Ледяная душа

Как всегда, в пещере было темно, прохладно и тихо. Обито стоял напротив трона, рядом с которым выпрямился, сложив руки в простой печати, измождённый, фигурой напоминающий старую вешалку Мадара. Его единственный шаринган был активирован и зловеще поблескивал в густой черноте, заволокшей всё кругом. — Зецу, — хриплым голосом позвал старик, — подойди сюда. Кривоватый белёсый силуэт, словно вылепленный из солёного теста неумелым ребёнком, покорно приблизился. Мадара ухватил Зецу за чёрную его часть, поворачивая к Обито лицом, и пояснил: — Пускай и очень слабый, но всё же… Я влил свою волю в это создание… Считай, что эта половинка — я. Ты можешь использовать всех тех, что были созданы при помощи иньёутона, как своих помощников или солдат. Обито понимающе кивнул. Мадара слегка прикрыл странно светящийся глаз, и монументальная фигура Шодайме Хокаге, выступавшая из статуи, задрожала, подаваясь вперёд. Казалось, будто слепок человека, который мальчик сейчас видел, вот-вот вывалится на пол и откроет глаза, задышит, совсем как живой. Но, очевидно, воскрешать Хашираму в планы Мадары не входило. Старик только указал в сторону длинной чёрной палки, которая пронзала насквозь живот выступающего из статуи человека, пришпиливая его к той, как бабочку — к странице журнала натуралиста. — А этот чёрный стержень — физическая форма моей воли, — продолжал Мадара свои разъяснения. Его голос гулким эхом откатывался по молчащей пещере, хоть старик и говорил негромко. — Он понадобится тебе, когда ты будешь использовать технику Шести Путей. — Где мне искать человека, у которого остались Ваши глаза? — разомкнув сурово стиснутые губы, поинтересовался Обито. Старик медленно проковылял назад к своему трону и, усевшись там, вытянул руки вдоль подлокотников. На его морщинистом, увядшем лице отобразилась усталость. Наверное, Мадаре самому не нравилось его теперешнее немощное состояние: когда-то сильнейший шиноби, способный драться против целой армии в одиночку и побеждать, один из первых, кто подчинил себе великие техники Мангекё Шарингана, основатель самой могущественной деревни в мире, ныне он не мог простоять на ногах более получаса. Если ему приходилось удерживаться в вертикальном положении дольше и контролировать тренировки Обито, он всегда прибегал к помощи любого из оказавшихся под боком Зецу и использовал тех как свои костыли без малейшего зазрения совести. Временами Мадаре было так плохо, что Зецу приходилось поддерживать его с обеих сторон — разумеется, это не могло нравиться упрямому и гордому старику. Он даже разговаривать не любил именно из-за того, что беседа вызывала в нём усталость, и по большей части вместо него болтали бестолковые клоны Хаширамы, которые, хоть и не обладали особенным умом, всё-таки умели доносить до Обито важные сведения. Итак, Мадара медленно вытянул костлявые ноги, расправил складки своего древнего, запылившегося одеяния и пробормотал: — Ищи его в Амегакуре. — Амегакуре? — удивлённо вскинул брови Обито. — Вы оставили свои глаза человеку, который живёт в этой… -… постоянно разоряемой, плачущей деревне, где никогда не прекращаются войны, — подтвердил Мадара с хриплым вздохом, — да, это так. В своих странствиях я побывал более чем в восьмидесяти из ста Скрытых поселений… — Их так много? — против воли воскликнул изумлённый Обито. — Конечно, — Мадара хихикнул с присущим ему мрачным злорадством, — неужели ты считал, что весь мир шиноби держат на своих плечах только пять известных тебе государств? Мальчик опустил голову и усердно ею замотал, чувствуя, как нечёсаные жёсткие пряди чёрных волос хлещут его по щекам и лезут в глаз. Левому глазу были особенно неприятны эти прикосновения: Обито всё боялся, что каким-то образом его веки приподнимутся, и пряди залезут в пустую глазницу. Он не любил свой подсознательный страх и стыдился его, и ему казалось, что он теряет и самоуважение, и недавно полученные силы, поддаваясь таким простым и загадочным эмоциям. То, что он способен испытывать ужас, пусть и примитивный, животный, низводило его с положения всемогущего творца и спасителя старого, прогнившего мира до обычного человека, одинокого и ничего не понимающего, каким он и попал к Мадаре в обучение несколькими годами раньше. Ощущение страха заставляло Обито сомневаться в себе — но он не хотел колебаться и потому яростно выкорчёвывал, выжигал из души все чувства, помимо страстного желания справедливости, спокойствия и мира. Мадара откашлялся, прочищая горло, и продолжил говорить надтреснутым слабым голосом, который почему-то грозно откатывался от стен пещеры: — Когда я и Хаширама пришли на место Конохи и взялись за её строительство, поселения уже существовали, но они были кочевыми и очень неустойчивыми. Сейчас всё организовано куда лучше, чем в те времена, однако войн, боли и смертей меньше не стало. Пять Великих Стран неустанно борются за установление тотального контроля над всем миром шиноби, а мелкие государства только и делают, что вертятся посреди устраиваемых более могучими соседями битв и стараются выжить. Амегакуре, Кусагакуре, Такигакуре, Юкигакуре… я видел их больше пятидесяти, и все они одинаковы. — Зачем Вы вообще отдали кому-то другому свои глаза? — удивлённо спросил Обито. — И почему именно Амегакуре, если Вы могли выбрать любую другую деревню подальше от Конохи? Мадара поднял руку и почесал подбородок, усмехаясь. — Зачем?.. Хороший вопрос. Мне нужно было оставить кому-то своё наследие. С глазами бога ребёнок, выросший среди постоянных войн, получил бы шанс перевернуть весь этот мир и привести его в царство снов, которое мы хотим увидеть. Амегакуре я выбрал только потому, что больше ни в одной из деревень я не нашёл человека, который сумел бы справиться с силой риннегана. Зецу, преданно околачивающийся рядом с троном, снова разделился на чёрную и белую половины. Чёрная, как-то по-змеиному изгибаясь, будто в её теле вообще не было костей, уползла за спинку и смешалась там с тенями так, что даже привычному глазу Обито не удалось уловить очертания человеческого силуэта. Белая половина Зецу осталась на прежнем месте, но выражение стёсанного, смазанного справа лица мгновенно стало на порядок глупее. — Как ребёнок может справиться с силой риннегана? — задумчиво пробормотал Обито, внимательно изучая замкнутое, холодное и угрюмое лицо развалившегося на своём троне старика. — Теоретически он должен это сделать, — протянул Мадара, — ведь я выбрал не простого мальчика, Обито. Я никогда не доверил бы свои глаза никчёмному мусору, который может испугаться своей силы и не пожелать стать шиноби: есть такие трусливые твари! Я избрал наследником мальчика из клана Узумаки, его зовут Нагато и сейчас ему примерно столько же лет, сколько и тебе. — Но все Узумаки сгинули вместе с Узушиогакуре! — протестующе воскликнул Обито и, тут же почувствовав странный укол озарения, пробормотал куда-то себе под ноги: — Ну… кроме Кушины-сенсея… а так… так-то все умерли! Всех… убили… Мадара сухо рассмеялся. Издаваемые им зловещие звуки больше походили на треск ломаемого хвороста. — Неужели ты считаешь, что великий обширный клан так легко уничтожить всего лишь за несколько дней? — фыркнул он и, вытянув перед собой тощие руки, с удовольствием похрустел сцепленными в замок пальцами. — Когда рушатся старинные поселения, такие, как Узушиогакуре, люди бегут оттуда, как крысы — с тонущего корабля, и очень многим удаётся спастись, пока воины ослеплены горячкой битвы, — Мадара усмехнулся уголком окружённого морщинами рта. — Многие, очень многие сбежали и рассеялись по миру. Узумаки выдавали их алые волосы, но разве не существует мощных техник фуина, которые могли бы это скрыть? Разве Узумаки не умеют пользоваться хенге? Все гении этого клана, к сожалению, погибли, но умений выживших хватило на то, чтобы не возбудить подозрений. Голова настоящего Узумаки до сих пор оценивается в… -… в три миллиона рё, Мадара-сама, — сверкая щербатой ухмылочкой, услужливо подсказал Широ Зецу и подвинулся к трону ещё чуть-чуть ближе, видимо, демонстрируя Обито, какой он хороший помощник и как высоко ценит его непревзойдённый хозяин. — В крови этих людей скрыто немало секретов, — продолжал старик, не обратив на откровенно подхалимский тон Зецу никакого внимания, — они обладают чудовищным запасом чакры и выносливостью. Узумаки были ценны как бойцы не только благодаря своим знаниям и умениям, но и потому, что именно они, даже получив смертельные, с точки зрения среднестатистического шиноби, ранения, не уходили с поля боя и продолжали сносно сражаться. Они славились своим долголетием, а рождённые у них дети, даже полукровки, имели практически такие же потрясающие способности. В общем, — Мадара медленно выдохнул, — нет ничего удивительного в том, что я выбрал именно Нагато. Из всех рассмотренных мною прежде кандидатов только у него и у тебя есть шанс овладеть риннеганом. — А если на его глаза обратят внимание? — быстро спросил Обито. — Если отберут? Где мне их тогда искать? — Ничего такого не случится, — покачал головой Мадара, — Зецу внимательно следит за каждым шагом этого мальчика. Если бы ему угрожала реальная опасность, он всё равно отделался бы небольшим потрясением. Обито взволнованно покусал губу. — Глаза Мудреца Шести Путей у одного из Узумаки, — пробормотал он, — и я должен их получить, чтобы активировать Муген Цукиёми. Так? Мадара благосклонно покивал. — А если Нагато откажется мне содействовать? Мне придётся драться с человеком, обладающим силой бога! — Обито резко развернулся и бросил злобный взгляд на одного из Белых Зецу, которые бессловесно подпирали собой стены кругом трона Мадары и внимательно слушали всё, что произносилось под сводами пещеры, хотя, конечно, они едва ли вникали в суть. — Я должен овладеть всеми техниками Мангекё, чтобы у меня появился шанс на победу… какие там есть дзюцу, кстати? — не дождавшись ответа от Мадары, мальчик взволнованно стал загибать пальцы: — Кажется, ты упоминал абсолютную защиту, Сусаноо, адское пламя Аматерасу, парные техники Изанаги и Изанами… — Без одного глаза ты не сможешь воспользоваться ни одной из них, — фыркнул Мадара, — ведь я уже говорил тебе: только два глаза высвобождают полную мощь Мангекё. Со своим увечьем ты можешь только создавать Камуи и накладывать иллюзии — это твой предел в овладении фамильными дзюцу Учиха. — Ну и как прикажешь мне тогда победить этого Узумаки?! — разъярился Обито. — Что я могу ему противопоставить? — Мозги и хитрость, если будешь учиться, — иронично сказал старик. — Тебе совсем не обязательно сражаться с этим мальчиком. У вас общая мечта, и тебе нужно лишь расположить его к себе. Союзник-Узумаки никогда не будет лишним. — Мне нужно будет… просто обдурить его?.. — Да. И судя по докладам Зецу, это будет не так уж и трудно сделать, — Мадара сделал величественный жест, подзывая к себе чёрную половину клона, — но достаточно пустой болтовни. Вижу, ты уже достаточно отдохнул и готов к следующей тренировке.

***

Когда скорое восстановление разнесённого зала было закончено, Аяме-тайчо сама пришла за Миюки и Какаши и проверила, как они убрали оставленное им помещение. Губы капитана удовлетворённо дрогнули, стоило ей осмотреться, и заговорила она с ребятами уже не как с подлежащими немедленной казни чудовищами. — Что ж, — сказала она, — ладно, можете выползать. Сузуму! Дай им форму, и пусть проваливают подальше отсюда… Сузуму появилась ещё до того, как Аяме-тайчо закончила говорить, и услужливо подала аккуратно сложенные двумя стопочками форменные одежды АНБУ. Какаши отобрал свои вещи резко, бессловесно, не взглянув на Сузуму даже краем глаза, как будто он не считал её достойной этого, и сразу же попытался уйти, нырнув у Аяме-тайчо под протянутой рукой, однако сделать это он не успел. Капитан ловко ухватила его за край воротника и отшвырнула к стене, выражение её лица сразу стало зверским, словно она уже была готова убивать. — Пока я не сказала, куда именно проваливать, — процедила девушка. — Значит, так, ты сейчас берёшь пушечное мясо и шуруешь с ней на склад. Там давно пора разобрать партию сюрикенов модели S-1. Заодно потренируетесь. Если кто-то из вас убьёт другого, выжившего я порешу сама. Всё ясно? Какаши безмолвно кивнул, и Аяме, очевидно, привыкшая к его стилю общения, тут же разжала руки. Острый взгляд обратился к Миюки, моментально вжавшей голову в плечи: не слишком приятно было чувствовать, что капитан за нею наблюдает, явно намереваясь подловить на какой-то ошибке, допущенной без желания, и немедленно казнить как жуткую преступницу. Стоявшая рядом мрачная Сузуму, которая то и дело протирала свои очки, снимая их с носа и запихивая обратно, тоже не добавляла девочке счастья. — А ты, — Аяме хмыкнула, — будешь делать всё, что тебе велит Хатаке. Сегодня он — твой семпай. Это значит, что ты не имеешь права перечить ему и нападать на него, а он не имеет права убивать тебя. Поняла? — Да, Аяме-тайчо, — тихо ответила девочка. Девушка недовольно дёрнула бровями и фыркнула: — Отвечай правильно: «Есть, капитан!» — Есть, капитан… — неохотно прошелестела Миюки. — Вот, так сразу отвечать надо… если ты подведёшь нас ещё и на перекличке, своими руками прикончу, поняла? — Есть, капитан. Сузуму фыркнула и снова сняла с носа очки, явно намереваясь их протереть — кажется, уже в четвёртый или даже пятый раз. — Поросло, — фыркнула она с хорошо слышным пренебрежением, и Миюки от этих слов стало безмерно нехорошо и горестно на душе. — Чего встали? — сверлящая их взглядом командир Аяме, очевидно, любезничать не собиралась. Её грудь быстро поднималась и опускалась, а щёки начинали пылать. — Если не расслышали, прочистите уши и валите, в темпе! Время я вам тут терять не позволю, так что пошли, пошли!.. Какаши молча показал Миюки взглядом на дверь, и девочка, ещё раз отдав Сузуму и грозной капитанше честь, кинулась к выходу так быстро, как только могла. Немногие АНБУ, скучившиеся по углам помещения, смотрели на неё так, словно хотели устроить пир на её костях, и Миюки не могла быть уверена, что на неё совершенно точно никто не набросится. Впрочем, оставаться наедине с Убийцей Друзей Какаши тоже было не слишком безопасно — её защищала исключительно вера в то, что мальчик не будет бросаться на неё, поскольку причинять ей вред Аяме запретила достаточно ясно. К тому же, она провела с Какаши на наказании почти весь день, как сейчас выяснилось, и он не предпринял ни единой попытки даже просто покалечить её. Это казалось Миюки подозрительным: наверняка Хатаке готовил диверсию. «Таким, как ты, не место в АНБУ». Его слова до сих пор жгли её мозг, как будто бы они вышли из-под тяжёлого пресса. Миюки старалась не смотреть в сторону Какаши, хотя он и шагал впереди с таким расчётом, чтобы она его видела: во внутренних дворах АНБУ она, никогда не бывавшая здесь, совсем не ориентировалась и легко могла потеряться, поскольку окружавшие её строения практически не отличались друг от друга и не имели никаких отличительных черт. Ей уже начинало чудиться, что она — букашка, заплутавшая в бесконечном лабиринте. Светлые дома, похожие на бетонные блоки, были повсюду, и все они мрачно молчали. Людей Миюки не заметила: только несколько часовых встретились им через несколько поворотов. Это были такие же АНБУ в масках и с факелами в руках, вытянувшись по струнке, караульные внимательно осматривали округу. Какаши крикнул им издалека, приближаясь: — «Восход»! Я с пушечным мясом, Хатаке Какаши. — Можно, — безразлично бросил один из часовых, дёрнув головой в сторону мальчика: вероятно, он просканировал и проверил чакру. Второй АНБУ чуть слышно процедил сквозь зубы со злобной непримиримостью: — Убийца Друзей Какаши… Хатаке, разумеется, разобрал эти слова, и Миюки почудилось, что его опущенные вдоль тела усталые руки яростно дрогнули, а пальцы подогнулись к ладони. Тем не менее, Какаши не сказал ни слова в ответ и молча прошагал мимо часовых, которые тут же вернулись к исполнению своих обязанностей, будто бы между ними и ребятами не произошло никакого диалога. Сумерки продолжали наползать на Коноху. Наверное, за пределами корпуса АНБУ было гораздо светлее, но здесь, внутри заграждения из нескольких домов и высоких белёных стен, солнечных лучей оставалось совсем немного: едва хватало, чтобы осветить голую холодную землю. Вдоль зданий тянулась узкая белокаменная дорожка, созданная двумя рядами плотно притиснутых друг к другу плит, но остальная часть улицы не была ничем замощена, и АНБУ наверняка приходилось месить сандалиями грязь, когда наступала осень. Солнца не было видно, и взору представала только срединная часть неба, которая постепенно тускнела, из тёмно-голубой становясь синей. Из глубин облаков, что прижимались друг к другу длинными грядами, понемногу выпутывались тоненькие серебристые звёздочки. Было тихо. Молчание давило на уши и вползало в голову — странное чувство! Миюки неожиданно поняла, что такой тишины она нигде прежде не встречала. Ей было неуютно в этом дворе, где она чувствовала себя легчайшей мишенью для нападения, и она мечтала поскорее добраться до склада, однако Какаши всё шёл и шёл, никуда не сворачивая, тёмными тропинками, и казалось, что они никогда не доберутся до места назначения. — Ушла бы ты из АНБУ, — вдруг послышался из-под маски глухой тихий голос. Миюки сердито закусила губу. — Не уйду, — бросила она. Затылок Какаши, мельтешащий впереди неё, вдруг осветился пламенем факела, который нёс в руке торопящийся АНБУ. Какаши притормозил, уступая старшему товарищу дорогу, назвал другой пароль, и их пустили дальше — по вновь умолкшему, будто погибшему много-много лет назад, бесконечному тёмному двору. — Ну и дура, — спокойно сказал мальчик. — Аяме-тайчо убьёт тебя на первой совместной тренировке. — Я выживу, — отрезала совсем не уверенная в этом Миюки. — Ага, — только и сказал Какаши, прежде чем умолкнуть, с неподражаемой недоверчивой иронией в голосе. Наконец, он остановился. Миюки тут же прекратила демонстративно отворачиваться и хмуриться: складское помещение, к которому они так долго шли, её и в самом деле интересовало. Только этот склад ничем не отличался от прочих зданий, которые они пропустили. Это была большая белая коробка, окружённая невысоким забором, что едва удавалось рассмотреть в темноте, поднимавшаяся к небу на высоту двухэтажного дома и оканчивающаяся плоской скучно-серой крышей с прямоугольной черепицей. У главного входа стояли четверо низкорослых АНБУ в полном обмундировании и исполнительно наблюдали. — Стой! Кто идёт?! — вразнобой завопили четыре очень юных голоса. — Хатаке Какаши и пушечное мясо, — издалека представился провожатый Миюки, поднимая руки, — пароль: «Шестнадцать драконов, шесть жаб, восемь лис, смерть — одна». — Проходи, — бросил кто-то из караульных и подал остальным знак опустить оружие. — Пошли, — отрывисто сказал Какаши и ненадолго повернулся к Миюки, пронзая её мрачным взглядом разноцветных глаз, едва видневшихся в прорезях бесстрастной маски. Миюки предпочла ответить ему молчаливым повиновением: очевидно, только так она и могла общаться с Какаши. Она никогда не симпатизировала ему и не пыталась его понять: слишком чуждым и странным он был для неё, — однако сейчас её антипатия постепенно увеличивалась, уверенно достигая своего апогея. Когда навязанный ей семпай провёл её вовнутрь холодного тёмного помещения, и кругом неё зажёгся свет, она подумала, что заданий хуже ей дать попросту не могут. Здесь, посреди холодной комнаты, она могла увидеть только лишь высокие, широкие, массивные шкафы с пыльными полками, которые были уставлены, увешаны, утыканы сюрикенами. Коробки, из которых уже вываливалось оружие, теснились бок о бок, и их деревянные бока упирались друг в друга, связки сюрикенов звякали, стоило задеть их рукой или плечом при движении, и даже на потолке, казалось, что-то провокационно ярко и знакомо поблескивает. Миюки остановилась, обводя комнату оценивающим взглядом. Сердце её стремительно наполнялось неизбывной, непонятной горькой печалью. — Всё это… — прошептала она, — всё это… — Разобрать, — Какаши извлёк из рукава какую-то замасленную бумажку, развернул её и громко зачитал, — до следующего вечера. Это приказ. — Ага, — уныло вздохнула Миюки. Весь следующий день обещал быть наполненным скукой монотонной работы.

***

Орочимару шагал медленно и тяжело. Усталость сказывалась, хотя саннин и обладал удивительной выносливостью, ведь ему пришлось пройти, не останавливаясь, несколько крупных городов. Орочимару рад был бы сделать привал там, благо что об этом его также просил и Джуничи, тащивший на своей спине оглушённую Анко, но он не мог пойти своим подопытным крысам навстречу, хотя и желал этого всей душой. В Танзаку, например, его портреты и портреты подростков уже были расклеены на всех придорожных столбах, пришпилены к доске объявлений, где обычно размещались описания опаснейших преступников, ловить которых отважились бы только полоумные охотники за головами. Орочимару, скроив усталое лицо, вынужден был превратиться в достопочтенного гражданина с седой бородкой, наложить хенге также на Джуничи и Анко, представив их своими внуками, и убить одного незадачливого крестьянина, которому не повезло очутиться поблизости и заметить момент превращения. Джуничи, к слову, не был доволен тем, что его учитель и фактический хозяин пошёл на очередное грязное преступление, настаивая на помиловании крестьянина, однако последний сам уничтожил последние надежды свои на спасение, когда упал на колени и стал истошно орать: «Стража! Стража! Здесь этот… этот ниндзя!» Покоя не было нигде. Орочимару не рискнул оставаться в Танзаку дольше одного дня: их легко могли выследить. Как один из крупнейших мирных городов, тесно контактирующих с шиноби, этот населённый пункт всегда был полон умелых пользователей чакры, и саннин, невзирая на высокий уровень своего мастерства, не мог оставаться уверенным, что его личина не будет сорвана, когда он немного расслабится. — Нельзя спать! — говорил он Джуничи, расталкивая того ещё до зари и выпихивая за двери убогого номера, который они сняли на двоих, затолкав крепко спящую Анко в соседний закуток. — Нам нужно уезжать отсюда! Скорее! Джуничи устало хлопал глазами, зевал, моргал и покорно плёлся за девочкой. Погружённая в состояние, близкое к анабиозу, она не пробуждалась даже от сильнейших толчков, ударов и раздражающего шума, что только радовало Орочимару. Он стремился в одно из своих укрытий не только из желания как можно скорее отвязаться от высланной погони, но и с надеждой довезти-таки живую Анко, единственный уцелевший после его опытов экземпляр, в безопасное место, где он сумел бы изучить её всесторонне. Поставленная им печать имела огромный потенциал, и девчонка, хоть и не имела шансов стать великим ниндзя даже в гипотетическом будущем, могла стать грозным оружием. «А если я применю эту технику к кому-то действительно интересному?» — облизываясь про себя, думал саннин и поправлял руки спящей девчонки так, чтобы они по-прежнему крепко держались за скользкую от пота шею усталого Джуничи. Правда, до озера, посреди которого возвышалась неприступная скала — давно облюбованное убежище саннина, — их маленькому отряду было ещё долго добираться, и двигались они куда медленнее остервенелых АНБУ, что упрямо шли по верному следу и никак не желали сползать с хвоста. В глазах Джуничи, когда он всё-таки решался посмотреть саннину в лицо, ясно читался немой вопрос: «Учитель, а Вы вообще уверены, что мы сумеем перебраться в безопасное место? Вы уверены, что мы не умрём?» Джуничи никогда не задавал этот вопрос вслух потому, что он, разумеется, понимал, как ему ответит Орочимару. «Я — сумею, — эти слова легко было прочесть по чуть прищуренным глазам саннина с хищным вертикальным зрачком, — а вы двое…» Джуничи и Анко, безусловно, были ценны для Орочимару как редкие подопытные кролики, но в случае необходимости их всегда получилось бы заменить. Мальчика, единственного носителя редкого, но, безусловно, интересного и опасного кеккёй-генкай, точно. И, тем не менее, если бы перед саннином неожиданно встал сложный выбор: умереть самому, стараясь забрать с собой и многообещающих ребят, или же убить тех, лишь бы не отдать Конохе и не открыть ненароком правду о своих экспериментах, он не стал бы долго раздумывать и колебаться. Джуничи прекрасно всё понимал — а потому вёл себя тихо и с Орочимару старался не контактировать. Он шёл так быстро, как только мог с достаточно тяжёлым телом Анко на плечах, потому что только достаточная скорость передвижения могла обеспечить ему жизнь. Едва ли после событий на карнавале и разговора с отчаявшейся Миюки (Орочимару узнал, что пришлось пережить юноше, когда тот сам пришёл исповедаться, поскольку не мог больше носить боль в себе) Джуничи чувствовал себя счастливым и вообще нужным на свете человеком, но всё-таки он не имел достаточно силы и решимости на то, чтобы отважиться свести с самим собой счёты. В конце концов, инстинкт выживания был заложен в людей самой природой.

***

В Конохе сегодня было шумно и неспокойно. Заря даже не начала заниматься, а в поселении уже заквохтали бегающие туда кумушки в ярких платьях, закричали, срывая голоса, взъерошенные сорванцы с лукошками, где едва помещались туго свёрнутые газетные свёртки, а старики плотными стайками потянулись к центру площади между цветочным магазином и лавкой старьёвщика — там обычно и обсуждались все важные новости. Госпожа Яманака, облокотившись о свой подоконник, вяло позёвывала, прикрывала рот ладонью и, сладковато щурясь, тянула нараспев: — О-ох, да, да, я всё понимаю… да, пожалуйте, ваша сдача… Такой же заспанный, как и его супруга, господин Яманака неразборчиво бухтел что-то себе под нос и совал слегка помятые букеты цветов — раритетные, вывезенные из южных краёв! — кричащим покупателям, которые, едва получив своё, направлялись к центру площади. Сегодня фигурой, приковавшей к себе внимание всех собравшихся, был совсем юный конопатый парнишка, даже не шиноби, но газетчик — одно из наиболее осведомлённых лиц в Конохе. Мальчик радостно вопил, растягивая в улыбке бледные губы: — Слушайте, слушайте все! Сегодня Хокаге выезжает из деревни! Собравшаяся кругом толпа заахала и заохала. Мужчины, склонив друг к другу головы, стали вполголоса переговариваться, женщины принялись обмениваться непонимающими и слегка растерянными взглядами. Обычно, если Хокаге и покидал Лист, об этом никто не знал до тех пор, пока процессия не возвращалась. Слишком опасно было оставлять деревню без командования и обороны, поэтому ни Хирузен, ни, тем более, его прошедшие не одну войну предшественники не окружали себя пышной свитой и не заставляли сельчан бежать к воротам буйной толпой, обмахиваясь платочками и утирая слёзы. — Хокаге-сама отправляется на выборы! Поддержим его! Две женские головы, прикрытые медленно сползающими платками, повернулись друг к другу. — На выборы? — Выборы Хокаге? — Разве ж такие бывают?.. Напротив мальчика мелькнула быстрая тень. Никто не заметил этого, кроме господина Яманаки, что увлечённо выдавал раритетные букетики в жадные руки волнующейся толпы, и пальцы Яманаки слегка дрогнули. Жена его понимающе кивнула. — Так поддержим Хокаге-саму! — неистовствовал мальчишка, демонстрируя свою откровенную лояльность нынешней власти. — Хокаге-сама не может оставить Коноху! Всё те же женщины, чуть помедлив, покивали, да с такой энергией, что платки совсем свалились с их голов и мягко, змейкой, опустились на плечи. Волнение стремительно расплылось между людьми, окутало их и столкнуло друг с другом, наполнив холодный воздух сонмом тревожных голосов. Гражданские и шиноби, ничем не отличающиеся от гражданских, смотрели на оратора с искренним непониманием, и в их глазах плескался ужас. Казалось, будто тяжёлая серая тень неподъёмным булыжником навалилась на Коноху и погребла её под собой, уничтожив всяческие признаки жизни. Почти все здесь собравшиеся родились и выросли в правление Третьего. Они не понимали, даже представления не могли себе составить о том, как следует жить без его твёрдой руки. Пока толпа молчала, но эта тишина была всего лишь тревожной интерлюдией к грядущей буре. Люди, которые стояли здесь, не понимали, кто может стать следующим лидером, и для них смена власти означала разрушение всей прежней жизни, такой простой, понятной, спокойной и ясной — такой, какой у них, видимо, уже не могло быть. Площадь безмолвствовала, а с юга на солнце наползали, закрывая его, свинцовые тучи, разорванные в клочья — тучи, которые, казалось, могли упасть и подмять под себя округу, уничтожив всё сущее, заполонив целый мир непроницаемой серой мглой. Поднявшийся пыльный ветер шаловливо выхватывал свёрнутые рулоном газеты из корзин и рук, швырял их, прибивая к стенам домов и загоняя под ступени, приклеивая к стёклам. Толпа как будто онемела разом — и застыла, обдумывая своё непонятное положение. Мозг у скучившихся тут людей словно бы объединился, и мысли каждого отдельного человека стали мыслями всех. Не нужно было говорить: натянувшееся между людьми напряжение отлично ощущали все, кто обладал хоть крошечкой разума. Клочки погибших туч соединялись, образуя величественную дымную громаду, окружённую искрящейся золотистой каёмкой. Ветер, безумствовавший во всех углах и закоулках Конохи, лишь холодел и крепчал, раздавая жителям оплеухи, спутывая выбившиеся из причёсок женские волосы и переплетая длинные двойные рукава мужских рубашек. Обитатели Конохи тревожились, глядя, как погибает их старый уютный мирок и создаётся новый — и они не могли бы лживо заявить, что не думают, будто в новом доме им места не найдётся. Нужно было что-то предпринять, дабы сохранить привычный уклад жизни — но они не понимали, как им действовать и куда идти, где отлавливать предыдущего Хокаге, лишь бы он не покидал свой пост и не оставлял их одних, как несчастных сирот, под главенством нового лидера, который, конечно, не сумел бы сделать ровным счётом ничего полезного и важного. АНБУ, следившие за собранием, потихоньку подбирались к конопатому парнишке-газетчику. Пусть он и не ниндзя, но у него отлично получается шпионить. Такие самородки нужны либо в союзниках, либо в могиле. И конопатый парнишка сегодня вынужден будет получить свой первый урок в школе ниндзя — альтернативу до него не избрал никто, и он не запишет себя в исключения. Хокаге медленно двигался по пыльной дороге, сопровождаемый четвёркой своих самых сильных, преданных, осторожных и молчаливых охранников. В двух с половиной сутках пути от него мчался так быстро, как только у него это получалось, обеспокоенный, сжигаемый жаждой власти Данзо, чей всегда прищуренный с молчаливой загадкой глаз блестел от сдерживаемого честолюбия. Толпа молчала. Перемены, неукротимо подступающие к сурово сомкнутым воротам Конохи, не удалось бы отбросить, как яростного врага. Старая Коноха переживала своё падение.