Ледяная душа

— Это — зала нашего отряда, — буркнула очкастая девушка, пихнув Миюки, которая ещё не совсем отошла от «радушности» оказанного ей приёма, вперёд. — Здесь собираемся только мы, АНБУ из других отрядов тут места нет. — Поняла, — затолкав желание задать вопрос как можно глубже в горло, кивнула Миюки. Очкастая лишь хмыкнула, очевидно, выражая свою неприязнь либо нежелание признавать собеседницу способной делать даже простейшие выводы, и продолжила свою лекцию. Они всё ещё находились в том самом помещении, куда Миюки втолкнула Аяме, но теперь из-за отсутствия народа комната казалась совсем другой — более просторной и дружелюбной, хоть и немного сиротливой. Особенно несчастно смотрелась истыканная кунаями и сюрикенами мишень в затенённом углу, на которую Миюки старалась не смотреть, поскольку одного взгляда ей хватало, чтобы живо представить вместо расщеплённого почти напополам полена себя. — Ты — пушечное мясо, — повторила очкастая слова, которые уже давно успели приесться девочке, — так что привилегий у тебя, как ты понимаешь, нет и не будет. На начальном этапе обучения любой АНБУ имеет, помимо тайчо, организующего действие всего отряда, также и семпая, который будет направлять и обучать тебя в индивидуальном порядке. Только к семпаю ты можешь обращаться за помощью в тренировках, все прочие тебя скорее загрызут, чем хоть слово полезное скажут. Это вообще ко всем АНБУ-новобранцам относится, но к тебе — в первую очередь, потому что ты Учиха. Тебе повезло, что Аяме — наш командир и твой наставник, в противном случае ты была бы трупом. — Я уже знаю, — невесело ответила Миюки, и очкастая сосредоточенно кивнула: — Ну, я это так, на всякий случай, повторяю, чтобы ты тут не навоображала о себе невесть чего. Аяме-сама не собирается возиться с сопливыми девчонками только из-за того, что они Учихи. Она взяла тебя в кохаи потому, что ей приказали, и всё. — Разве можно приказать что-то сделать капитану отряда АНБУ? — недоверчиво выгнув шею, медленно спросила Миюки. Она прощупывала почву: очкастая девушка явно колебалась, раздумывая, стоит ли сообщать важную информацию, которая, как она, наверное, считала, не предназначалась для ушей подозрительного «пушечного мяса», попавшего в отряд таким странным — и в некотором смысле наглым — способом. Наконец, настороженно приподнятые плечи девушки опустились, ссутулились, и она, понурив голову, промолвила: — Вообще-то… можно. — Хокаге? — некстати брякнула Миюки, и очкастая тут же обернулась, полыхнув глазами так яростно, что девочка мигом забыла, что она хотела сказать: у неё из головы вылетело желание вообще открывать рот. — Не трепи имя Хокаге-самы просто так! — отпрянув и отдышавшись, девушка промолвила уже более спокойно: — Нет, Хокаге-сама не влезает в дела капитанов, они сами со своими подчинёнными разбираются. Слушай и запоминай, пушечное мясо, эта информация тебе действительно может оказаться полезна. Длинный узкий палец очкастой, оканчивающийся коротко обрубленным квадратным ногтем, больно тыкал Миюки в грудь. Отстранившись, девочка резко потёрла пострадавшее место и недоверчиво сказала: — Я не пушечное мясо. Меня зовут Учиха Миюки. — Мне наплевать, как тебя зовут, — сощурились яркие глаза за до блеска вытертыми стёклами очков, — пока ты не выполнила с честью ни одного задания, ты — пушечное мясо и никак иначе, усекла? Сделаешь что-то полезное — придумаем, как тебя называть. Может, это имя Аяме-тайчо не понравится, и она назовёт тебя по-своему. Как она скажет, так и будет. Ты свои желания и волю там, за порогом, оставила. Не нравится — проваливай, пока инициацию не провели. Очкастая девушка говорила с угрожающими интонациями в голосе, но совершенно серьёзно, и смотрела она на Миюки так, словно хотела её переубедить. Подлый трусливый голосок, призывавший остаться, согласиться со словами неприятной девушки и забиться куда-нибудь дома в уголок, снова слившись с однородной массой ниндзя и куноичи такого же ранга, слышался в самых тёмных закромах души Миюки, вызывая к жизни подавленные желания, однако девочка противилась изо всех сил. Подняв взгляд, она сжала губы и упрямо всмотрелась в суровое треугольное лицо своей инструкторши. — Нет уж, спасибо, — процедила Миюки. — Как хочешь, — фыркнула очкастая и отстранилась, — все пыжатся, когда приходят, но до инициации доходит не больше двадцати пяти процентов. Я всех их предупреждала, но они, как и ты, слушали не ушами, а задницей. Попробуй на всякий случай подключить к делу другие органы, чтобы хорошенько запомнить мои слова. Я тебе объясню, как всё устроено, дальше сама разбирайся, если не сдохнешь на сегодняшней тренировке. — Угу, — кивнула Миюки. — Каждый тайчо, верно, властвует над своим отрядом. В отряде численность АНБУ колеблется от семи до пятнадцати человек: люди очень часто гибнут на заданиях или даже на тренировках, поэтому тут большая текучка. Всего отрядов двадцать. Четыре отряда образуют единицу, которой командует оо-тайчо*. Пять оо-тайчо решают все дела управления, организации и реструктуризации АНБУ между собой на советах, куда иногда допускаются особенно толковые тайчо, в чьих отрядах не было замечено правонарушений и чьи члены лучше всего справлялись с миссиями. Попасть на совет оо-тайчо — большая и редкая честь, — процедила очкастая девушка, прожигая Миюки злобным взглядом, — учитываются заслуги и ошибки даже мусора вроде тебя, поэтому, если ты хочешь прожить немногим дольше, лучше старайся изо всех сил и не подводи Аяме-тайчо. Её присутствие на совете позволяет нам уговаривать оо-тайчо на изменение нашей жизни к лучшему, поэтому мы все и пашем, как проклятые, усекла? — Усекла, — по-деловому ответила Миюки. — Вот и отлично. Если так пойдёт, ты мне даже понравишься. Слушай дальше. Оо-тайчо, соответственно, непосредственно подчиняются уже только Хокаге-саме и никому другому. Ни Данзо-сан, ни старейшины к нам никакого отношения не имеют, поэтому, если к тебе присоседится АНБУ этого одноглазого, ничего не рассказывай. АНБУ Данзо — это его АНБУ, мы — АНБУ Хокаге. Усекла? — Усекла, — повторила девочка. — Ну, оо-тайчо и тайчо живут неплохо, у них свои квартирки есть, — продолжала очкастая, — но вот остальным не так повезло. Мы все спим в казармах, я тебя туда сегодня, так уж и быть, свожу, пока Аяме-сама не вернулась, покажу, где будет твоя подстилка. Пока не выслужишься, дрыхнуть тебе на соломе. Побудка у нас в шесть утра, но иногда и раньше, всё зависит от обстоятельств, так что привыкай подниматься по первому же сигналу. Отбой — в десять, но, опять-таки, если твоя миссия окончится в полночь, дрыхнуть до восьми и досыпать норму тебе никто не позволит. У нас и свои повара есть, ты их ещё увидишь. Неплохие парни, но не советую тебе с ними якшаться: они тоже ниндзя, у них своя иерархия, и для них ты точно такое же пушечное мясо. Пока не выслужишься, куска получше не жди. Ты… — Усекла, — предупреждая дежурный вопрос, вздохнула Миюки. Вырисовывавшиеся перед ней перспективы мрачнели с каждым словом неунывающей очкастой рассказчицы. Зато та, очевидно, вошла в раж: почувствовав свои знания полезными, она быстро разговорилась и, кажется, даже позабыла, что просвещает презренное «пушечное мясо», заметно отставшее от неё в чинах и умениях. — Тренировки, как я говорила, ужасные, — бодро продолжала девушка, поправляя очки на покрасневшем носу, — из тебя выжмут все соки. После завтрака у нас час уделяется неподвижным ниндзюцу: проще говоря, ты будешь демонстрировать свои умения в фуине и учить новые печати. После этого — бой врукопашную. И не надо на меня так лупиться, если тебе велено драться на кулаках, ты это будешь делать, хоть сотню раз скажи, что ты всегда действовала на дальних дистанциях. Тут исключений для таких, как ты, не делают. Не дожидаясь вопроса, Миюки кивнула и с максимальным спокойствием заверила наставницу: — Усекла. — Ну и замечательно. Слушай, да если так пойдёт и дальше, ты мне понравиться можешь! — девушка радостно хмыкнула и, тут же поправив очки, вернулась к деловому тону. — Ну вот, ты вникай давай, Аяме-тайчо с тобой цацкаться не станет… по секрету скажу, ты шестой её кохай, и весь отряд наверняка уже делает ставки, как скоро ты подохнешь. От сердца у Миюки моментально отхлынула кровь. — То есть… ни один из учеников госпожи Аяме не… выжил? — аккуратно выбирая слова, поинтересовалась она. Очкастая кивнула с таким видом, словно не замечала в этом ничего странного. — Аяме-тайчо не делает исключений, — сказала она, — к своим подопечным она относится даже строже, чем к нам. Её особые тренировки не идут ни в какое сравнение с миссиями, на которые она отправляет кохаев. Будь готова, что тебе могут всучить задание, не соответствующее твоему уровню. Тебе придётся тренироваться дополнительно, чтобы получить хоть какие-то шансы на выживание. — Усекла, — снова сказала Миюки, сама не замечая, что говорит. — Запомни хорошенько, я не шучу, — очкастая девушка шумно выдохнула и вытянула перед собой руки, сгибая и разгибая сухо хрустящие пальцы. — Сдохнешь — сама виновата, никто по тебе плакать не станет. Развернувшись к крайнему шкафчику слева, девушка вдруг размахнулась и от души врезала кулаком по дверце. На глазах у удивлённой Миюки та, скрипнув, подалась, а через секунду — и вовсе распахнулась, являя взору совершенно пустую тёмную ячейку, где валялось нечто, отдалённо напоминающее газетный свёрток. — Фу, это ещё от прошлого осталось, — пробормотала очкастая, быстро извлекая из ящичка свёрток. Поймав слегка ошарашенный взор Миюки, она спокойно повела плечами и промолвила: — В этом нет ничего необычного. Здесь теперь твоё место, всё твоё снаряжение и личные вещи будут храниться в этой ячейке. У каждого из нас такая есть, кроме Аяме-тайчо и оо-тайчо, потому что они имеют собственные квартиры и могут располагать свой скарб так, как пожелают. Приложи палец вот сюда, — девушка ткнула в ящичек пальцем, не касаясь полированной поверхности, — да побыстрее! Оставишь так свой отпечаток — больше никто, кроме меня и тебя, эту штуковину открыть не сможет. В принципе, нам друг у друга красть нечего, но лучше тебе на первых порах быть повнимательнее. Усе… — Усекла, — снова тряхнув головой, ответствовала Миюки и без лишних проволочек исполнила то, что было ей велено. Класть в шкафчик ей было нечего: она пришла в казармы АНБУ налегке, вооружённая лишь парой кунаев, снимать которые ей не хотелось изначально, а сейчас — тем более, поэтому она, поставив отпечаток на дверце, лишь отстранилась потом и сообщила очкастой наставнице: — Я всё. У меня пока ничего нет, что можно туда положить. — Как знаешь, — фыркнула девушка, однако её губы приподнялись в улыбке. — Вот здесь, около шкафчика, твоё место. Садись и жди, пока тебя вызовут на тренировку. Не думаю, что придётся долго ждать; сегодня мало миссий, и больше половины ребят вернётся за пару часов. Аяме-тайчо тоже надолго не задержится, я уверена. Там и подберём тебе противника на славу, — как-то странно хмыкнув, очкастая вооружилась стопкой желтоватых пергаментных листов, которые угрожающе покачивались на подоконнике, села рядом с шкафчиком Миюки и сосредоточенно стала шелестеть бумагой, щуря глаза и изредка пофыркивая. Больше никого, кроме них, в помещении не было, и после недавнего скандала стоящая кругом тишина казалась девочке странной. Битва с проигравшим ей безвестным АНБУ утомила её так, что дрожали колени, а глаза будто лопались в глазницах, однако она никак не могла настроиться на отдых: холодный страх будущей проверки сжимал её горло, рвался сокрушить рёбра, и ей не удавалось даже вздохнуть. Миюки украдкой покосилась на очкастую АНБУ рядом с собой: та спокойно разбирала листы пергамента, периодически вытаскивая из глубокого кармана штанов пожёванного вида леденец и пихая его в рот целиком. Когда леденец истончался, она шумно разгрызала ставшую плоской сладкую пластинку, сглатывала и, потеребив уголок листа, вытаскивала новый, не отвлекаясь от своей работы. Миюки аккуратно вытерла вспотевшие ладони о штаны, надеясь, что это осталось незамеченным, и мягко сползла ещё ниже по стенке, устраиваясь удобнее: очевидно, ожидать возвращения хоть кого-нибудь из отряда, помимо Аяме-тайчо и прочих, ей предстояло долго. АНБУ, сидевшая с ней рядом, казалась слишком странной. Она не отличалась особенной мускулистостью, в отличие от большинства тех, кого Миюки успела заметить в пылу спора с Дэйки, и кожа у неё была бледной, не загорелой, точно бы девушка большую часть своего времени проводила в какой-нибудь засекреченной лаборатории или, на худой конец, в библиотеке, сосредоточенно разбирая свитки точно так же, как сейчас она разбирала листы с неведомым содержанием. На самом деле, Миюки куда легче было поверить в любую из своих версий, нежели в то, что эта хрупкая АНБУ могла представлять серьёзную угрозу и, вероятно, быть куда сильнее неё, пока лишь жалкого и ни на что не годного пушечного мяса. — Послушайте… — поджав колени к груди, заговорила девочка, покосившись на очкастую наставницу, — эм… извините… — Чего? — пробурчала та, не отрываясь от своей работы. — Аяме-тайчо велела Вам подраться со мной, когда Вы снабдите меня формой, но… но Вы почему-то не собираетесь этого делать, — Миюки подбирала слова как можно тщательнее, — я могу узнать, почему? — Ага, — растрёпанная макушка слегка наклонилась, — во-первых, потому, что мы пока не можем взять тебе одежду. Я тут многим заправляю, но шмотьё вне моей компетенции, это к Дэйки надо обращаться. Ты не смотри, что он мужик! Мы всё умеем делать, в том числе и хозяйничать, у него просто куда лучше, чем у остальных, получается всё это организовывать. Он у нас и за походного повара, и за швею, и за прачку, если мы далеко от штаба и на пушечное мясо эту задачу не свалишь. Если Дэйки нет, надо к сестрам-метательницам обращаться, они его подменяют, но они тоже свалили, а ключа от склада у меня нету. Вдобавок, я не хочу с тобой сражаться. Миюки удивлённо раскрыла глаза. — Почему? Очкастая девушка пожала плечами и, перевернув лист, стала внимательно вчитываться в бегущие по бумаге строчки. — Ну, потому, что, вообще-то, меня это не интересует. Не люблю я бить морды детишкам, а ты ничего пока не умеешь. Вот если выживешь у Аяме-тайчо хотя бы неделю — я тебе с удовольствием бока намну, а… — А пока Вы должны исполнять приказ, — спокойно сказала Миюки, складывая руки на груди. — Возможно, Вы и считаете меня неумёхой, но глупо было бы делать такие выводы, не подкрепив их никакими доказательствами. Да и Аяме-тайчо Вам недвусмысленно приказала подраться со мной. Очкастая закатила глаза и с протяжным фырканьем отставила стопку листов от себя, вытягивая ноги. Носки её сандалий были облупившимися и потрескавшимися, словно эту обувь девушка носила уже как минимум три-четыре года. — Слушай, не надо меня тут учить, пушечное мясо, усекла? У нас с Аяме-тайчо свои отношения, и лучше не суйся, не то покалечу! — в голосе девушки прозвучала вполне явственная угроза. — Так хочешь устроить разбирательство, показать свои учиховские глазки, от которых ноль толку — ну, подъём, чего расселась? Не рассчитывай, что я стану с тобой сражаться, сюда идёт кое-кто, кого я заставлю размяться вместо себя. Всё равно он недалеко от тебя ушёл, и меня бесит, что ему оказывают такие знаки внимания… Миюки, непонимающе крутя головой, медленно поднялась вслед за вскочившей, будто её ужалила пчела, очкастой наставницей. Та сделала несколько решительных шагов к крохотной дверце, расположенной напротив входа, и рванула ручку на себя. В узком проёме, окутанный странной чернотой, как плащом, появился невысокий мальчишеский силуэт. — Подслушивал? — рявкнула очкастая АНБУ, явно вышедшая из себя. — Подслушивал, да?! Мальчик не отвечал. Его лицо было скрыто под причудливо разрисованной керамической маской, спутанные пепельные волосы стояли торчком, напоминая своей формой застывший язык факельного пламени. — То, что тебя недавно перевели из мяса в новички, тебе права подслушивать не даёт, понял? — бушевала очкастая, широко расставив руки, словно вратарь, готовящийся поймать летящий в него мяч. — Я доложу Аяме-тайчо после этого раза, задолбал уже! Чего ты вынюхиваешь — не доверяешь нам, что ли? Мальчик спокойно выслушивал излияния старшей по званию, держа руки в карманах и не двигаясь, словно вместо него сейчас здесь находилась бесчувственная статуя. Миюки стояла прямо напротив него, заледеневшим взглядом упираясь в крепкую маску, и не двигалась: она попросту не могла стронуться с места: всё её тело как будто закоченело. Кровь, застывшая в жилах, постепенно начинала нагреваться, она готова была вскипеть, расплавив стенки сосудов, мышцы, подкожный жир и кожу, сердце колотилось быстро-быстро, так сильно, что его удары она чувствовала всем телом. — Своевольничают тут, — буркнула очкастая и медленно опустила руки: кажется, весь боевой пыл её угас. — Смотри мне, не считай себя особенным, усёк? Я тут тебе противницу нашла, так что подерись с ней, как следует, и не филонь, ясно? Ты представляешь меня и весь отряд, покажи всю свою силу… да и ты, — девушка резко повернулась к Миюки, так и не сдвинувшейся с места, — чего там застыла? Особое приглашение понадобилось? Ты же вроде хотела подраться — так дерись. Вот противник, вот зала, — она медленно отступила и развела руками в стороны, — обычно поединки будущих АНБУ так не проводятся, конечно, нужно больше свидетелей, но сейчас это неважно. Я прослежу, чтобы вы не подыгрывали друг другу и не ленились. Расходитесь. Битва начнётся по моему свистку! Между вами должно быть не менее пяти шагов… Миюки и юный шиноби в маске АНБУ разделяло как минимум вдвое большее их количество. Очкастая девушка прижалась к стене спиной, оценила расстояние на глаз и, покачав головой, фыркнула: — Ну, ладно, будем считать, что так тоже сойдёт. Никаких особенных правил нет: сражайтесь, как можете. Я и только я решаю, когда можно прекратить бой, если я не сочту нужным дать стоп-сигнал, вы должны будете нанести смертельный удар. Ни Миюки, ни застывший напротив неё юный АНБУ-новичок не сказали ни слова. Блестящие за стёклами очков глаза девушки слегка расширились, в то время как губы её изогнулись в усмешке: — А вы, ребята, что, совсем протестовать не собираетесь? Мальчик поднял правую руку и решительно поправил маску на лице. Холодные серые глаза, глядевшие на Миюки сквозь узкие треугольные прорези, сверкали убийственным льдом. — Нет, — коротко сказал он, — я не имею права оспаривать приказы. Миюки крепче взялась за рукоять кинжала. — Я хочу проверить свою силу, — сказала она коротко. Девушка пожала плечами, в своей обыденной манере прилепляясь спиной к стене и медленно соскальзывая на пол. Сунув руку в карман, она извлекла ещё один леденец, раскрошившийся за время своего пребывания в таком ненадёжном хранилище, развернула упаковку и стряхнула сладкие частички в широко открытый рот. — Ваше дело, — спокойно сказала она, — битва начнётся на счёт «три». Один… Мальчик тут же напрягся и открыл массивный подсумок, висящий на левом боку. Миюки вытащила кинжал из ножен и выставила его перед собой, концентрируя чакру в глазах. — Два… «Это либо невероятная удача, либо ужасное невезение, но так… и только так я могу проверить, каковы мои шансы вернуть зрение Тоши. Если я не смогу одолеть его в тренировочном бою, как мне удастся забрать его глаз, когда нам придётся сразиться по-настоящему?.. — спросила себя Миюки. — Почему убийца товарищей спокойно разгуливает по улицам, получает почести и идёт на повышение, пользуясь чужой жертвой, а мой брат, который ни в чём не виноват, страдает? Не прощу… его бездействие… Его жестокость… Его силу… Всё это я ему никогда не прощу!» — Три! У потрёпанной девочки в местами разорванном тренировочном костюме токубецу-джоунина опасным алым пламенем заполыхал шаринган. В правом глазу мальчика напротив неё — тоже.

***

— Значит, ты всё же уходишь? Единственный ярко-красный глаз Мадары приоткрылся, и шелестящий шёпот его наполнил всю пещеру. Раньше одного этого хватило бы, чтобы Обито примёрз к месту и затих — но теперь он лишь выпрямился, крепче сжимая кулаки, и с уверенным видом наклонил растрёпанную голову. Бледные полоски искусственного тела Зецу, как воротник, распустились кругом его шеи, почти притрагиваясь кончиками к волосам. — Я признателен вам за своё спасение, — сказал мальчик, — но я не могу оставаться тут! Я просто обязан отправиться к ним! Мадара скептически хмыкнул. — Ты слишком нетерпелив. Да и благодарить меня тебе ещё рановато… — Я не думаю, что вернусь сюда, — серьёзно ответил Обито. — Поэтому и хотел поблагодарить Вас, пока есть возможность… А теперь… позвольте откланяться! Закутанная в истёршийся балахон фигура старца завозилась на возвышении. — Ты… ещё вернёшься, не сомневаюсь, — на этот раз низкий хриплый голос Мадары звенел ощутимой угрозой, — и отблагодаришь меня как следует! Обито ничем на это не ответил. Решительно повернувшись к стене, что совсем недавно ощутила на себе силу его удара, он выкрикнул, обращаясь к Зецу: — Эй, беляк! Где сейчас Какаши и Рин? Веди меня к ним, немедленно! Зецу криво усмехнулся. — То, что ты на себя напялил — один из моих клонов. На определённом расстоянии мы можем телепатически общаться друг с другом. А другие мои клоны раскиданы под землёй: тут и там. Они и помогают нам собирать информацию. Она и поможет мне вести тебя. Обито потрясённо уставился на извилистую полосу причудливого «воротника», вытаращив глаз. — Этот голос… спиралька? Я на тебя рассчитываю! Прыжок — и мальчик исчез из поля зрения Мадары, который так и сидел на своём троне, мрачно поджав губы. Зецу повернул к старику голову, ощерившись своей фирменной кривоватой ухмылочкой: — Неужели Вы расстроены, Мадара-сама? — Нет, — отрезал старик, — я просто жду. Всё было сделано так, как я и запланировал, и мне осталось лишь посидеть здесь одному несколько часов, — сказав так, он удобнее расположился на своём троне, откинув голову назад, и уставился в потолок немигающим глазом, в котором, кроме ледяного равнодушия, не было никаких других эмоций.

***

Серые сумерки клубились над таинственно примолкшим лесом. Словно чуя беду, тот затих: ни одно животное не нарушало молчание, лишь растения изредка обменивались тревожным шелестом. Застывший воздух был пропитан запахом крови, пота и недавно прогремевших сражений. Чёрная молния, метнувшись на самый крупный из валяющихся под вековыми деревьями валунов, прижалась к нему ближе и замерла. Капюшон плаща колыхнулся, спутанные чёрные пряди упали на бледное лицо. Щурясь, Обито внимательно рассматривал окрестности. Хотя было уже темно, его глаза болели, когда он смотрел на небо, от яркости которого давно отвык, а в особенности — на выкатившуюся меж туч серебристо-серую луну. — Как там сейчас Рин и Какаши? — тревожно спросил Обито, наклонив голову к своему «воротнику». — Парни говорят, что паршиво! — зазвучал беззаботный тоненький голосок. — Лопочут что-то про эксперименты Скрытого Тумана… но я ничего не понимаю. Вот… их окружила целая куча народу! Дрогнув, мальчик тотчас же встревоженно напрягся. — И, кажется, — продолжал Зецу, — народ очень опытный: джоунины или даже АНБУ… Сорвавшись со скользкого камня, Обито, не разбирая уже дороги, кинулся в чащу онемевшего леса. — А где же черти носят Минато-сенсея?! — заорал он. — Кого?.. — Ну, Жёлтую Молнию Конохи! — ловя широко раскрытым от волнения ртом воздух, он был вынужден делать большие паузы между своими словами. — Ой… — в голосе Зецу прозвучала то ли насмешка, то ли искреннее сожаление, — он вроде бы на другом задании… Обито злобно и тревожно оскалился, даже его шаринган вспыхнул ярче. — Нашёл время!.. Какаши… чёрт возьми, ты же обещал! Обещал защитить Рин… любой ценой!.. Ничего… ничего, я скоро! Он бежал так быстро, что, наверное, теперь Майто Гай, глядя ему вслед, лишь завистливо присвистнул бы и отказался даже мыслить о соперничестве, пока не разовьёт свои навыки, пробежав сто или сто пятьдесят кругов по границе Конохи. Только вот сейчас Обито не думал о Гае и прочих товарищах, оставшихся в Листе — он вообще ни о чём не мог думать, даже о Рин и Какаши, потому что тревога, сжимавшая сердце и наполнявшая холодом лёгкие, мешала ему мыслить. В его сознании плавали лишь смазанные, не связанные друг с другом картинки. — Обито… — вызывая мальчика к реальности, заговорил Зецу. — Что ещё? — Мы наверняка скоро окажемся на поле боя, — вопреки своему обыкновению, Зецу говорил без насмешки или глуповатого любопытства, его голос даже можно было охарактеризовать как серьёзный. — Так что мне лучше сказать тебе сейчас… Ты сейчас слабее меня… К тому же, твоё тело сильно пострадало. Уж я-то знаю, ведь ты сейчас весь прикрыт мной… — Зецу практически горестно вздохнул. — И что? — недовольно осведомился Обито. — Думаю, тебе надо позволить мне вести бой. Мальчик резко мотнул головой, его шаринган — единственный глаз — полыхнул упрямством. — Мадара же сам говорил, что шаринган показывает всю свою силу, когда оба глаза вместе! На поле боя, когда я встречусь с Какаши, мои глаза снова объединятся! — он почти кричал, до крови вонзая коротко обрубленные ногти в кулаки. — Вместе мы станем сильнее! Мы с Какаши защитим Рин! Зецу вновь заговорил с присущей себе беспечностью: — Ну, твоё тело сейчас частично состоит из клеток Хаширамы, и, объединив силу Сенджу со своей, ты можешь обрести невиданные способности, но… Сощурившись, Обито резко приподнял голову, и на его лицо шлёпнулись косые холодные капли. Это вполне мог бы быть начинающийся ливень: небо, по крайней мере, выглядело в достаточной степени приготовившимся к дождь, — однако Обито обострённым чутьём ниндзя уловил неладное, метнулся прочь. — Я думал, начался дождь, а это… — пробормотал он, размазывая большим пальцем по лицу косые капли, — кажется, мои приятели близко, я их слышу… Далеко впереди что-то гремело, и в воздух взвивались один за другим мощные пылевые вихри. — Нам сюда, — сделал очевидный вывод мальчик, и его голос стал низким, скрипучим, чем-то отдалённо напоминая голос Мадары. — Ну, держитесь! Взлетев на ветку, он ловким движением выпутал полу плаща, вздумавшую зацепиться за отяжелевшие листья, и уже приготовился к следующему прыжку, как вдруг пошатнулся, будто бы перед падением. Обе руки его тут же прижались к отсутствующему глазу, фантомные боли в котором он перестал ощущать уже давным-давно, а тело едва не утеряло равновесие. То, что он видел, было нечётким, как отражение в неспокойной водной глади — однако достаточно натуралистичным. Достоверным. Знакомым. Среди упорно старающихся пожрать его разрозненных клочков мрака проступало испуганное лицо Рин. Меж бровей, стремясь достигнуть фиолетовой татуировки, сползали круглые маленькие капельки. Но куда хуже было другое. Другое… Обито видел это так чётко, как никогда не хотел бы видеть нечто подобное. Это должно было оказаться выдумкой, плодом его собственного воображения, иллюзией — такой же фантомной, как и недавняя боль в давно удалённом шарингане, — однако у него не хватило бы смелости и глупости продолжать отрицать и дальше. Из уголка рта Рин ползла кровавая струйка, касающаяся подбородка, стекающая с него на горло и оттуда стремящаяся к впадине между ключиц. В глазах у Рин застыл ужас, смешанный с непониманием, сковывающий ужас, тяжёлый ужас. И всё-таки даже не это заставило Обито остолбенеть, застыть, словно его обратило в статую мощное вражеское дзюцу. В груди Рин, слева, что-то торчало. Обито в ужасе затряс головой, и жуткий образ исчез, словно бы его и не было — но изгнать недавно пережитое потрясение было гораздо труднее. — Чёрт! — прижимая руку к пустой глазнице, зашептал он. — Что это было? Только таких страшных образов мне сейчас не хватало! Он мчался быстрее, ещё быстрее, чем раньше, так быстро, как вообще, наверное, бегать было невозможно. Босые ноги, цепляясь за мелкие трещинки и камушки в земле, касаясь сучьев, покрывались ссадинами и царапинами, скользили в глубоких лужах, покрываясь грязью — но Обито этого не замечал. — Ещё чуть-чуть… совсем чуть-чуть! — молил он, сам не зная, кого именно просит об этом. Дерево кончилось. Сбегая со ствола, на ходу он отшвырнул накрывший голову капюшон, едва не обрушился, поскользнувшись, в лужу, и нелепо растопырил руки для удержания равновесия. Когда он выпрямил корпус, ещё не затормозив даже, он сразу же понял, что опоздал. — Ка… Кака… ши… Рин стояла, потрясённо распахнув глаза, в которых ледяной стеной воздвигся ужас, перемешанный с непониманием. Её зрачки были расширены, крылья носа побледнели, а из уголка рта стекала, капая с подбородка, спускаясь по горлу к межключичной впадине, густая, вязкая струйка крови. Рин стояла, шатаясь, пронзённая насквозь Чидори Какаши, что ещё бешено искрилось, блестело и стрекотало, окутывая синим свечением его пальцы. Обито не знал, сколь долго длился этот чудовищный миг. Всё внутри него умерло и окостенело, как только он увидел жуткую вспышку смертоносного света, ужас и кровь на побледневшем лице Рин. Он хотел бы броситься к ней, принять на руки и прижать к себе, но он не мог сдвинуться с места — его словно не пускала неведомая мощная сила. Он стоял и смотрел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Рин вздрогнула, и из её рта густым потоком хлынула кровь. Её глаза закатились, веки затрепетали и сомкнулись. Какаши схватил её за плечо свободной рукой; дрожа, словно в приступе жестокой лихорадки, рванул на себя, высвобождая окровавленную ладонь из сквозной раны в груди. Его пальцы разжались, и бездвижное, бездыханное тело Рин рухнуло в лужу к его ногам. Согнувшись, словно повидавший многое в своей жизни старец, одолеваемый сотней-другой болезней, Какаши стоял всё на том же самом месте, и льющийся с неба дождь омывал его руки, алые от крови. Шиноби Тумана, столпившиеся от мальчика на порядочном расстоянии, как один, дрогнули и начали переговариваться. — Твою мать! Он прикончил её! — выкрикнул один. — А ведь мы были так близко!.. — в голосе другого было только разочарование, смешанное с отвращением. Обито опустил голову. Всё его тело сотрясалось, и он едва мог стоять на ногах. Сейчас ему казалось, что осколки его прежнего мира дробятся в пыль, что вся вселенная кругом него переворачивается и исчезает, погружаясь в темноту — непреодолимую, густую, как чернила, страшную темноту. — Рин… — послышался слабый шёпот Какаши — жуткий голос, который не имел права, не мог здесь сейчас звучать. Он сделал крохотный шаг вперёд, присёл рядом с трупом девочки. Его правая рука дрожала так, словно бы он хотел коснуться тела — но ему почему-то не удавалось даже оторвать кончики пальцев от скользкой холодной земли. — Не… нена… — шептал в это же время Обито, пока его странный «воротник» приходил в движение, закрывая лицо, опутывая его белыми полосами. Тьма наползала на него, сжимая в фальшиво-гостеприимных объятиях, и ему ничего сейчас не хотелось так сильно, как броситься ей навстречу, сдаться, присоединиться к ней, чтобы стать её частью, безвозвратно в ней сгинуть. Сильнее этого желания было лишь одно, родившееся здесь и сейчас, вспыхнувшее, как пропитанный маслом стог сена, на который бросают спичку. Расфокусированным взором, не понимая, откуда берутся по краю поля зрения кровавые облачка неясной формы, Обито упирался в спину своего товарища — нет, этого человека он никогда уже не назвал бы товарищем! — а особенно — в его встрёпанные пепельные волосы, всегда казавшиеся со стороны седыми. Эти волосы, слишком яркие на общем тусклом фоне, были противоестественны. Эти волосы были отвратительны. Обито ненавидел их. Мечтал уничтожить, погасить этот светлый огонёк, чтобы ничего больше не нарушало первозданные границы охватившей его тьмы. Чтобы в этом свете не было видно тела упавшей замертво Рин и можно было представить её по-прежнему живой и даже счастливой — только где-то далеко-далеко отсюда. Слёзы перелились через край века и заскользили по щеке единым потоком. — Нена… нена… ви… Кроваво-красный шаринган вспыхнул, и три томоэ удлинились, плавно соединяясь и перетекая друг в друга. — Ненави… нена… Слёзы стали кровавыми.

— Ненавижу!

Запятые слились, образуя странный, пугающий узор: казалось, будто кровавый камень причудливо расписали чернилами. И один из этих камней вдруг потускнел, а затем — исчез. Пошатнувшись, Какаши обрушился ниц. Он был без сознания. Человек, стоявший неподалёку: странный пришелец в потрёпанном плаще и странной белой маске, — вдруг стиснул кулаки, запрокинул голову, и из его горла исторгся такой душераздирающий, полный боли и ненависти вой, что даже бывалые шиноби Киригакуре дрогнули и переглянулись. Здесь, над трупом девочки и телом её убийцы, наверное, всё-таки ревело чудовище. АНБУ Тумана в непонимании повернулись к кричащему. Они не понимали, когда и как здесь успел появиться этот странный человек, и его поведение, нерациональное, импульсивное, их пугало. — А? — только и смог выдавить один из ниндзя, приподнимая маску, чтобы лучше рассмотреть корчащуюся фигурку. — Подкрепление? — не слишком уверенно предположил второй. Третий шиноби соображал куда быстрее, к тому же, он руководствовался исключительно холодным расчётом. Сорвав с пояса связку сюрикенов, он метнул оружие точно в дрожащего человека в маске, сопроводив своё действие скупым замечанием: — Придурок какой-то… к тому же, всего лишь один! Дрожащая спина пришельца на глазах у остолбеневших АНБУ неожиданно взбугрилась, и ткань старого плаща затрещала, разрываясь на лоскуты. Прорастая сквозь неё, на свободу стремились толстые плети, похожие на ветви многовекового дерева, и плети эти извивались в воздухе, как змеи. — Я не могу смириться с этим! Глухой стук известил АНБУ о том, что он впервые за долгие годы промазал. Все запущенные им снаряды торчали из ствола дерева позади пришельца, а сам он, невредимый и наконец-то умолкший, стоял напротив своих противников, медленно поднимая голову. Его тяжёлое дыхание зловещим хрипом разрушало тишину. — Что… что это было? — ахнул АНБУ, попятившись. — Как он смог увернуться? В единственном отверстии, которое имелось в маске на уровне глаза, зажёгся злобный алый свет. Видневшийся сквозь круглую дырку глаз был полон безумия и жажды крови, а раздававшийся в тишине глухой голос был злобным, рокочущим. — Я никогда с этим не смирюсь! — дико закричал Обито и бросился, не разбирая дороги, на АНБУ, вовремя выставившего перед собой оружие. Сейчас ему было совершенно всё равно, с кем сражаться, его мозг был окутан непроницаемой чёрной вуалью, и он желал исключительно одного: убивать, драться, пронзать насквозь сердца и глотки, чтобы все эти люди в белых масках, своими бликами разрушающих мрак, наконец-то исчезли, чтобы этих людей здесь не было, чтобы все они умерли, растворились… чтобы они пропали навсегда и прекратили рассеивать благословенную тьму своим присутствием. АНБУ даже не успел сделать выпад: его тело пронзили насквозь удлинившиеся побеги, и брызги тёмной крови полетели на скрытое маской лицо безумца, оставляя размазанные следы. Захлёбываясь предсмертным хрипом и идущей изо рта алой пеной, тело соскользнуло с сучковатых кольев и упало в луж лицом вниз. — Убить его! — в ужасе закричал один из АНБУ и кинулся на врага, но тоже не успел его коснуться. Из спины и плеч пришельца выстреливали всё новые и новые смертоносные побеги, и тело его теперь куда больше походило на какого-то ежа. «Не видеть… не знать… не чувствовать… я не хочу их видеть… не хочу ничего этого знать… я не хочу это чувствовать!» Крики оглашали пустынную местность, и всё больше крови смешивалось с водой. Лужи, по которым скакал обезумевший Обито, по которым от него удирали перепуганные АНБУ, уже были бледно-алого цвета — как едва распустившаяся юная роза в саду. Отчаянно убегавший АНБУ, запнувшись, обрушился оземь. Закрываясь одной рукой, сквозь прорези в маске он полным ужаса взглядом буравил склонившегося над собой человека, бесполезно надеясь на проявление милосердия. — Пощад… Рука зависла над ним, словно в неком колебании. А затем раздался глухой, убийственный приговор: — Сдохни! Трое АНБУ, с разных сторон набросившиеся на Обито, пронзёнными насквозь упали к его ногам. Жуткая боль пульсировала в его голове, по щеке, кажется, стекала струйка крови, которая казалась ему почти ледяной в сравнении с пылающей под маской кожей. «Я не хочу здесь быть. Я не хочу ничего этого знать. Я не хочу думать. Я не хочу чувствовать. Я не хочу всё это помнить!» — Мы не можем даже ранить его! «Чёртова маска. Белая… белая… почему она такая светлая? Почему в её бликах я снова и снова вижу Рин? Рин… Я не хочу её такой видеть. Я не должен всё это видеть, это неправда… неправда! Неправда!» Он крутился, как сумасшедший волчок, раздавая направо и налево бессмысленные удары. Кажется, земля была скользкой не столько от дождя, сколько от залившей её густой, тягучей вишнёвой крови. — Мы должны любой ценой вернуть девчонку! Нельзя позволить врагам захватить труп! Избегая ударов, он мчался сквозь тела пытавшихся задеть его АНБУ. Голова его кружилась так, что он едва понимал, где вообще находится и что делает сейчас. Наверное, сам он не смог бы даже приподнять руку — но благодаря Зецу он не только двигался, но и насмерть разил своих врагов, не вслушиваясь в изредка звучавшие отчаянные мольбы, оставаясь глухим и абсолютно равнодушным. — Он проскальзывает прямо сквозь нас! Белые маски и тёмные одежды всё мелькали кругом него, раздражая глаз, заставляя сердце вновь обливаться ненавистью и дрожать в приступе неконтролируемой кровожадности. «Я не хочу вас видеть. Исчезните! Исчезните! Вы не нужны в моём мире. Вы не нужны здесь. Я не хочу мириться с вашим существованием. Я никогда с ним не смирюсь!» Пальцы сами по себе складывались в печати, кулаки сами собой врезались в тела. Среди жара, пылавшего снаружи, среди жара, сжигавшего его дрожащее тело изнутри, невозмутимо-прохладным казался бесконечно далёкий тонкий голосок Зецу, беспечно трещавший где-то внутри маски: — Уже освоил техники Мокутона? Обито… кажется, я понял, почему Мадара выбрал тебя! АНБУ уже не стремились подойти к воронке, внутри которой крутился, беспощадно добивая соперников, странный и страшный человек в маске, кричавший, как потерявший детёныша зверь, и сражавшийся, как этот же самый зверь, когда его захлёстывает ярость. — Да кто… кто он такой? — прошелестел один из АНБУ, в неверии распахивая глаза. Надо же, а совсем недавно он полагал, что его уже ничем в этом мире не удивишь. Белая маска была залита кровью. Кажется, её струйки просачивались внутрь совершенной брони Зецу, противно щекоча широко раскрытый глаз. Туман всё ещё плавал по его сознанию, противными скользкими щупальцами обхватывая мозг. Он не желал думать. Он не желал чувствовать. Всё перегорело, только внутри ещё что-то слабо-слабо, противно-холодно шевелилось — как червяк. Червяк, сжирающий изнутри душу. — Где… я? Что… что это за место? Взор обволакивал туман. Ноги дрожали. АНБУ, столпившиеся на краю окутанного полупрозрачной дымкой поля зрения, кажется, смотрели на него с ужасом. А он хотел, чтобы они исчезли. Прекратили существовать. Чтобы эти белые, жутко белые маски тоже потонули во мраке. Почему-то белый цвет казался ему отвратительным. А почему? Почему?.. Он не мог дать ответ на этот вопрос. Не смог бы ответить, если бы его спросили, почему вид этих людей вызывает в нём такую боль и такую ненависть, что хочется, задрав к небу голову, кричать, пока есть воздух в лёгких, пока работают связки, пока электрические импульсы ещё скользят от мозга к органам. Всё то, что зарылось на дно души, ему сейчас хотелось выкрикнуть. Всё то, что мучило, ему хотелось уничтожить. Чтобы ничего больше не существовало — только он и тьма. Тьма настолько совершенная, что в ней ничего не видно, а потому можно вообразить и создать любую вещь, какую только захочется. К небу взвивались, переплетаясь друг с другом, чудовищно толстые древесные плети, а между ними, на них, внутри них, висели искалеченные, изломанные, окровавленные тела мёртвых шиноби. Блестящие, залитые кровью куски омерзительных белых масок осыпались на землю. Лужа, в которой он стоял, постепенно превращалась в озеро — непроницаемое алое озеро. С тихим шуршанием маска сползала с его лица — но жар не желал его покинуть. — Понятно… — его взгляд остановился на единственном пятне света в этом чёрном месте. Не отрываясь, он молча смотрел на Рин — она осталась прежней, бездыханной, бездвижной, хоть он и убрал всё светлое, что видел здесь. Темнота окутывала Рин, и это могло значить, что теперь он в силах повернуть время вспять… Однако он смотрел на неё — и ему ничего не удавалось представить. Каждый вздох заполнял лёгкие ужасом, каждый удар сердца холодил кровь — однако объятое жаром тело леденеть не желало. — Я попал… Кровь переливалась через край века, струилась по лицу — и, сорвавшись, падала в озеро, окружившее его. Пополняла кровавые запасы. — Прямиком… в ад… — прошептал он. Кровь отзывалась зловещим плеском на каждый его шаг. «Послушай, — говорил ему невидимый Мадара, и этот скрипучий старческий голос звучал так отчётливо, точно бы сейчас сам Мадара стоял у него за плечом, — в этом мире свету всегда сопутствуют тени. Чем больше ты живёшь, тем больше убеждаешься в том, что реальность — сплошная боль, страдание и пустота в душе». Его шаги остановились. У его ног лежал, распростёршись, бездвижный Какаши. Светлая, слишком светлая взлохмаченная макушка теперь была такой, какой полагалось — тёмной от пропитавшей её крови, но только снизу. «Пока есть одно, неизбежно будет существовать и второе. По крайней мере, в привычном нам мире». Обито двинулся дальше, едва волоча ноги — прямо по груди своего бывшего товарища. Он был словно призрак — никакой предмет не мог его остановить, ведь здесь, в этом неправильном чёрном мире, всё было вывернуто наизнанку, всего этого не существовало. «Не существует ведь?..» Единственное светлое пятно посреди этой темноты по-прежнему и притягивало, и пугало его. Сердце билось слабо-слабо — так, словно оно умирало, сгорало сейчас посредине его груди, пресытившись болью и эмоциями. Он не мог понять, что он делает, что он испытывает, и это было самым страшным. «Я хочу кричать… я хочу дозваться самого себя… я хочу вопить, словно из меня вытягивают кишки. Но почему я ничего не слышу? Почему мне так пусто и так холодно, а тело как будто горит?!» Рин по-прежнему не двигалась. И не дышала. Кровь, вытекшая изо рта, уже почти высохла на её подбородке. «Я не хочу это понимать. Не хочу это чувствовать…» Рука, дрожа, медленно потянулась к покрытой алой корочкой тонкой шее девочки. Его пальцы были алыми, словно обтянутыми лайковой перчаткой, тряслись и дёргались. «Я хочу к тебе прикоснуться… я хочу убедиться, что я могу что-то изменить. Рин… Рин, пожалуйста… О чём я должен тебя попросить?!» Этот неизбежный вопрос вгонял в отчаяние. Окровавленные пальцы тронули шею — но не ощутили ни тепла, ни холода. Они прошли насквозь, как будто и Рин была призраком — или призраком был он сам. Или ничего этого и впрямь не существовало — как ему хотелось бы верить. Но если всё это было только выдумкой, отчего же в груди его было пусто и холодно? Отчего же Рин оставалась неподвижной, не дышащей, отчего не открывала глаз, разлепляя склеившиеся ресницы?! Рука в ужасе отстранилась. «Почему? Почему я не могу её коснуться?! Сосредоточься!» Полыхала изнутри только голова — но ниже всё оставалось ледяным, непростительно пустым. Глухо билось сердце, которое он не мог дозваться. Что-то туго сворачивалось в животе, а колени сами по себе тряслись, и колени подгибались, как пластилиновые. Шумный плеск всколыхнул мёртвую реальность — он упал рядом с Рин, не в силах ни подвинуться, ни отнять трясущуюся руку. Кап… кап… Кровь срывалась с веток причудливого дерева и падала ему на плечи, мазала по щекам. «Сосредоточься! Пожалуйста, сосредоточься! Я могу… я могу… Что я должен делать?!» Ладонь опустилась на шею Рин, и пальцы сами по себе заскользили по жёсткой на ощупь из-за крови коже. Он искал её тепло, привычное тепло, которое сумело бы его успокоить — однако она была холодной — как дорогая фарфоровая кукла внутри витрины. Как и всё в этом пустом чёрном мире. Единственное светлое пятно здесь, она была мёртвой и неподвижной. Под кожей не пульсировала жилка: её сердце, пробитое насквозь, не могло перекачивать кровь по сосудам. Её губы, слегка посиневшие, не приоткрывались, ловя заледеневший воздух и выпуская воздух, согретый её дыханием. Глаза были закрыты, и тёмные тени лежали на веках и под бровями. «Не бьётся… не бьётся…» — шептал он себе, и в то же время другой голос внутри него, голос чудовища, ревел, приказывая: «Бейся!» Рин никак не реагировала. «Во сне ты можешь делать всё, что хочешь», — хрипел почти осязаемый Мадара из прошлого, как будто воздвигаясь у него за спиной и укладывая прозрачные, каменно тяжёлые ледяные ладони на плечи. — И… И… Ри-рин… Кап! С щеки снова что-то сорвалось — только это была не кровь. Крохотная слезинка скатилась в неспокойное море крови и, смешавшись с ним, исчезла — её было слишком мало, чтобы разбавить густой алый цвет. Вторая рука, опустившись на предательски холодную щёку, нежно прошлась большим пальцем по коже. Рин по-прежнему оставалась мёртвой. «Делать всё, что хочешь, — утверждал Мадара своим спокойным скрипучим голосом, — даже оживлять мёртвых. Мир, в котором будут только победители! Только мир и спокойствие! И только любовь!» — Рин… Дрожащими руками он поднял тело из кровавого озера и прижал к себе так крепко, как никогда себе раньше не позволил бы. Если бы он мог, он срастил бы их плоть и поделился бы с ней своим сердцем, чтобы оно стучало и у неё в груди, на месте дыры, криво проделанной беспощадным Чидори. Если бы он мог, он заставил бы её глаза, открывшись, снова излучать надежду и счастье. Если бы он мог, он отдавал бы ей всю свою чакру, он был бы рядом с ней, как послушный раб, и для него не было бы большего счастья, чем попросту видеть её живой и знать, что она всем довольна. Если бы он только мог, он никогда не отлучался бы от неё. Он заменил бы ей все прежние привязанности и увёл с собой, в свой мир мечты, любви и вездесущих радостных победителей, и они были бы бесконечно счастливы. Не было бы ни Какаши-убийцы, ни сенсея Минато, не пришедшего на помощь, ни Миюки, пропавшей где-то на своих заданиях, ни Конохи, обрёкшей Рин на гибель своим приказом, ни клана Учиха с его въевшейся в сердце подозрительностью — ничего, никого, кроме них двоих и темноты, в которой они могли бы придумать всё, что только пожелали бы, и нарисовать мир только для двоих — другим там не было места. Луна медленно восходила над окровавленным деревом, и её серебристые лучи, проскальзывая в просветы между ветками и повисшими в причудливом разнообразии телами, падали на безжизненное, уже затронутое печатью смерти лицо Рин, на неуклюже гладившие его трясущиеся пальцы Обито. «Вот какой мир я хочу создать». — Рин… я всё-таки… С её волос одна за другой срывались тёмные кровавые капли. — Всё в моих руках. Бессознательное тело Какаши беспомощно плавало в кровавом озере, как утонувший жук. — Я всё-таки создам мир, в котором ты будешь жива! Я изменю… судьбу этого мира…

***

Приоткрыв тусклые глаза, Мадара слабо шевельнулся на троне. — Вот для чего я вернулся, — непримиримо сообщил ему, словно передавая вызов на дуэль, мальчик с горящим в единственном глазу Мангекё шаринганом и окровавленной правой частью лица. — Хе, — фыркнул Мадара, — надеюсь, тебя никто не видел? — Его видел только я, — услужливо доложился Зецу, появляясь по левую руку от Мадары и растягивая губы в дурацкой усмешке. — Обито избавился от всех врагов, так что о них можно не беспокоиться. А Какаши он почему-то оставил в живых… Но тот вообще ничего не видел. Обито молча стоял напротив трона, поджав губы, и терпеливо ожидал окончания доклада. Зецу всегда был очень исполнителен: если его речь прерывали, он всегда начинал говорить заново, с самого начала, хоть и прекрасно знал, что это раздражает не только прервавшего, но и Мадару. — Когда прибыло подкрепление из Конохи, все пытались узнать, кто же уничтожил врага. — Тебе стало жаль своего бывшего товарища? — тихо спросил Мадара. — Нет, — Обито развёл руками, — мне было абсолютно безразлично, выживет он или умрёт. Какаши ведь всё равно будет жив в мире, который мы создадим… — он убеждённо блеснул единственным алым глазом, — как и Рин. Мадара-сан… научите меня, как создать этот мир снов. И тут старик впервые за всё время своего знакомства с мальчиком улыбнулся — только улыбка эта была тусклой, как эхо всех прошлых улыбок, в которых было куда больше чувства и жизненной силы. — Подойди ко мне. Похоже, твоя благодарность мне всё-таки не понадобится. Мальчик сделал решительный шаг вперёд. — Отныне ты будешь спасителем этого мира. Взгляни мне в глаза… Взоры двух шаринганов встретились, и Обито, словно бы зажатый в невидимых тисках, замер. Он стоял в пустоте, и пустота окружала его. Нестерпимый свет резал его по глазам и вызывал почти физическую боль у него, над телом Рин мечтавшего о первозданной тьме. — Мы сейчас внутри моего гендзюцу, — раздался рядом голос, и Обито, повернувшись, натолкнулся взглядом на старика. Мадара стоял поблизости так уверенно, словно был полон энергии, и из его спины не выползали странные плети, соединявшие его с уродливой статуей. — Оно пока пустое, но в нём я могу создать всё, что пожелаю, и управлять им, как мне заблагорассудится. Обито потрясённо вздохнул: в этот же миг, словно по щелчку пальцев, немощный старик перед ним исчез, а на его месте появился полный сил статный черноволосый мужчина лет двадцати трёх, лишь отдалённо напоминающий развалину, которой он привык видеть прикрепившегося к своему трону Мадару. — Например, так, — с усмешкой пояснил молодой мужчина, — а, соединившись с Гедо Мазо, я смогу создать вещь любого размера и вида. При помощи этого гендзюцу мы сможем создать целый мир по собственному желанию. После этого нам останется только наложить эту технику на всех остальных и поместить их в свою реальность. Пустота наполнилась ещё одним предметом: гигантской плитой, испещренной десятками тысяч непонятных иероглифических символов, посредине которой было отпечатано некое странное существо со множеством щупалец. В нескольких метрах над головой чудища был выбит гигантский стилизованный глаз со странной радужкой, словно бы опоясанной несколькими концентрическими кольцами. Кругом зрачка на орбитах этих колец вращались зловещие запятые, похожие на томоэ шарингана. — Конечно, — продолжал Мадара, для гендзюцу такого масштаба нам потребуется использовать луну вместо наших глаз, чтобы оно охватило абсолютно всех. А чтобы тебе был понятен весь процесс, мне нужно поведать о Мудреце Шести Путей и Десятихвостом. Чтобы призвать оболочку Десятихвостого из камня, в котором она была заключена, я смог разрушить печать. — Оболочку Десятихвостого? — Я называю её Гедо Мазо, — степенно пояснил Мадара, — а камень, в котором она заключена, — Луна. Сразу же после призыва мне удалось соединиться с этой демонической статуей. Именно так я сейчас и выращиваю клетки Хаширамы. Другими словами, — он простёр руку в сторону, и из пустоты услужливо появилась белёсая ветка с повисшим на ней одним из бесчисленных Зецу, — эти искусственные создания — все до единого клоны Хаширамы. Хотя, безусловно, они на порядок слабее него. Не обладая силой и Учих, и Сенджу, нельзя пробудить риннеган. И, конечно же, нельзя полностью управлять Гедо Мазо. К счастью, половина твоего тела сейчас состоит из клеток Сенджу, так что у тебя не должно быть проблем с контролем над ней даже без риннегана… Обито поднял пришитую искусственную руку и несколько раз согнул и разогнул её, наблюдая не без скрытого удовольствия, как слаженно работают чужие мускулы. Сейчас ему даже казалось, что эта конечность подчиняется ему охотнее родной. — Обито, я обучу тебя запретным техникам клана Учиха и технике Шести Путей, а также созидательным техникам инь-ян… «Во имя нового мира, который мы создадим, — прошептал он про себя, с усилием отгоняя от мысленного взора дурманящую пелену, — я всё это выучу. Рин… Рин, тебе нужно только немного подождать…»