо работая оголёнными локтями. — Кстати, Тоши наверняка ещё не спит. Ты могла бы встретиться и поболтать с ним… ну, если он сам пожелает, конечно. В последнее время он стал совсем необщительным, но это и неудивительно: в конце концов, ему здесь, кроме меня, не с кем разговаривать, а я о нём знаю совсем мало. Миюки удивлённо взглянула на Хоно: та всё ещё крутилась на своём месте, имитируя бурную деятельность, но не нужно было заглядывать за её широкую спину, чтобы убедиться: на самом деле работа и не думает продвигаться. — На самом деле… Вы-то и знаете его лучше всех нас, госпожа Хоно, — тихо сказала девочка, оправившись от первоначального изумления. — Ведь это Вы ему помогаете… фактически Вы заменили ему семью. Простите, пожалуйста, что свалила эту обязанность на Вас. — Наплевать, — хмуро отрезала Хоно. — А уж насчёт семьи ты явно перегибаешь палку. Я — только лишь врач, да и то, думаю, для Тоши, скорее, надсмотрщик. Не очень приятно чувствовать себя монстром, который только и думает, как бы вонзить мерзкие слюнявые клычищи в невинного ребёнка, — и она хохотнула как-то надтреснуто, словно пытаясь спрятать грусть внутри бравады, как в защитном панцире. Миюки молча поднялась со стула и поклонилась возвышающейся впереди спине госпожи Хоно. Та, конечно же, по-прежнему притворялась кулинарничающей, однако Миюки была уверена, что женщина заметила движение за своей спиной — и именно поэтому её настороженно сведённые лопатки, туго обтянутые тканью платья, слегка расслабились. Неслышными шагами, словно призрак, Миюки направилась знакомой уже дорогой, которой, однако, ей давно не доводилось следовать — в комнату брата. Половицы слегка поскрипывали под её небольшим весом, узкие стены, казалось, сходились ещё ближе, точно бы стремясь расплющить её, коварную нарушительницу, осмелившуюся поколебать здешний невозмутимый покой. Миюки практически не дышала: она сама не понимала, почему, но ей казалось, что в таком месте, при таких обстоятельствах наилучшим выходом из положения будет соблюдение устоявшейся тишины, которая словно бы въелась в каждую трещинку на полу и в стенах, оплела, точно паутина, все труднодоступные закутки. Вскоре она очутилась на пороге комнаты Тоши. Дверь здесь оставалась такой же, как и в её предыдущий визит; она слегка поскрипывала, качаясь на старых петлях, и оставляла небольшую щель, наполненную искрящимся жёлтым светом. Миюки сделала аккуратный шаг вперёд — и остановилась. — Можешь проходить, — раздался из комнаты приглушенный бесцветный голос. — Я знаю, ты там сейчас стоишь, Миюки. Изумленная, она молча взялась за ручку двери и заглянула внутрь. Тоши сидел на своей узкой постели, скрестив ноги, и, казалось, смотрел в затянутое зловещей чернотой окно — только вот Миюки отлично знала, что Тоши не в состоянии ничего увидеть. На звук её невесомых шагов он тотчас повернулся всем корпусом и без каких бы то ни было затруднений спрыгнул с койки, звучно ударившись босыми пятками о деревянный пол. Выражение его лица ей было затруднительно определить: когда глаза были скрыты за плотной повязкой, чудилось, будто все остальные черты утеряли способность передавать эмоции. Миюки замялась: перед братом она чувствовала себя неловко, она была даже готова увериться, что Тоши её неслышно обвиняет, глядя на неё из-под полоски чёрной ткани. — Э-э… привет, — бестолково сказала она и подняла руку, сама не зная, зачем. — Я тут… пришла тебя проведать. Тоши постоял пару секунд, словно в замешательстве, а затем его губы дёрнулись. — Хм, спасибо, — ответил он ледяным голосом Инаби и повернулся к ней спиной. — Пришла бы ещё на год позже, ане-чан, я бы совсем твой голос позабыл. Он изменился, кстати, как и твои движения. Ты что, повышение получила? — Да, я… — А, — Тоши отмахнулся и звучно шлёпнулся на кровать лицом книзу, — знаю. Токубецу-джоунин. Здорово. Я был бы рад, если бы ты хоть словечко мне об этом сказала. — Тоши, не дуйся! — бессильно попыталась урезонить его Миюки. — Я… я была занята… но ты не думай, что я забыла, я ничего не забыла ни о нас, ни о том, что обещала… — Ага, — резко сказал Тоши и тут же примолк, словно передумав говорить. — Да, я знаю, Миюки. Мамору и Мэзэо тоже там говорили что-то всегда. Я верил. — Хватит, — она была уверена, что уже через секунду расплачется. Ей невыносимо больно было видеть Тоши таким, а ещё больнее — сознавать, что все его упрёки и обида обоснованны, что она не имеет права показываться перед ним так спокойно и легко, словно бы и впрямь она не обманула его доверие уже несколько раз подряд. Послышался слабый шорох: Тоши перевернулся лицом кверху и закинул руки за голову. Его сжатые губы неожиданно опустились уголками книзу, и всё лицо как будто вытянулось, бледнея. — Скажи, — тихо сказал он, — это правда… что Мамору-нии-сан сбежал? Миюки не видела смысла скрывать правду. — Да, — подтвердила она. — Да, это так, Тоши. — Понятно, — после паузы прошептал он севшим голосом, и его губы стали на пару оттенков бледнее. — Я так и знал, что это не просто слухи, как говорила госпожа Хоно. Почему-то она думает, меня обязательно надо ограждать от правды. — Она боялась за твоё здоровье, — тихо сказала Миюки. — А ты не боишься, что ли? — Тоши закусил дрогнувшую губу. — Я не понимаю, зачем утаивать то, что в любом случае вскоре вскроется, и причинять этим двойную боль: от утраты и от обмана, — спокойно ответила она и сделала один неловкий шаг вперёд, тут же, впрочем, остановившись. — Можно? — взглядом она указала на кровать, мгновенно спохватилась и подняла руку, а затем добавила: — Можно сесть рядом с тобой? Тоши медленно кивнул. Угрюмое лицо его было полностью серым. — Знаешь, ане-чан, — его голос зазвучал до боли наивно и странно, когда он, протянув руку, попытался нащупать её рядом с собой, — ане-чан… мне… страшно. — Страшно? — неловко повторила Миюки. Пальцы Тоши цепко ухватили её за запястье, и она едва смогла сдержать удивлённый вздох, когда поняла, насколько эта рука холодна и слаба. — Чего же тебе бояться? Всё хорошо, Тоши. Ну… на самом деле не очень, но всё наладится. Поверь мне, я стараюсь… стараюсь сделать всё как можно лучше, но у меня вообще ничего не получается. Но… но я не оставлю тебя тут в одиночестве и отчаянии, Тоши. Правда, Тоши… — В одиночестве? В отчаянии? — его голос задрожал от обиды. — Миюки, ты можешь такое говорить сейчас? Ведь это тебя никогда… никогда рядом не было… — он говорил глухо, словно впечатывая в неё свои обвинительные речи, и сжимал кулаки до кровавых полос на ладонях. — Никогда… и я думаю, что совсем скоро ты свалишь так же, как и Мамору! Как и Мэзэо! Как и все они! Миюки была совершенно растеряна. Точно такой же бестолковой, неуклюжей и ни на что не способной она чувствовала себя, когда при ней взбесился Ичиро — она не могла найти подходящих слов и сделать подходящий жест, потому что чувствовала себя виноватой. Она могла лишь неподвижно сидеть на узкой тёплой постели Тоши и держать его за руку, которой он не отнимал — лишь сильнее сдавливал её пальцы, будто пытался расплющить их в мстительном порыве. — Тебя никогда не было рядом, — повторил Тоши. — И ты уйдёшь… оставишь меня совсем одного в этой черноте… — Я не уйду! — слабо воскликнула Миюки. — Здесь страшно, Миюки, — Тоши клацал зубами, — так… страшно… когда ничего не видишь. Вроде бы прошло так много времени, но я никак не могу привыкнуть… И мне порой кажется, что мне просто врут про пролетевшие недели и месяца, ведь я никаких перемен не ощущаю. Может, я до сих пор в больничном боксе? Может, ты — это иллюзия? Я ничего не знаю… совсем ничего… Миюки старалась не выдать своё волнение, охватившую сердце ледяную грусть неуместным всхлипом или вздрагиванием. Тоши, шептавший эти слова несчастным низким голосом, должен был плакать — однако она не заметила на его повязке никаких следов слёз. Хотя, быть может, виной этому была слишком плотная ткань. Миюки осторожно протянула руку. Ей казалось, что Тоши вполне способен, почувствовав мельчайшее чужеродное колебание воздуха рядом, развернуться и наотмашь ударить по ладони, сверкнуть глазами и прошипеть: «Не смей!». Да, если бы он так и сделал, она поняла бы — лишь совсем чуть-чуть обиделась бы — но не стала бы спрашивать, где кроется причина его поступка. Но Тоши неожиданно повернулся к ней, схватил её за неуверенно подрагивающие пальцы и притянул к себе — а потом уткнулся носом ей в грудь, совсем как маленький мальчик. Он держался за неё отчаянно, цепко, его пальцы стали белыми от напряжения, будто бы гипсовыми — и молча, быстро и резко втягивал носом воздух, как будто именно её родного запаха ему не хватало, как будто бы он мог умереть, не обоняя её. — Не уходи, — попросил Тоши, — ты же знаешь, ане-чан, что мы остались вдвоём… поэтому не надо уходить. Не надо… оставлять меня здесь одного… Миюки осторожно опустила руку на его голову, путая пальцы в чуть вьющихся тёмных локонах. Она всё ещё боялась, что Тоши опять наденет злобную маску, оттолкнёт её и наговорит заслуженных оскорблений — но Тоши ни словечка не произносил, ни доброго, ни дурного, а всё продолжал с необъяснимой детской глупостью цепляться за неё и прижимать к себе. — Я не уйду, — пообещала Миюки вполголоса, склоняя голову к макушке брата, — я здесь, чтобы помочь тебе, Тоши. И бабушке Ай, чтобы ей больше не приходилось расстраиваться. И Мамору, пусть даже он такой бестолковый. Я тут, Тоши. Прости меня, Тоши… Его дыхание постепенно начало выравниваться, и судорожная хватка на её плечах несколько ослабла. Миюки подняла руки и аккуратно расцепила пальцы Тоши — он уже спал, и она была в этом уверена, хоть и не могла взглянуть в его глаза. — Я всегда буду за тебя, Тоши, — добавила она. — Я знаю, ты не хотел показывать свою слабость. Хотел притвориться передо мной настоящим мужчиной… не надо, Тоши. Всё будет хорошо, Тоши. Тебе больше не придётся прятаться и стыдиться. Я верну тебе твою честь и твоё доброе имя, клянусь. Клянусь, слышишь? Пусть Тоши и спал, когда она произносила свой обет, и в небольшой слабо освещённой комнатке не было свидетелей, фиксирующих каждое слово, Миюки всё же не могла нарушить слово. У неё и в мыслях теперь не осталось даже слабого намёка на подобное. «Есть долги, которые обязательно надо выплатить, — сказала она себе, вскидывая голову. — Неважно, какую цену ты будешь платить: обязательство есть обязательство. Тоши, я не подведу тебя. Бабушка, я заслужу твоё прощение. А всё остальное уже и не так-то важно». Залитую солнцем коричневую почву у неё под ногами пересекла густо-чёрная расплывчатая тень. Вздрогнув, Миюки на рефлексах отпрыгнула и выхватила из подсумка кунай, подставляя его под чужое лезвие, хищно просвистевшее над её головой с намерением вонзиться в шею. Очередной АНБУ с скрытым под маской лицом одобрительно фыркнул: — Это уже лучше. Что ты собираешься нам показать? Оттолкнув противника, Миюки воинственно выпятила грудь и выкрикнула: — Всё, что умею! И заставлю вас принять меня в свои ряды! АНБУ усмехнулся под маской: — Что ж, давай посмотрим…