Ледяная душа

Сандайме Хокаге сидел, сгорбившись, за своим рабочим столом и уложив подбородок на сцепленные пальцы. Его взгляд, направленный на аккуратно разложенные веером бумаги, был тусклым и тяжёлым, губы передёргивала усталая усмешка. — Вам что-нибудь принести, Хокаге-сама? — послышался осторожный вопрос от дверей. АНБУ из личной охраны Хирузена стоял там, на своём посту, вот уже более шести часов кряду и никак не мог дождаться своей смены. По коридорам массивной башни Хокаге, гордо возносившейся в небо и подпиравшей его, словно гигантская колонна, сновали туда-сюда озабоченные помощники старейшин, новобранцы-охранники и ниндзя, явившиеся получить миссии — словом, жизнь била ключом. Только вот сам Хокаге: распорядитель, организатор, управленец, мозг и сердце этого места, а также всей деревне — из этой шумной круговерти выпал, и, кажется, надолго. Хирузен хмыкал, изучая одну и ту же бумагу в сотый или даже двухсотый раз, и мысли его, очевидно, блуждали в достаточном отдалении от доклада, предоставленного ему группой молодых чуунинов под командованием Майто Гая. — Хокаге-сама? — повторил АНБУ и медленно наклонил голову. По эмалированной маске в виде оскаленной львиной морды скользнул желтовато-рассыпчатый солнечный луч, и в зловещих глазницах, подведённых алой краской, блеснули настоящие его глаза — прищуренные, тёмные, заметно обеспокоенные. — Может быть, Вам чаю… Хирузен слабо шевельнулся, одна его рука расслабилась и свесилась со стола, пальцы медленно распрямились. — Нет, — задумчиво сказал старик, — мне ничего не нужно. Спасибо. Можешь идти. — Но ещё смена не подошла, — АНБУ удивлённо развёл руками, — я думал, Хокаге-сама, Вы это пом… — Я знаю, — медленно проскрипел старик. — Иди, я же сказал. И АНБУ, поведя плечами, вышел за пределы кабинета. Впрочем, он не мог оставить своего начальника в помещении одного: хоть в Конохе и считалось, что сама деревня безопасна для каждого, кто там обитает, более-менее взрослые и опытные ниндзя, а члены специальных отрядов — в особенности — знали, какие опасности кроются под напускной любезностью и дружелюбностью, пропитавшей каждый дом здесь, в пределах деревни, окутавшей каждого человека, как паутина. Старейшины, возглавляемые Данзо, были далеко не так миролюбивы, как казалось. К тому же, глава Корня всегда был у Хокаге на особом счету. Обладающий неизмеримой теневой властью, пугающей даже тех, кто на него работал — и вместе с тем подозрительный, чьё положение отличается такой же обманчивой твёрдостью, как и положение Хирузена. Эти двое давно уже косо посматривали друг на друга, но не сходились в решающей схватке. Никак. «Что же он пообещал тебе, Орочимару, раз ты восстал против меня?» — спросил себя Хирузен, подцепив кончиками пальцев бумагу и так и застыв в кресле, сверля строчки напряжённым взглядом. Конечно, Хокаге знал, что Данзо и не требовалось давать Орочимару никаких обещаний, что саннин сам обманул бы того скорее, если бы увидел какую-либо выгоду, — но ему в глубине души по-прежнему хотелось выгородить изрядно нагрешившего ученика. Это чувство было малодушным, слабым и позорным, Хирузен его стыдился, однако искоренить не мог. В конце концов, они: Цунаде, Джирайя и Орочимару — были выпестованы им, он из этих ребятишек сделал шиноби, они пришли к нему совсем маленькими детьми и больше не отлучались от него надолго — а, стало быть, он должен был признать, что в пути, который избрали эти ребята, что в их ошибках есть огромная доля его неискупимой вины. «Я не заметил вовремя, кто такой Орочимару. Вернее, заметил-то я давно, но никак не желал посмотреть правде в глаза. Вот и доигрался», — Хирузен окинул очередной доклад усталым взором и отложил тот в кипу просмотренных бумаг — это не важно, не требует особого внимания. Отчёты, поступающие от рядовых ниндзя, составляли львиную долю всех, какие к Хокаге на стол сваливали, прежде чем торопливо исчезнуть, джоунины и чуунины, чьи команды, собственно говоря, эти отчёты и составили. Заваленный бумагами стол, кресло, стоящее спиной к широкому окну, портреты основателей Конохи, славных предшественников и сенсеев, повисшие на дальней стене — всё это помогало Хокаге почувствовать себя на должном месте. Всё это помогало Хокаге привыкнуть к мирку, который, вроде бы, и не слишком много потерял с бегством Орочимару, но всё-таки неуловимо изменился. «Конечно, — продолжал старик диалог с самим собой, подписывая отчёт Минато просмотренным и отправляя тот в другую, дальнюю правую кучу, где суммировались наблюдения всех отрядов, посланных на поимку и ликвидацию саннина в ночь праздника плодородия. — Разумеется, Данзо тебе пообещал мой пост. Нетрудно было догадаться об этом. Но неужели тебе такая власть нужна, Орочимару? Ты никогда не был особенно привязан к Конохе. Она для тебя совершенно ничего не значит — так, просто место, где ты смог бы переждать грозу и укрыться от ненастья. Но ты не любишь нашу деревню и не привязан к ней, так зачем же тебе руководящая должность? Когда я задал тебе этот вопрос незадолго до праздника, ты не сумел дать мне внятный ответ. Я сразу понял, что тебе, разумеется, нельзя давать власть в руки: не удержишь ты её. Да, говори, что ты силён, говори, что ты умён, но в будущем обязательно найдётся кто-то сильнее, кто-то умнее тебя. Уважение и доверие людей куда важнее. Так неужели же он из-за чувства оскорбления пошёл к Данзо?» Хокаге усмехнулся, медленно качая головой в знак отрицания, и затем осторожно отодвинул от себя несколько просмотренных листов, повисших на краю письменного стола. «Нет, — промолвил он про себя, уже не спрашивая, но утверждая, — Орочимару не стал бы действовать так импульсивно. Он и в детстве был рассудочным и холодным. Сейчас, конечно, он ещё лучше контролирует свои действия — не то, что Джирайя. Орочимару ушёл потому, что ему так захотелось, и по какой-то причине ему было нужно, чтобы Данзо считал его зависимым от себя. Правда, какая именно это причина, я не смогу узнать, пока не спрошу Орочимару лично. Весь этот побег был очень хорошо спланирован и продуман, такое не изобретёшь в пылу горячки за несколько дней. Стало быть, Орочимару ушёл не из-за того, что я отказал ему в посте Хокаге, но из-за своего желания. Конечно, в этом есть мой просчёт, моя ошибка, однако… мне почему-то стало легче». Перебирая бумаги, Хокаге думал уже о других вещах, в то время как в казармах АНБУ, расположенных в северо-восточном крыле Башни, невысокий хрупкий паренёк с растрёпанными пепельными волосами, что казались седыми в свете тусклой лампы, крепил маску к своему лицу, размышляя исключительно о порученной ему непростой миссии.

***

Миюки увернулась, и резкий, хлёсткий удар тренировочным затупленным мечом в который раз прошёл мимо неё. В свою очередь, она сумела извернуться, словно атакующая змея, выхватить кунай из-за пояса и замахнуться им так, что АНБУ не успел увернуться: острое лезвие взрезало тёмно-синий рукав его облегающей водолазки и добралось до кожи, брызнула первая кровь. «Это моя победа, — подумала девочка, сдерживая ликующее сердцебиение, — но пока ещё рано восторгаться». В зале, где они сражались, было пусто, гулко и темно. Помещение освещала всего одна никчёмная слабая лампочка, закреплённая на высоте примерно в десять метров на южной стене. Расползающиеся от неё во все стороны тусклые блики не могли рассеять мглу, и она таинственно клубилась по углам зала, словно раненое чудовище, старательно зализывающее свои боевые раны. Миюки видела, как дико танцует и изгибается её тень, перемещающаяся по стенам с проворством и стремительностью дикой кошки. Она наверняка залюбовалась бы собой, похвалила бы себя — но не сделала этого, понимая, насколько важно сейчас сохранять бдительность и концентрацию. — Всё ещё мало! — кричал на неё АНБУ, размахивая своим оружием и тщетно пытаясь её достать. — Ты слишком плохо двигаешься! — Настолько плохо, что Вы не можете меня достать?.. — Миюки впервые позволила себе разговориться в бою. АНБУ обычно с ней и не беседовали: они всегда оставались сосредоточенными на выполнении своего задания, пусть даже и такого элементарного, как битва с чрезвычайно упорной и всё равно лишённой особенных талантов девочкой из клана, которому не симпатизировал практически никто в деревне. Миюки использовала шаринган уже значительно дольше комфортного для себя времени, и перегрузка давала о себе знать неприятными колющими ощущениями в области глазного яблока: ей казалось, будто бы там, за краем века, настойчиво ёрзает какая-то ресничка. Противник развернулся и нанёс удар мгновенно. Миюки не успела понять, что происходит: в её солнечное сплетение твёрдо врезался мощный кулак, и она, схватив широко открытым ртом воздух, откинулась назад, выпрастывая руки и запрокидывая голову. В мозгу мелькнуло: «Хорошо, что он не вздумал бить меня всерьёз…» И вправду, если бы АНБУ решил всадить в неё настоящее оружие, кое он всегда носил в глубоком подсумке слева, она уже давно захлёбывалась бы не воздухом, а кровью. Понимая это, Миюки изо всех сил зажмурилась, концентрируя чакру в жизненно важных точках. Избитое тело просило — нет, требовало! — немедленно потерять сознание и проиграть, чтобы потом попробовать снова — но Миюки упрямо отказывала себе в этой слабости, поскольку понимала: у неё больше не будет шанса выиграть. Если она сдастся сейчас, то навсегда окажется безвольной, сломанной, не сможет помочь брату и друзьям. Сегодняшний день был последним днём из того срока, который ей отпустили старейшины, отправляя за долгожданным местом среди АНБУ. Противник, почувствовав, как возрастает её внутренняя энергия, несколько напрягся и сосредоточился. Его неожиданно проявившаяся собранность, которая, конечно, его никогда не покидала, позволила ему стремительно сгруппироваться и избежать удара, что Миюки подло нанесла, перекувыркнувшись в полёте и активировав одну из техник Катона. Опаляющий язык искушающего пламени слизнул с углов тренировочного зала валявшиеся там старые татами и испепелил их в едва различимый сероватый прах — но АНБУ остался невредим, хоть правый рукав его водолазки и покрылся характерными обугленными впадинами-ямками, разделявшими два жёстких края ткани. Он бросился вбок, уклоняясь от снопа длинных стальных лезвий, что вдруг окружили его, как рой рассерженных шершней — и почти ушёл — только один кинжал и сумел распороть левую штанину. Миюки напряжённо ожидала, заняв боевую стойку и прищурившись. Разрывающимися от боли глазами она следила за каждым движением своего оппонента, словно паук, который наблюдает за мушкой, понимая, что та обязательно попадётся в липкие сети, погибнет… Миюки оставалось лишь вовремя напасть — но пока она не могла улучить подходящий момент. АНБУ силился перехватить инициативу. Он, обладавший заметно более широким диапазоном техник и используемых стихий, получил бы несомненное и решающее преимущество, если бы придавил, наконец, несносную девчонку к стенке и прижал к её горлу свой кунай, тем самым прекращая бой — но девчонка противилась, девчонка не падала к его ногам, подрубленная и беспомощная, как раньше, а стойко держалась на ногах и сражалась. Да как сражалась! У неё горели ярко-красные глаза, из уголков которых неспешно стекала вязкая кровь, она применяла все те техники, которым её успели обучить — и он, бесконечно уклоняясь и силясь нанести удар, откровенно недоумевал, спрашивая себя, когда, как умудрился пропустить её становление. Сейчас он уже не мог драться с нею как с низшей по рангу — иначе проиграл бы. Ему нужно было признать её равной себе и высвободить всю свою силу — и он, пусть такое действие и показалось ему бессмысленно кощунственным, после третьего попадания куная девчонки по своей одежде решил сдаться собственному инстинкту самосохранения. Он прекратил бегать. Остановился. «Что такое?» Настороженная, Миюки тоже замерла, вытянулась в струнку, выставляя перед собой кунай на всякий случай. Она не могла увидеть лицо АНБУ под его маской и не думала, что ей удалось бы разгадать, о чём он думает, даже если бы этой керамической преграды перед нею не было: всех бойцов секретных подразделений учили запирать в себе эмоции, ни одну не пропуская к врагу, — и всё-таки старалась додуматься, что именно за мысли крутятся в его голове сейчас. Это помогло бы ей скоординироваться и возобновить наступление в правильном направлении. Наступило боевое затишье — то самое, что определяет финал сражения. Миюки, ещё совсем неопытная, всё же поняла, сообразила, как важно это глубокое молчание, и, опуская рукоять короткого меча — вакидзаши — которым только училась пользоваться, — встретилась своим взглядом с взглядом застывшего напротив соперника. Он не собирался ей уступать либо поддаваться — напротив, он намеревался выжать из неё все соки и повергнуть к своим ногам как равную себе. Ей это в некотором роде льстило. Его глаза, едва заметные в узких прорезях бесчувственной маски, горели ледяной решимостью. Её глаза, плакавшие невольными кровавыми слезами, были преисполнены пылкой уверенности в своих силах. Молча глядя друг на друга, они стояли так несколько мгновений, растянувшихся в их подсознании на час или даже два. Они проверяли силы и выносливость друг друга визуально, как хищники, охотящиеся за самым слабым животным в постепенно разделяющейся на несколько маленьких групп стае травоядных. Если хищник ошибётся, то травоядное покажет, что и беззащитное существо становится опасным, когда на кону оказывается его жизнь. Гулко стукнули в унисон сердца сражающихся, и они схлестнулись так стремительно и так яростно, будто бы и в самом деле были врагами и желали убить друг друга, покромсать на куски, вытащить длинные розоватые петли кишок и, накинув их на шеи, удушить. Миюки отчаянно орудовала своими кунаями и, скалясь, точно волчица, стремилась достать до лица соперника, прикрытого надёжной прочной маской; соперник, не стесняясь, чередовал удары рук с пинками и толчками, и под напором его грубой отточенной силы Миюки пятилась, шаталась. «Я не сдамся!» Эта клятва гремела у неё в ушах, заполнявшая сердце страсть удерживала на ногах. И потому Миюки сражалась так, как ей ещё никогда в жизни не приходилось драться. АНБУ дрогнул. Он стоял в луже собственной крови, стекавшей из чудовищных рубленых ран на руках и на ногах, однако не отступал. И всё же от Миюки не скрылось: его руки, которые казались ей такими страшными и сильными, когда крепко и уверенно сжимали рукоятку оружия, эти могучие монолитные руки в длинных чёрных перчатках с обрезанными кончиками пальцев, благодаря чему открывались загорелые ногтевые фаланги… дрожали. Дрожали ясно, отчётливо, крупно. И Миюки это придавало уверенности, сил, бодрости и боевого азарта. Клинки встретились, лязгнули сухо. Миюки промчалась мимо соперника, резанув его до крови по лицу — увы, но вскользь. Сама она тоже не избежала удара: по правой руке распласталась глубокая кровавая рана, из которой хлынула, пропитывая собой, противно оттягивая ткань, тёмно-вишнёвая жидкость. Они развернулись — как в танце. В диком плотоядном танце двух хищников, выясняющих, у кого больше прав на неподеленную территорию. В глазах у обоих не осталось ничего человеческого — они и не видели друг в друге людей сейчас. Приказ и все цели были забыты, включая даже самые благородные. И Миюки, и АНБУ дрались уже не как тренирующиеся шиноби, а как настоящие враги, единственной целью которых было пронзить горло, услышать предсмертный хрип, увидеть, как закатываются глаза и изо рта хлопьями лезет уродливая пена… Миюки взмахнула рукой, с трудом складывая печати. Огненная струя не промазала — попала, куда требовалось. Пошатнувшись на опалённых ногах, АНБУ сделал шаг вперёд, затем — ещё два шага, сорвался с места, словно и не был ранен. Миюки не успела увернуться от мощного удара по плечу и едва было не рухнула на колени — только, к счастью, ей хватило ловкости и скорости, чтобы отразить другой выпад. Лезвие зависло, качаясь, совсем рядом с её горлом — но это не отрезвило никого из сражающихся. Миюки не сумела бы точно и чётко ответить — даже если бы её стали допрашивать с пристрастием — как же так, собственно говоря, в итоге получилось, что она отвесила АНБУ мощного пинка, а тот не увернулся, хотя ему и полагалось… АНБУ пошатнулся, рухнул на спину и тут же попробовал вскочить — но она набросилась на него сверху, придавила своим телом и тут же припечатала к полу дрыгающиеся руки с покрасневшими ногтевыми фалангами. АНБУ был тяжёлый, словно мешок, доверху набитый песком, горячий и ужасно неудобный. Миюки скользила на нём, словно бы её без седла усадили на норовистую кобылу, и не знала, за что держаться, чтобы не свалиться на пол и не почувствовать уже на своей спине всю его сокрушающую кости тяжесть. АНБУ дёргался и крутился, и в прорезях маски она видела порой его бешено сверкающие злые глаза, полные ненависти и желания убивать. Она заломила ему одну руку — та бешено крутилась в её руке и била костяшками пальцев по полу — и тут же ощутила на своих волосах противную хватку другой, свободной. АНБУ, сощурившись, тянул назад её голову, будто желая переломить шею — и у неё не оставалось сомнений в том, что именно так он и поступит, если она сейчас же не оставит его и не поддастся, подставив под кунай шею. А Миюки хотелось жить. Наполненная безумной страстью и волей продолжать существование, она дёрнулась, изогнулась и придавила сандалией к полу бессовестно тянущую свои волосы руку. Ноги АНБУ под нею тут же ожили, и она едва ли не прикусила язык, давясь полным боли вздохом, когда его острое угловатое колено ударило её между ног. Миюки сползла чуть ниже, и уже зафиксированные ею руки АНБУ тут же стали дёргаться ещё решительнее и безумнее. Миюки подскочила, затем всем телом опустилась на его живот, и её пустые ножны ударили АНБУ точно в солнечное сплетение. Груда мяса под нею дёрнулась, но не сдалась: она чувствовала, как противник ворочается и дёргается, словно корабль на волнах взбудораженного ураганом моря, и у неё не было никакой возможности сориентироваться, одолеть его окончательно, чтобы он прекратил уже шевелиться и подчинился ей. Миюки навалилась увереннее, склонилась к его упрятанному под маской лицу, обжигая керамику дыханием. Хотя она была полностью уверена в том, что на АНБУ надеты перчатки, его руки были такими скользкими, словно она в пылу драки оголила его кожу. Вспотевшего соперника стало куда труднее удерживать: он бился, как попавшаяся на крючок мощная рыбина, их пот и шипение перемешивались, а сердца, хоть и стучали вразнобой, но всё же попадали в общую тональность странной зловещей мелодии, название которой ни один из соперников не сумел бы назвать, хоть и чувствовал абсолютную уверенность в том, что уже не раз её слышал и, возможно, даже танцевал под неё странный, дикий танец, который, конечно, не сравнился бы с танцем нынешним — уродливым и кровожадным. В эту минуту они были ближе товарищей, ближе друзей и ближе родственников, они были ближе страстных и верных любовников, потому что ни одно желание плоти не объединяет так, как жажда жизни — и не имело значения их противостояние, борьба за эту жизнь. Сейчас ничего не имело значения. Мышцы Миюки ныли и горели от напряжения. Ей казалось, что к ногам её примотан корабельный якорь, а руками она пытается толкать сразу десяток заполненных оружием доверху ящиков. Вся комната кругом неё сжалась в точку и прекратила существовать. Не было ничего, кроме неё и возящегося на полу чрезвычайно сильного и упрямого АНБУ, не было никого в целом свете, помимо них двоих, и даже времени не существовало. Обе её руки и даже ноги были заняты, она не могла сделать то, что ей подсказывал инстинкт: навалиться на него всем своим телом, прижать так, чтобы он не мог больше брыкаться, и удушить, сорвав маску. Она даже не могла увидеть, какое у него лицо: не получалось сорвать маску. И поэтому она сделала то, что могла. Подпрыгивая и снова опускаясь, она своим весом била его по рёбрам с такой безумной силой, словно хотела проломить защитный костяной каркас, добраться до сердца и раздавить его. Со стороны их действия могли бы показаться до ужаса развратными: распластанный по полу мужчина и скачущая по нему юная девушка, — и, действительно, более откровенное зрелище едва ли видели эти стены, едва освещённые пламенем канделябров, когда пробегающие по камню тени обрисовывали общие контуры, не вдаваясь в детали. Что-то хрустнуло под нею. Миюки не останавливалась: она продолжала бить, хотя АНБУ уже и не дёргался так яростно. Его ноги под ней мелко вздрагивали, и руки тряслись, и она продолжала безумно прыгать, лишь распалённая ненавистью, которую в ней подогревали эта угловатая фигура, эта маска, скрывавшая лицо. «Зачем я здесь? Почему его бью? Что вообще происходит?» Эти вопросы — вроде бы важные — вроде бы и требовали ответов, и в то же время Миюки казалось, что ей не стоит на них отвечать — по крайней мере, сейчас. Нет, сейчас это ни в коем случае не имело значения. Кажется, у него треснули рёбра: он перестал так бешено биться и выворачиваться, его тело под нею, дрожа, в последний раз выгнулось и мягко опустилось. Миюки аккуратно склонила голову, прищуриваясь. «Умер?» Не похоже… Она едва успела расслабиться, едва лишь разжала колени — как сильная хваткая рука уже зацепилась за её воротник и потянула к себе. Она упёрлась влажной, скользящей, неловкой ладонью в керамическую маску и произвольно сунула палец в вырез, где блестел налитый злобой глаз… Через мгновение зал разорвал мученический вопль, и тяжёлая пелена, похожая на одеяло, свалилась с Миюки. «Что я делаю?» Самопроизвольно скатившись с корчащегося тела АНБУ, она отползла в сторонку — да так и застыла там, во все глаза глядя, как её поверженный соперник изгибается и прижимает руки к лицу — по-видимому, нанесённые ею повреждения и впрямь оказались серьёзными. — Э-э… — пролепетала она, неловко вытянув руку, — извините… простите… Человек продолжал, завывая, кататься по полу. Промеж его пальцев, прижатых к маске, текла кровь, и Миюки было страшно это видеть, хотя она уже не раз сталкивалась с куда более серьёзными увечьями. Голова её плыла кругом, и она совсем не понимала, что делает — её вели могучие инстинкты. — Простите… я совсем не хотела… давайте, Вы обопретёсь о меня? Вы не можете идти самостоятельно, но Вам нужно как можно скорее добраться до ирьёнинов, они всё поправят… извините, я увлеклась, я не должна была… АНБУ встал на колени, потряхивая головой. Кровь продолжала равномерно сочиться между его трясущихся пальцев с обнажёнными ногтевыми фалангами. Он уже не выл от боли, и казалось даже, что ему совершенно наплевать на полученную травму: во всяком случае, он выпрямился уже в полный рост и прекратил дрожать, что немало обрадовало бы Миюки и сняло с неё некоторую часть бремени стыда, если бы только за её спиной не объявились одновременно, как несущие возмездие призраки, две мощные плечистые фигуры. — Я… Она не успела обернуться к людям лицом — те уже опустили ей на плечи свои мощные, тяжёлые, сильные ладони и крепко-крепко сдавили, словно бы стремясь переломить кости. — Пройдём с нами, Учиха Миюки. — Я и правда не виновата! — девочка в ужасе крутанулась, стремясь вырваться, но АНБУ держали её крепко, обмеряя сквозь щели в маске высокомерными взглядами. — Я сражалась, как мне было приказано! Пожалуйста, не надо… перестаньте… я… я всё объясню! Нужно сначала помочь ему, а уже потом… — Замолчи, — хмуро приказал ей кто-то из сопровождающих, и насмерть перепуганная девочка даже не сумела сразу сообразить, кто именно это был, благо что маска скрывала движения губ. — Ты прошла, почему орёшь? Миюки бессильно повисла на крепких руках АНБУ. Она уже совершенно ничего не понимала. — Тогда… куда и зачем вы меня тащите? Что вы хотите со мной сделать, я ни в чём не… — Ты возвращаешься к своему клану, — с ноткой брезгливости обронил один из АНБУ и встряхнул Миюки, будто тюком с бельём. — Они разберутся, что делать с тобой дальше. Серьёзные глухие голоса АНБУ пугали её. Более того — вгоняли в ступор. Собственно, это была единственная причина, по которой она и прекратила сопротивляться.

***

Стоя коленопреклонённой у самого порога просторного прохладного помещения, Миюки чувствовала себя ещё менее уверенной, чем некоторое время назад, когда она пришла сюда же в добровольно-принудительном порядке, но без грозных АНБУ-стражников, скрутивших её, точно преступницу. Миюки была убеждена, что недружелюбие сопровождающих было вызвано её выходкой, и не переставала спрашивать себя, серьёзные ли повреждения она нанесла своему сопернику. Судя по тому, что из прорезей в его маске текла кровь, Миюки имела все основания стыдиться и беспокоиться, однако от чрезмерного самоедства её удерживало смутное, но всё же наличествующее понимание тогдашней ситуации. «В конце концов, — здраво рассудила девочка, прежде чем успокоиться, — если бы я не запустила пальцы в прорези на его маске и не поранила ему глаз, он сбросил бы меня с себя и ударил в ответ, так что я, возможно, и не сумела бы больше подняться». Она хотела презирать себя за это, однако куда больше судьбы раненого АНБУ в тренировочном зале её беспокоил вердикт, который сейчас выносили старейшины, совещающиеся в плотно стиснутом кружке в паре метров от неё. Как только она, усталая и морально убитая, была доставлена к месту заседания наиболее уважаемых стариков Учиха, АНБУ, без особенной охоты оказав встретившим их знаки почтения, исчезли со свойственной членам своего отряда оперативностью. Перед этим они всё же развязали Миюки, которую тащили за собой, словно военнопленную, и поставили её перед жёсткой необходимостью отсидеть на пороге столько, сколько ей прикажут, в противном случае последствия окажутся далеко не самыми приятными. Миюки, гулко сглотнув, согласилась со всеми предъявленными требованиями и затихла, вполне успешно впав в оцепенение, которое помогало коротать слишком медленно проходящие минуты. Старейшины всё совещались. Постепенно в помещение вползла вечерняя духота, появлявшаяся даже в самом начале весны, и Миюки почувствовала, что начинает дремать. Напрягая всю свою волю, она удерживала глаза полуоткрытыми и вяло наблюдала за окружающей обстановкой, которая совсем не собиралась меняться. Многочисленные синяки, порезы и царапины, что она получила в схватке с АНБУ, начали напоминать о себе противным покалыванием и ноющими ощущениями, и Миюки слабо покачивалась из стороны в сторону, чтобы как-то их минимизировать. Боль помогала удерживаться в сознании, только Миюки этому сейчас совсем не радовалась. Она устала, была избита, от её свалявшихся волос и изодранной одежды наверняка воняло потом и кровью, что, разумеется, только злило обладавших тонким обонянием старейшин. Она смутно помнила, что её не просто так отправили драться с заведомо более сильным противником — однако уцепиться мыслями за более существенные детали никак не удавалось. «Зачем меня туда вообще посылали? По-моему, вполне очевидно, что до уровня АНБУ мне ещё очень и очень далеко, так отчего же мне дали такой приказ? Неужели от меня хотели избавиться?» Прежде, чем параноидальная мысль успела закрепиться в голове и наводнить мысли страхом, Миюки успела себя успокоить. «Брось, кому ты нужна, — саркастично рассмеялась над собой девочка, — таких, как ты, не убивают настолько изощрёнными способами, к тому же, тебя как женщину можно использовать в качестве матери, производящей на свет всё больше нормальных, законопослушных членов клана. Если мне и отдали странный приказ, значит, он имел под собой основания, и я даже помню, какие именно, но вот в данный момент никак не могу это сказать!» — Учиха Миюки! Собственное имя огрело её, будто увесистой кувалдой. — Учиха Миюки! Девочка торопливо дёрнулась, опираясь на ладонь, подалась вперёд и вытянула шею, с трудом продирая сонные глаза. После нескольких минут, потраченных на размышления и беглый осмотр несколько расширившегося круга старейшин, она сумела определить, кто её вызывал, и в ужасе повести плечами. К неё обращался сам глава клана, Фугаку-доно — и смотрел он на девочку отнюдь не дружелюбными глазами. Они горели в темноте, словно адское пламя, исключительно благодаря мерцающему в них шарингану, отчего Миюки становилось жутко и холодно, словно она стояла под стеной проливного дождя и силилась хоть как-то согреться. — Да, Фугаку-доно? — отозвалась она, с усилием выпрямившись. «Не смотри ему в глаза — не зли», — советовал ей весьма благоразумный внутренний голос, однако противостоять соблазну было слишком трудно: Миюки то и дело пыталась подловить своим взором взор Фугаку. — Твои успехи нас впечатлили, — произнёс глава клана сухим отстранённым голосом, которым впору было бы объявлять о завершении подсчёта посадок, которые сделали крестьяне на другой стороне деревни. — Ты неплохо потрудилась. — Благодарю Вас, Фугаку-доно, — смиренно откликнулась Миюки. — Ты доказала, что можешь взяться за выполнение миссии, которую мы уже обсудили с тобой ранее, — размеренно проговорил Фугаку, по-прежнему не обращая на её ответы абсолютно никакого внимания. — Я больше не вижу причин держать тебя в отдалении от твоих прямых обязанностей. — Вас поняла, Фугаку-доно… — Встань с колен и отправляйся в свой дом, — в голосе главы прозвучала неоспоримая сталь приказа, — теперь ты имеешь право там ночевать и вообще находиться. Когда отдохнёшь, Инаби придёт за тобой и проводит к казармам АНБУ. Первое же задание, которое тебе поручат, ты должна принять и выполнить безукоризненно и чётко, никаких ошибок. — Есть, Фугаку-доно, — привычно пробубнила Миюки. Судя по знакомому жгущему ощущению со стороны левого плеча, за нею наблюдали пристальным кошачьим взглядом, и она даже могла с уверенностью заявить, что это бабушка Ай, поскольку подобный род наблюдения был ей очень хорошо — и печально — знаком. На одном из татами, располагавшихся в почтительной близости от места главы клана, старуха и разместилась: её узнаваемый бугристый силуэт был повёрнут к Миюки в три четверти, из-за чего та должна была только молча изумляться, как бабушка умудряется следить за нею из откровенно неудобного положения. — Могу я спросить, почему вы настаиваете на том, чтобы я взяла именно первое задание? — чуть поразмыслив, спросила девочка. — АНБУ отчитываются о своих миссиях только перед Хокаге, который и даёт им разные поручения, но Вы, Фугаку-доно, господа старейшины, очевидно, знаете не хуже сандайме-самы, что именно за приказ мне повелят исполнить. — Клан Учиха — старейший и обширнейший клан Конохи, только дурак Данзо может полагать, будто от его глаз возможно утаить хотя бы крупицу ценной информации. От выполнения этого задания зависит, как скоро вернётся зрение к твоему младшему брату и вернётся ли вообще, — проскрипел откуда-то из угла явно злорадствующий Кадзуо, и Миюки непроизвольно дёрнулась. Намёк был настолько толст, что она поступила бы глупо, притворившись, будто совершенно ничего не поняла. К тому же, она не имела ничего против подчинения. И этого, пожалуй, ей стоило стыдиться в первую очередь.