Ледяная душа

Ещё до того, как её кунай напоролся на кунай Какаши и жалобно зазвенел, она сумела оценить не только свои силы, но и его, а также уловить тревожащий её разрыв между их способностями. Когда все её мышцы напряглись, чтобы сделать удар сокрушительно сильным, он, казалось, даже не приложил особенных усилий. Огонь ярости, полыхавший внутри неё со сдерживаемой силой, взметнулся, опаляя горло изнутри и царапая его миллионом крохотных коготочков. Она не могла спокойно смотреть в эти ледяные глаза убийцы и предателя товарищей, понимая, сколь много шагов ещё отделяет её от того, чтобы обрушить годами копившийся гнев на его голову. «Я не могу проиграть!» Какаши отшвырнул её от себя, и она, проехавшись по гладкому полу тренировочного зала несколько метров, затормозила окончательно, лишь больно ударившись задней частью спины о чей-то шкафчик. Тот неприязненно загудел, однако устоял: вероятно, он был привинчен к полу во избежание падения, если кому-то из АНБУ данного отряда вздумается сразиться в неположенном месте. Не обратив внимания ни на этот звук, ни на разлившуюся по нижней части тела горячую боль, Миюки извернулась и тут же набросилась на Какаши справа. Он не двигался, пока она совершала свой манёвр, однако она чувствовала себя рыбкой на крючке у рыбака: его горящие алым пламенем глаза, казалось, пронзали её насквозь. «Точно, дура, у него же шаринган! — остудила свой пыл Миюки, когда её оружие вновь столкнулось с оружием Какаши, и их лица почти соприкоснулись. Сейчас она искренне сожалела, что на ней нет маски и она не может спрятать свои эмоции: так она, казалось, оголяла перед Какаши душу, а этого ей совсем не хотелось делать. — Он видит все мои движения!» От мощной отдачи у неё загудела рука, и к пальцам немедленно прилила, пульсируя в сосудах, жаркая кровь. Резким движением Миюки выхватила из временно недееспособной правой кисти свой кунай и метнула его точно в голову противника. Колыхнулась спутанная, похожая на дремучий куст пепельная шевелюра. Какаши исчез в шуншине, и через секунду Миюки, почувствовав угрожающее приближение его чакры, поняла, что он оказался сзади неё. Удар куная Какаши срезал большую часть её волос, собранных в хвост, блестящие тонкие пряди разлетелись по комнате. Теперь хвост Миюки едва доходил ей до основания шеи и наверняка напоминал жалкий куцый обрубок — но она и на это не обратила особенного внимания. Рука Какаши, проскальзывая мимо её щеки, была твёрдой и решительной. «Он точно собрался драться насмерть, — поняла Миюки, — мне нельзя отвлекаться». Сейчас она искренне сожалела о своей неповоротливости и медлительности: по сравнению с нею Какаши был богом скорости, хотя и ему оставалось лишь учиться и учиться годами, дабы нагнать не Минато-сенсея, непревзойдённого гения, а хотя бы Кушину, тоже весьма быструю, ловкую и увёртливую. Миюки едва успевала отражать сыплющиеся на неё удары, порой лезвие проходило так близко к коже, что она чувствовала мертвецкий холод стали и успевала заметить своё испуганное отражение на гладкой поверхности. Сердце её стучало медленно и гулко. Совсем недавно оно колотилось часто-часто, разгоняя по венам и артериям горячую, как сгустки лавы, кровь, но теперь угомонилось, и благодаря этому с разума Миюки спала дурманящая пелена. Сейчас она один на один дралась с сильнейшим шиноби своего выпуска, которого и раньше никогда не могла победить. Сейчас он стоял выше неё в ранговой классификации АНБУ, и ей оставалось только гадать, чему он мог обучиться, пока она бездарно тратила своё время, бегая по миссиям с высунутым языком, вмешиваясь не в свои проблемы и упрямо доказывая тупоголовому клану, что Тоши необходимо вернуть, как и непутёвого предателя-Мамору. «Если я не выиграю у него сейчас, не выиграю никогда», — попыталась подбодрить себя Миюки. Навалившись всем весом на кунай, она сумела потеснить Какаши назад. Молниеносным движением тот выхватил второй кунай из подсумка и попытался просунуть его между скрещенными лезвиями, приставив к горлу, но Миюки удалось отпрянуть прежде, чем она почувствовала зловещий укол. Её равновесие было нарушено, и руки ослабли — а потому Какаши, вырвавшись, мгновенно откинул её в сторону и соединил ладони, складывая печати. «Ни за что!» Прежде, чем его пальцы успели соприкоснуться, Миюки запустила ему в кисти оставшимися в подсумке старыми сюрикенами. Руки Какаши разжались, а сам он уклонился, уходя из-под удара. «Моя очередь применять ниндзюцу!» Вместо Какаши напротив неё вновь очутился расплывчатый силуэт — да и тот уже через секунду испарился, как призрачный. Миюки не успела обернуться, хоть и ощутила приближение удара, и мощный пинок отбросил её к противоположной стене помещения, о которую она ударилась спиной, лишь чудом не сломав позвоночник. Что-то внутри неё подозрительно громко хрустнуло (случилось это приблизительно в районе рёбер), и это не могло не испугать. Впрочем, куда сильнее ей сейчас стоило бояться наступавшего Какаши, который всё-таки соединил обтянутые перчатками ладони и принялся складывать печати. Он делал это так быстро, что Миюки даже не успевала отслеживать его движения. Ей казалось, что его пальцы мелькают быстрее спиц в руках раздражённой бабушки Ай. «Чидори?» Знакомый зловещий стрёкот наполнил помещение. Ей не надо было шире открывать прищуренные от боли глаза, чтобы убедиться в своих худших опасениях: Какаши в действительности приготовился пробить её тело насквозь той же техникой, которой когда-то разорвал сердце Рин. Миюки знала, отчего та умерла, куда лучше шатавшихся по деревне юных шиноби, склонных к сплетничанью и придумыванию страшных сказок, которыми так удобно и весело было пугать младших товарищей, чьи зады ещё не позабыли ласковую теплоту скамеек для студентов в Академии. Миюки своими глазами видела дыру, которую Какаши пробил в теле Рин, потому что присутствовала на обмывании тела. Тогда, подавая мрачным ирьёнинам миски с чистой водой и забирая те, в которых вода была мутной и красной от крови, она держалась стойко и молчаливо, как полагалось шиноби. Её даже подпустили к телу — осмотреть чудовищную рану, и Миюки помнила, как долго, томительно долго стояла над гигантским столом, где лежала на спине Рин, и смотрела, не отрывая глаз. Края у раны были рваные, обожжённые, а внутри, там, где проходил разряд, обуглились несколько расположенных друг под другом слоёв мяса. Когда с обмыванием было покончено, и Рин нарядили в красивое платье, напихав в области груди и спины, там, где вышло дзюцу, гигантских ватных дисков для создания объёма, Миюки вышла на улицу на трясущихся ногах, забрела за первый увиденный угол и там, сев на корточки, долго блевала, выплёвывая неумно употреблённый завтрак, а потом — уже и желчь, потому что пищи в её желудке не осталось. «Я тоже так умру? — в ужасе спросила она себя. — Но… но я не хочу так умирать! Не так! Я вообще не хочу умирать, мне нужно жить, это он, он должен погибнуть, отдать мне глаз Тоши и исчезнуть, чтобы его никогда больше не было, никогда!» Чидори, свистя, прошило пол у неё под рукой спустя мгновение после того, как она перекатилась по полу и вскочила на ноги, сама складывая печати. Глаза очкастой девушки, лениво пожёвывавшей леденец, округлились и наполнились гневом, когда техника Какаши вырвалась из расколотых каменных плит и снова собралась в равномерно пульсирующий стрекочущий шар кругом его кулака. — Долбанулся?! — заорала девушка, и леденец выпал у неё изо рта. — Ты так всё нафиг разнесёшь! Миюки завершила последнюю печать, когда Какаши вырвал руку из защемивших её осколков плиты и выпрямился, готовый к новому удару. Очкастая яростно заорала: — СТОП!!! Остановитесь! Но Миюки не стала бы тормозить, даже если бы и могла. Она испытывала странное мстительное торжество, наполнявшее приятным холодом сердце, когда широко открывала рот и выдувала огромный алый шар, пышущий жаром, с единственной целью — убить. Она даже и не думала о глазе, который сверкал сквозь прорезь в маске Какаши, проблемы с кланом и братом остались позади. Ей ничего не было так нужно, как возможность увидеть труп предателя, убитого её собственными руками, почувствовать, как свершилась, наконец, её месть за Обито, которого раздавило при Каннаби из-за оплошности командира, за Рин, убитую в схватку по неясным причинам, за Тоши, не имеющего права вернуться к нормальной жизни, пока украденный шаринган подло светится в чужом глазу… — Хватит! Какаши среагировал моментально. Воздвигшаяся между ним и Миюки водная стена зашумела и зарокотала, точно довольные зрители на концерте, и огненный шар расшибся об неё в лепёшку. Пламя сердито гудело, извивалось и потрескивало, точно взбесившийся монстр, который пытается достать добычу сквозь прутья решётки на своей клетке, но проникнуть внутрь брони Какаши и хотя бы украдкой лизнуть тело, испепелив одежду, кожу и мышцы, ему никак не удалось бы. — Да вы оглохли, идиоты?! — завопила очкастая девушка, когда водная стена разрушилась, и Миюки вновь кинулась на Какаши, соединяя свой кунай с его. — А ну, прекратили! Прекратите сейчас же, ублюдки! Задыхаясь, Миюки отлетела, как получившая пинок кошка, назад и неловко прокатилась по скользкому полу, испещрённому сотней переплетающихся друг с другом мелких трещинок. Кожа с ладоней её слезла, как будто бы содранная ножом, и в груди стало неимоверно тесно. Какаши стоял напротив неё, грозный и неумолимый, и она видела: ничто не задержит его руку, когда он решит нанести удар. — Вы не слышали?! Я сказала: стоп! Она услышала, как резко прогнулось нечто невидимое и крайне плотное, когда Какаши в один прыжок оказался рядом и с размаху ударил Чидори с явным намерением пробить насквозь её руку. Миюки зажмурилась: в лицо ей полетела пыль, выползшая из-под расколотых плит, воздух сразу раскалился и стал нестерпимо горячим, его больно было вдыхать и невозможно — выдохнуть. Когда она с трудом смогла разлепить слезящиеся глаза, то увидела — не совсем чётко, правда, — застывшую между собой и Какаши очкастую наставницу. Вытянув руку и сложив печать, она удерживала свой невидимый щит, и в её позе было столько грозного торжества и превосходства, что Миюки поневоле онемела и прижалась к полу. Какаши медленно приподнял голову, шаринган, который пылал в отверстии маски, блестел уже куда менее ярко. — Вы должны были остановиться после первого же приказа, — тихо сказала очкастая. — В АНБУ самое главное — повиноваться приказам! Жалкие ублюдки… Она резко опустила руку, и чудовищное давление, прижимавшее Миюки к полу, вдруг исчезло. К потолку взлетело ещё несколько пылевых столбов, и в воздухе повисла почти непроницаемая серая пелена. Какаши отступил на шаг назад. Скорее всего, он сделал это не из страха и не из уважения к семпаю, а в своих корыстных целях, явно включавших сохранение головы на плечах. Очкастая девушка явно была очень зла: Миюки кожей чувствовала, как неспокойно поле чакры кругом её фигуры, такое напряжённое, будто бы пропитанное электрическим током. — Вы что тут устроили, а? Я велела прекратить. Какаши спокойно скрестил руки на груди. — Я не завершил свою технику, — сказал он. — Я… должна была его ударить, — пробормотала Миюки и неуклюже стала подниматься. Девушка быстро повернулась к Миюки, и в тот же миг девочка поняла, какой именно грозный смысл надо вкладывать в выражение «убийственный взгляд». Когда АНБУ глядела на неё, едва распрямляющуюся и беспрестанно переминающуюся с одной ноги на другую, ей хотелось тут же кинуться в шуншин — желательно на другой конец света. — Мне наплевать на ваши скрытые мотивы, — буркнула очкастая, — только посмотрите, что вы натворили, идиоты? Вы разнесли чёртову половину зала! И что нам с этим теперь делать, не подскажете? Какаши равнодушно пожал плечами и спокойно сказал: — Восстанавливать, я полагаю. — Да уж спасибо за подсказку, мусор! — рыкнула очкастая и сжала кулаки. — Действительно, это так легко сказать… но вот как именно-то, а? Вы не подумали? Вы, я спрашиваю, совсем не думали, что ли, жалкие вы твари?! Миюки смогла, наконец, выпрямиться во весь рост, правда, это не принесло ей особенного удовлетворения. Напротив, ей сильнее и сильнее хотелось согнуться пополам, чтобы мощная злая чакра семпая не давила на неё так сильно. — Оо-тайчо не выделяют ни гроша лишнего на восстановление зал, которые мы рушим, когда тренируемся, — в голосе очкастой зазвучала искренняя горечь, — потому что они ненавидят любые траты… и Аяме-тайчо убьёт нас, когда узнает, что это наших рук дело, ведь отвечать на собрании придётся ей… — девушка провела по глазам рукавом и, резко выпрямившись, проскрипела: — Я вас просто за это убью. Какаши фыркнул с потрясающим равнодушием, даже не предпринимая попыток к тому, чтобы отступить, хотя очкастая девушка уже начала приближаться к нему, причём её намерения, как можно было заключить по её дрожащим рукам и злобно сжатым губам, не отличались добросердечностью. — Ты не станешь этого делать, — спокойно сказал он, — чтобы здесь ничего не разгромить ещё больше. — Да мне уже наплевать! — заорала девушка и кинулась на Какаши, размахиваясь странно светящимся кулаком.

***

Полчаса спустя Миюки и Какаши, повесив головы, сидели на пороге прачечной и мрачно глядели перед собой. Девочка чувствовала себя нашкодившим котёнком, которого с наслаждением провезли мордочкой по сделанной им луже, и она была уверена, что ощущения Какаши не слишком отличаются от её собственных. Ни один из них двоих не шевелился без особенной надобности: стоило только двинуть рукой или ногой, как где-то в глубине костей разгоралась жарким пламенем мучительная боль. Поначалу Миюки даже испугалась, что очкастая подчинённая Аяме переломала ей в наказание пальцы, и ей стоило больших трудов не показать свой испуг. — Меня зовут Сузуму, — процедила девушка, завершая расправу над ребятами парой увесистых пинков и выпрямляясь, — не советую меня злить только потому, что я ношу очки. Удары у Сузуму, и впрямь, были чудовищно сильными для такой хрупкой девушки, а для человека со слабым зрением она била с удивительной меткостью, всегда попадая в наиболее чувствительные места. Миюки сцепила зубы, чтобы не издать позорный стон боли: Какаши, неподвижно сидевший бок о бок с нею (как ей ни было бы неприятно его присутствие), молчал, и она не собиралась подавать голос прежде него. Их проступок, очевидно, оказался достаточно серьёзным, поскольку пинки и удары они получили не только от Сузуму, но и от Дэйки, который явно обрадовался возможности избить ненавистную Учиху, и от самой Аяме-тайчо, когда она обнаружила общий зал наполовину разрушенным, своего кохая — распростёртым на полу практически без чувств, недавнее пушечное мясо — с разбитым носом, а Сузуму — тяжело дышащей и сквернословящей так, что у благовоспитанных людей давно должны были бы расплавиться уши. После того, как расправа была завершена, Аяме вздёрнула Миюки и Какаши, уже совершенно не годных к сопротивлению, за шиворот и вышвырнула в прачечную, точно тюки с грязным бельём. Свои слова она сопроводила презрительным комментарием: — Пока не минёт срок вашего наказания, вам оттуда не выйти! — остановив взгляд на мальчике, она добавила: — Да, Хатаке, сними униформу: нечего позорить наш отряд. Очевидно, Какаши был унижен, однако Миюки не считала его страдания достойными того, чтобы обратить на них внимание. Ей было стыдно за свой проступок и за то, что у неё отобрали майку с гербом клана на спине, вместо этого швырнув простой хлопчатобумажный балахон с приказом, который нельзя было оспаривать: «Ты теперь не Учиха, а наше пушечное мясо, так что не выпендривайся и пяль на себя». «Да, зря я думала, что АНБУ вежливые, потому что они всё время молчат, — мрачно размышляла Миюки, подпирая отяжелевшую голову кулаками, — оказывается, они ещё те мерзавцы и к новичкам совсем не добры. Впрочем, мне не следовало ожидать от них хорошего, я, как всегда, замечталась…» Какаши по-прежнему сидел рядом и бессмысленно — как ей казалось — смотрел в пространство. Ту часть лица, что была ей видна, пересекал идущий через глаз шрам, при одном взгляде на который в глубине её сердца поднимала голову ядовитая змея, нашёптывающая в ухо далеко не самые благородные предложения. «В самом деле, если я его здесь задушу, будет даже лучше, — вдруг подумала Миюки, — но ведь проблема в том, что я не сумею его побороть. Он гораздо сильнее меня. Между нами такой огромный разрыв в навыках и умениях, какого я не чувствовала даже у нас с Иошито, когда Кушина-сенсей ставила нас в пару на тренировке». Какаши шевельнулся, и его рука скользнула в карман. Миюки напряглась, всеми силами пробуя хотя бы отвернуться, если он вдруг выхватит кунай и попробует выбить ей глаз. «Где и когда он так тренировался, что достиг небывалых высот? Мне кажется, его истинный ранг ниндзя на уровне джоунина «В"-класса, не ниже…» Рука Какаши выскользнула из кармана. Миюки с трудом сдержала дрожь, а затем — полный облегчения вздох, когда поняла, что промеж пальцев мальчика сжата всего лишь ампула с обезболивающим — похожие она видела у Рин, которую сейчас предпочитала вообще не вспоминать, в походной аптечке. Лицо с пересечённым длинным шрамом глазом повернулось к ней, и Миюки отпрянула, сама не поняв, как ей, совершенно разбитой, удалось это сделать с таким проворством. Тем не менее, она двигалась не настолько быстро, чтобы успеть увернуться, а потому тонкая игла вспорола её хлипкий рукав и вонзилась в кожу в нескольких сантиметрах от места, по которому пришёлся особенно сильный удар взбешённой Аяме. — Перестанешь пыхтеть хотя бы, — буркнул Какаши, надавливая на поршень. — Надоела. — Да ты меня тоже бесишь, знаешь ли! — немедленно среагировала Миюки. — Трудно относиться с симпатией к тому, кто едва не продырявил тебя Чидори! Пожав плечами, Какаши выудил из кармана вторую ампулу и сделал укол уже себе. — Если бы я по тебе попал, до тебя дошло бы, наверное, что тебе не место в АНБУ. — Если бы ты попал, я умерла бы, — отрезала Миюки. — Я видела, куда ты метил. — Я хотел попасть тебе в руку, — сказал Какаши. — А попал бы в сердце… как и Рин, верно? После этих слов наступила тишина. Миюки прекрасно понимала, что полутёмная унылая прачечная была не лучшим местом для проведения такого разговора, а первые часы после смертного боя — не лучшим временем, однако она уже не могла молчать. В течение нескольких лет она заталкивала этот вопрос в себя, хотя он разъедал её изнутри, и всё обещала себе: «Однажды я наберусь смелости и сделаю это», — понимая где-то в глубине сердца, что, возможно, никогда не расхрабрится в достаточной степени. Плечо Какаши дёрнулось. — Я не хочу это обсуждать, — сказал он и быстро поднялся. Миюки встала тоже. Удерживаться на ногах после сражения и последовавшего за этим избиения ей было трудно, каким-то уголком сознания она подозревала, что и вовсе не сумела бы это сделать, если бы её не мучило жгучее желание узнать правду, докопаться до той, вытащить из-за непроницаемой маски на лице Какаши и забраться к нему в сердце. «Зачем?..» Этот вопрос, пожалуй, легче и правильней всего было бы оставить безответным. — А вот я хочу это обсудить, — сказала она, — Рин была моим другом и товарищем. Естественно, что мне интересно выяснить, почему она умерла. — Я не буду об этом говорить, — процедил Какаши. — Я не стану это тебе рассказывать. Миюки теперь прекрасно понимала, что значит взорваться изнутри. Именно это произошло с ней, когда она, неуклюже волоча ногу, прохромала к мальчику и вцепилась в его воротник, приближая к себе так, что их носы встретились. Она могла отслеживать каждое изменение в его холодно блестящем сером глазу, который был настолько пуст и бесчувственен, что казался искусно сделанной обманкой. — А кому тогда ещё ты об этом скажешь?! — закричала она. — Почему я не имею права знать?! Рин — мой друг! Ты слышал?! Поэтому я хочу понять… я хочу убедиться, что мои причины ненавидеть тебя обоснованы… что всё было так, как говорят в деревне! Скажи мне, что произошло там на самом деле, Какаши! Ты слышишь?! Ответь мне! Его веки дрогнули и устало сомкнулись. — Ты уже и так знаешь всё, что тебе нужно, — тихо сказал он, — так что можешь меня ненавидеть. Но мне… мне на это, в конечном счёте, глубоко наплевать. Ненависть такой, как ты, ничего не значит. — Вот… значит… как? Её пальцы разжались сами собой. Продолжать спор, кажется, и впрямь не имело смысла: она уже знала всё, что ей требовалось, и даже больше того, чтобы отбросить закопошившиеся в душе сомнения. «Он убийца, — подумала Миюки, отвернувшись и судорожно вытерев руку о штаны, — и ему наплевать на то, что он сделал. Для него, кроме его дурацких правил и законов, ничто не имеет значения».

***

Тем временем в общей зале отряда Аяме-тайчо кипела работа. Матерясь сквозь стиснутые зубы, ниндзя проворно сновали по разрушенному помещению и при помощи специальных техник восстанавливали его на скорую руку. Сама командир и Сузуму, с которой у неё сложились особо доверительные отношения, в этой возне участия не принимали: Аяме сидела на подоконнике и оттуда руководила общими действиями, Сузуму примостилась рядом, как всегда, с пачкой отчётов в руках. — Капитан, Вы уверены, что именно на эту миссию нужно послать Хатаке и пушечное мясо? — осторожно спросила девушка. — Они сегодня насмерть дрались! Да и миссия… нет, я не говорю, что с детьми надо цацкаться, но это уж для них слишком сложно придётся… Аяме только покачала головой. — Сдохнут — меньше проблем будет, — равнодушно сказала она. — А послать кого-то и выслужиться нам необходимо. Для Хатаке и пушечного мяса миссия по выслеживанию Орочимару — шанс показать себя. Приказ о выступлении будет только через неделю, за это время я натаскаю обоих. — Но Орочимару — ниндзя «S"-класса, один из легендарной троицы, — сказала Сузуму задумчиво, — если они выполнят задание успешно, то всё равно умрут. На лице Аяме не отразилось ни одной эмоции. — Ты всегда смотришь на мир слишком мрачно, — бездушно произнесла она. Сузуму окинула взглядом разгромленное помещение. Члены отряда Аяме уже залатали дыры в полу и теперь расставляли шкафчики по местам, налегая всем весом на гладкую поверхность. У пролома в стене суетились близнецы: в шутку переругиваясь, они, очевидно, пытались придумать, как избавиться от этого повреждения. Столпившиеся снаружи помещения специалисты в гендзюцу удерживали масштабную иллюзию над всем бараком: нельзя было допустить, чтобы хоть одна живая душа, не входящая в отряд Аяме, проведала о последствиях тренировочного боя. — Скажите, капитан, — вдруг промолвила Сузуму, понимающе блеснув глазами, — Вы отправляете Хатаке и пушечное мясо на это задание именно из-за того, что они учинили сегодня? Аяме поджала губы. — Я не обязана отвечать на этот вопрос, — сказала она, — да и ты слишком много болтаешь. Принимайся за работу.

***

Сандайме Хокаге, покусывая кончик трубки, размеренно расхаживал по кабинету, которому ещё недолго оставалось принадлежать ему. Уже через неделю должно было состояться собрание, где по традиции присутствовал даймё, обладавший властью назначать и смещать правителей скрытых деревень с их постов. Сам даймё, конечно же, был всего лишь личиной, фигурой на троне без реальных полномочий: им, скорее, прикрывались от огромной массы народа, не обладавшей чакрой, чтобы та не волновалась и не истребляла ниндзя как угрозу — а такое было, причём ещё задолго до Эпохи Воюющих Государств. Данзо любил говорить, что все эти легенды — не более, чем выдумки, однако Хирузен не был с ним согласен. Ниндзя и сейчас многие недолюбливали, более того, он прекрасно понимал, почему. Именно шиноби куда чаще являлись причиной новых конфликтов, нежели средством их подавления, как это изначально планировалось, когда на первой встрече гражданских и ниндзя был заключён мирный договор, перманентно продлевающийся вот уже более нескольких поколений. Даймё не вмешивались в дела шиноби, шиноби не интересовались гражданскими. Тем не менее, определённая связь между ними была: мирные граждане кормили воинов, а те в ответ выставляли своих бойцов, если Стране Огня что-то угрожало, и для общественности всё выглядело так, словно это даймё руководил Хокаге — на радость толпе. Даймё, наверное, и сам верил в эту иллюзию, поскольку вид его, когда он отдавал Хирузену бессмысленные приказы, был уж слишком довольным и величественным. В принципе, ниндзя Скрытой Листвы могли бы выбрать следующего правителя и сами, не прибегая к помощи гражданских и опираясь исключительно на мнение старейшин и наиболее уважаемых людей деревни, однако, отдавая дань вездесущим традициям, они исправно являлись на совет и там представляли на выбор даймё нескольких кандидатов. Сегодняшними фаворитами выборов были Минато Намикадзе, также известный как Жёлтая Молния Конохи, один из самых молодых и талантливых её джоунинов, и — к счастью, выбывший из соревнования как нукенин — грозный Змеиный Саннин Орочимару, один из учеников нынешнего правителя деревни, прославивший своё имя в боях с лидером Амегакуре Саншуо-но Ханзо. Поскольку Орочимару отсутствовал, да и не имел больше права претендовать на пост Хокаге, Хирузен должен был бы чувствовать облегчение — однако ему не казалось, что положение дел стало менее опасным. Если бы старого Хокаге спросили честно и прямо, не пытается ли он подтасовать выборы, Хирузен, убедившись, что спрашивающий никому больше не расскажет правду, ответил бы: да, изо всех сил. Если бы потребовалось выбирать между Минато и Орочимару, сам Сарутоби, несомненно, выбрал бы Жёлтую Молнию, но даймё под влиянием Хомуры и Кохару наверняка склонился бы к иной кандидатуре, ведь на руку Орочимару играли его несравненно больший, чем у соперника, боевой опыт и широкая известность во всём мире шиноби. Но в этом крылась сама суть политики: чтобы удержаться на плаву, нужно было периодически наступать себе и своим принципам на горло и даже нарушать законы. Сандайме знал, что никогда не опустится до методов Данзо, и, тем не менее, порой различия между ними двумя казались ему слишком зыбкими. Хирузен занял пост сандайме Хокаге сразу после гибели своего учителя, великого нидайме Сенджу Тобирамы — а тот лежал в земле вот уже несколько десятилетий. Смешно и наивно было бы полагать, будто с тех пор Сарутоби не солгал и не сподличал ни разу. Самому ему по-настоящему было стыдно только за единственное своё решение — то, которое он с трудом принял, когда всё-таки послал мощную группировку ниндзя на разорённые земли Амегакуре, зная, к скольким жертвам среди мирного населения это приведёт. Хирузен стремился к восстановлению спокойствия, но порой цена его была чудовищно высока. Об этом ему рассказал Джирайя, когда, вернувшись из деревни Дождя, куда он самовольно сбежал на несколько лет, стал держать ответ за свои правонарушения. Ученики Джирайи… пожалуй, решение, которое Хирузен всё-таки принял по их поводу, тоже было в корне неверным. Однако сандайме не мог позволить притащить в деревню ребят из разрушенного вражеского поселения: их негде было на тот момент разместить, затраты на их обучение и содержание превысили бы получаемые с них доходы — непозволительно в военные времена! — да и Ханзо вполне мог окончательно обозлиться, назвав Коноху похитительницей детей, и отказаться идти на контакт (повод представлялся весьма глупым, однако в тогдашнем положении хватило бы даже слабой искры для возникновения чудовищного пожара). Джирайя был весьма оскорблён и обижен, он долго доказывал сандайме, что от его учеников будет много пользы, расхваливал энергичность, трудолюбие, организаторский талант и смекалку Яхико, доброту и лояльность Конан и умения Нагато, однако Хирузен оставался непреклонен. Да, ему нужен был мальчик с риннеганом, остальные двое тоже не помешали бы — но не сейчас. Он планировал забрать или выкрасть троих сирот после того, как в Конохе всё успокоится — однако пока это никак не желало случиться. Вот на носу замаячили выборы. Кого Данзо может выставить, кроме Орочимару, чтобы сделать впоследствии своей марионеткой? Хирузен не обольщал себя надеждами: во всей Конохе не было шиноби могущественнее его бывшего ученика, если не считать Минато, а Данзо не нужен был Хокаге-неумёха. Стало быть, это означало только одно: скорее всего, глава Корня предложит свою кандидатуру. Это нельзя было допустить — ни в коем случае. АНБУ, молча дежуривший у дверей, внимательно следил, как собирается Хокаге. Таковым Хирузену оставалось быть совсем немного времени: в сравнении с годами, проведёнными им на посту, казалось, что эти дни промчатся за пару мгновений. Остановившись напротив стола, сандайме сгрёб в охапку какие-то запечатанные свитки, скрепил их ещё одним дзюцу и сунул в старый сундук, который, по слухам, задвинул под стол ещё нидайме Хокаге. Старики-сплетники, заставшие эти славные времена, с удовольствием (правда, на ушко) поясняли, что именно за причина сподвигла Тобираму на приобретение сундука. Как оказалось, виной всему был ещё живой тогда и правивший шодай Хокаге Хаширама. Хаширама, увы, помимо чудовищной силы, обладал также не меньших размеров наивностью и патологическим невезением в азартных играх, которое, кажется, в полной мере передалось его любимейшей внучке Цунаде. Когда неподалёку от грозного правителя усаживался некто, имеющий вполне мирные намерения сыграть пару-тройку раз в карты или любую другую игру с денежной ставкой, у Хаширамы загорались глаза, сбивалось дыхание, а сам он срывался с места и мчался к таинственному кому-то, готовый за одно лишь участие в игре выложить любую имеющуюся сумму денег. Зная, сколь удачлив был шодайме-сама, можно было представить, каким разорением оборачивался для кланового бюджета каждый такой заход. Обуздать Хашираму не мог никто: ни тогдашние старейшины, ни собственная совесть, ни грозно распечатывающая Бьякуго супруга — никто, кроме брата. Нидайме-сама, заслуживший с тех пор шутливое (а посмертно — и совершенно серьёзное) прозвище «Спаситель», поступил просто и решительно. Как-то раз, под покровом благоволящей ему ночи, он приобрёл ужасающих размеров сундук, в который погрузил все наличные деньги клана Сенджу, а после с помощью Мито-самы наставил на сундук разнообразнейших печатей. Хаширама мог злиться, просить и требовать, сколько угодно: никаких сил света не хватило бы, чтобы заставить Тобираму и госпожу Мито уступить, а ломать сундук шодайме категорически отказывался, ведь сундук тоже стоил целое состояние, о чём неустанно напоминали всё те же Тобирама и Мито. Восемь тяжёлых дней прошли для этой троицы, как на войне. Наконец, шодайме немного успокоился и прекратил депрессировать, однако печати с сундука так и не исчезли, благодаря чему кошмар с перманентным разорением клана благополучно канул в прошлое. Порой Хирузен вспоминал эту полумифическую историю и с усмешкой добавлял про себя: если бы решить проблемы деревни было так же просто!.. — Всё готово? — поинтересовался он у дежурного АНБУ. — Уже полчаса, Хокаге-сама. — Тебе стоило сказать мне об этом раньше. Выступаем немедленно! Он должен был прибыть на собрание раньше, чем Данзо — но Данзо уже давно преодолевал один неожиданный изгиб дороги за другим, тоже торопясь на поклон к даймё Страны Огня, не имевшему никакой реальной власти над кланяющимися ему шиноби.