Ледяная душа

Даймё страны Огня вновь сменил свою резиденцию. Собрания, на которых проходили выборы Хокаге, и собрания, на которых решались важнейшие вопросы взаимодействия ниндзя и гражданских, всегда требовали особой обстановки, особой пышности, соседствующей со сдержанностью, и чудовищного числа охранников, как со стороны главы поселения, так и со стороны представителей страны. Такое пересечение означало столкновение интересов шиноби и мирных, даже если интересы и были родственными, а потому встреча требовала особой секретности и неукоснительного соблюдения бесчисленного количества правил. Общение даймё и Хокаге выстраивалось по определённому шаблону, скроенному годами исследований вслепую, на собственном опыте, и за тем, чтобы всё шло так, как полагалось, следили спутники обоих представителей власти: несколько старейшин Конохи и двое-трое ниндзя с огромным боевым опытом и тонким чувством такта; даймё сопровождали двенадцать советников, отобранных из числа самых уважаемых и богатых мужчин Собрания Шестидесяти — людей, которые фактически управляли всеми аспектами мирной жизни на территории страны Огня. Разумеется, место собрания нельзя было оставлять прежним от одного съезда к другому: это было чрезвычайно опасно, ведь противники Хокаге и даймё не дремали, ожидая лишь удобного случая, чтобы устроить переворот или захватить ценных заложников. Поэтому раз в пять лет точка менялась, причём новое её расположение утверждалось исключительно на обсуждениях Собрания Шестидесяти после предварительных дебатов между сторонниками даймё и Хокаге. На этот раз резиденцию — после долгих споров и пререкательств — было решено установить в преддверии гор, которые, словно причудливый пояс, окружали страну Огня с востока. В этом глухом месте земля всегда была сухой, покрытой трещинами и сероватым слоем пыли из-за перманентной нехватки влаги, деревья едва могли вытянуться в половину своего нормального роста, все усилия свои бросая на то, чтобы создать впечатляющую корневую систему, высасывающую воду из малейших пор в обожжённой почве. Кустарники здесь тоже практически не встречались: вместо них по земле стелились ветвистые плети ползучих растений и высились порой неприхотливые кактусы, все утыканные колючками. Воздух, казалось, весь был пропитан крохотными песчинками, которые при вдохе проникали в нос, в рот и скрипели на зубах. Солнце стояло высоко и не грело, а словно пыталось поджарить длинными ярко-жёлтыми лучами, хотя весна едва-едва успела начаться. Иноичи Яманака, впервые попавший в горный пояс, уже несколько раз вслух успел пожалеть о том, что надел утеплённый вариант формы и не захватил с собой запасной комплект более лёгкой одежды. Процессия, возглавляемая самим Хокаге — пока ещё действующим — продвигалась верхом на лошадях. Первые две трети пути Хирузен, Шикаку, Иноичи и четыре члена АНБУ преодолели бегом, и лишь у ворот захудалого, пропечённого солнцем городка вспотевший Яманака внёс предложение (весьма похожее на мольбу) о покупке более маневренного средства передвижения. — Данзо с охраной и старейшины пустились в путь раньше нас, — с глубокомысленным видом изрёк Шикаку, поддерживая товарища, — хотя Вы, сандайме-сама, в отличной форме, как и все мы, по скорости мы немного уступаем лошадям и устаём быстрее. Хирузен молча вынул из складок своего одеяния кошель и сунул тот в руку услужливо подбежавшего АНБУ. Через четверть часа охранники, взобравшись на низкорослых тонкокостных лошадей с весьма изящными бабками, окружили Хокаге, который тоже обзавёлся личным средством передвижения, и продолжили путь. Когда процессия, перестроившись, тронулась, Шикаку заставил своего скакуна приблизиться к коню Иноичи, ухватил товарища за рукав утеплённой формы, пропитавшейся потом, и с ухмылкой сказал: — Можешь не благодарить… Однако Иноичи, как и полагалось воспитанному человеку, всё равно сказал: — Спасибо тебе, Шикаку. Глава дома Нара никогда не ошибался в своих расчётах. Опустошив кошелёк сандайме наполовину и взобравшись на лошадей, они заметно ускорились. Тот путь, что Хирузен и его спутники преодолевали бы три дня, был пройден за двое суток, и все члены отряда, даже разморённый жарой Иноичи, очутились у границ временной резиденции даймё в добром здравии, полные сил и решимости отстаивать своего кандидата: Намикадзе Минато, самого молодого претендента на звание Хокаге. Даймё страны Огня любил роскошь — как говаривал Хирузен, это его качество было одним из наиболее заметных. Главы гражданского управления, в отличие от шиноби, принципиально не умели довольствоваться малым: они рвались к большим чинам не ради уважения товарищей и широкой известности, им требовались деньги, драгоценности, шелка, дорогие меха, жёны и подружки, падкие на подарки, дворцы, личные резиденции… Глядя, как даймё выстраивают между собой и окружающими всё новые и новые золотые стены, Хирузен лишь покачивал головой и бормотал: «Куда мы все катимся…» При нидайме-саме, Тобираме, такого не было, и нынешний Хокаге был в этом уверен, поскольку сам однажды случайно побывал на одном собрании, которое даймё, отец нынешнего правителя, экстренно созвал ввиду назревающей угрозы столкновения с шиноби Облака. Это была та самая война, в которой Тобирама, прикрывая отход своих, героически погиб от рук братьев Кин-Гин — во времена молодости Хирузена она лишь стояла на пороге, изредка угрожающе постукивая в двери. Тобирама приехал с первыми золотыми лучами рассвета и воздвигся на пороге небольшого деревянного здания из двух этажей, которое не отличалось ни особенной роскошью, ни даже крепостью: казалось, от малейшего дуновения ветерка это здание развалится на кусочки. — Зато так нас никто никогда не отыщет, — довольно заявил сидящий на полу в приёмном помещении отец нынешнего даймё, спокойно раскуривая трубку. — Мало кому поверится, что правитель этой страны прячется в каком-то старом сарае, верно?.. В те времена кругом даймё ещё не заседали сонные члены Собрания Шестидесяти, и Хокаге не был обязан брать с собой никого, кроме телохранителей, могущих оберегать его по дороге — но и тех он оставлял за дверью. Внутрь помещения проникали только правители и их ближайшие соратники — таким для себя нидайме счёл молодого Хирузена. Раньше считалось, что лишь власть предержащие имеют право судить друг друга и предлагать пути решения проблем, которые возникали в ходе диалога — но времена менялись, и порой это происходило куда быстрее, чем обитатели прошлой эпохи успевали приспособиться. Иногда сандайме даже хотелось с гордостью заявить, что он никогда и не станет приверженцем всех новомодных правил и устоев. «Как же они появились, — рассуждал он сам с собой, преодолевая очередной крутой поворот широкой просёлочной дороги, глухой и тихой, которая пробиралась между пыльными барханами к секретной резиденции даймё, — всё это время я занимал пост Хокаге, а традиции рождались и пускали корни в нашу жизнь практически у меня на глазах, и всё же я не обращал на это особенного внимания…» Хомура и Кохару не бездействовали. Едва устроившись на тёплых татами старейшин, они немедленно принялись «систематизировать» жизнь Конохи, закутывая её в душные пледы из правил и сковывая цепями странных, по мнению Хирузена и многих других, требований. То, что прежде казалось смехотворным, ныне сделалось необходимым, и ни сам даймё, ни Хокаге не имели права даже шевельнуться, слабо пискнуть, показывая, что они рвутся к свободе, к полноте прежней власти. Наверное, нынешнему правителю страны Огня даже нравилась создавшаяся ситуация — его не ограничивали в его пристрастии к роскоши, а большее даймё пока и не требовалось. Когда ещё один пыльный унылый пригорок, лишённый растительности, остался позади, процессия очутилась лицом к лицу с нынешней резиденцией — и замерла. Иноичи поднёс ладонь тыльной стороной к утомлённому лицу, украдкой смахивая капельки пота, и пробормотал: — Да уж, и это называется секретностью? Я, наверное, чего-то всё-таки не понимаю. — Ему следовало бы выбрать другое место, — глухо проворчал Шикаку, полностью поддерживая товарища. Сандайме Хокаге молча рассматривал воздвигшуюся перед ним резиденцию, устало покачивая головой. Слишком многое изменилось с тех пор, как Тобирама Сенджу и предыдущий даймё, отец нынешнего, держали совет — и всё ещё не верилось, что тот совет вообще когда-либо проходил. Даймё любил роскошь настолько, что не имел сил отказаться от неё, даже если этого требовали все принципы разумного правительственного поведения. Вот и сейчас он избрал своим пристанищем высокий, крепкий на вид богатый дом, весьма похожий на дворец, который возносил к небу гигантскую крышу-пагоду. К дому вело высокое крыльцо из трёх десятков гладких серых ступеней, что были отделены от следующего пролёта высокими деревянными воротами с изображёнными на верхней перекладине символами огня. У ворот стояли два стражника и внимательно осматривали округу. Они ничего не сделали, когда к ним приблизились Хокаге и его подчинённые, только кивнули в знак приветственного уважения и взяли в поводу взмыленных коней. — Пожалуйте в главный зал, Хокаге-сама, — предложили старику два мелодичных мужских голоса, — собрание вот-вот должно начаться. — Стало быть, Данзо уже приехал, — пробормотал Шикаку и недовольно покусал ноготь. Ситуация и впрямь складывалась не из выгодных. — И старейшины тоже здесь, — поддержал товарища Иноичи, снова смахивая со лба пот. Хокаге сурово поджал губы, и его глаза решительно заблестели. С царственным величием он, невысокий, но уверенный в себе и всё ещё властный, двинулся под отбрасывающей благодатную тень аркой — туда, вперёд, по ступеням, оставляя их одну за другой позади. Иноичи и Шикаку, благоразумно умолкнув, поспешили следом. Хокаге и его спутники достаточно быстро достигли парадных дверей дома, где также стояли два стражника, вернее, стражник и стражница. Эти люди, качнув головами в знак почтения, даже присели перед сандайме на одно колено и отворили перед ним тяжёлые каменные двери — те распахнулись вовнутрь с тихим скрипом, и нестерпимо яркий, блестящий солнечный луч, похожий на срез маргаринового масла, проник внутрь большого молчащего помещения. То странно контрастировало с наружным убранством своей простотой: пересекая комнату, Хирузен и его спутники не увидели не только украшений, которые так нравились даймё, но даже минимального количества мебели: только где-то в затенённом углу стыдливо притулилась каменная скамейка. Хоть она и блестела от усердной полировки, всё же казалось, будто бы на неё давно никто не присаживался, да и сам дом не казался кому-либо нужным. Видимо, и впрямь прокатившаяся по всему миру военная волна оказалась сокрушительно ужасной: даже спустя некоторое время сам даймё, один из богатейших людей в здешних пределах, не наполнил вновь свои опустевшие сокровищницы. Будь они забиты, как прежде, до потолка, Хокаге встретило бы куда больше стражников, и в этом помещении были бы расстелены мягчайшие ковры с длинным ворсом, тут светили бы старинные лампы и тихо, как тени, сновали слуги да служанки с золочёными подносами, предлагающие освежиться после долгой дороги. Осмотрев пустую комнату со всей внимательностью, Хокаге коротко кивнул Шикаку и Иноичи, которые почтительно держались позади него на некотором расстоянии. — Боюсь, нам придётся слишком большие надежды возложить на своё красноречие. — Мы будем поддерживать Вас, Хокаге-сама, — серьёзно пообещал Иноичи. Хокаге лишь покачал головой, увенчанной парадной шляпой с гордо блестящим на передней части символом Конохи. Ему предстояло схватиться за право передать свои полномочия многообещающему Минато Намикадзе не с мягким и легковнушаемым даймё, а с хитрым, прозорливым и подготовленным Данзо, у которого, конечно, были свои планы на деревню, на политику и на будущее всего неспокойного, непредсказуемого и удивительного мира шиноби.

***

Миюки сердито терзала зубами безвкусное жилистое мясо, которое ей сунули в руки, когда она в сопровождении Какаши отправилась на трапезу. У отряда Аяме были не только собственное тренировочное поле, раздевалка и душевая — также среди одинаковых безликих помещений, совсем близко к северному выходу, спряталась столовая, источавшая сладчайшие ароматы. В этой столовой Миюки убедилась, что Сузуму не запугивала её, а всего лишь предупреждала. Люди, снабжавшие АНБУ пропитанием, сами не состояли в отряде, но также носили хитай-ате с символом Конохи и имели свою, особую, иерархию. Миюки в этой иерархии позорно пропадала где-то на самых последних позициях, о чём ей не замедлили сообщить с присущей всем обитателям этого места грубой прямолинейностью. — Пушечное мясо? — слегка удивлённо спросил один из поваров, когда девочка без особенной уверенности подошла к нему и протянула глиняную миску, которой её снабдил Дэйки. — Чего, в животе бурчит? Миюки сердито прикусила губу и кивнула. Сильная рука повара сместилась влево, нырнув под стойку, вытащила нечто дымящееся двумя палочками и, размахнувшись, швырнула в подставленную миску с такой силой, что девочка едва было не выронила собственный завтрак. — Пока тебе хватит, — фыркнул повар, и Миюки показалось, что в его голосе она услышала злорадство. Она была рада даже такому угощению: после тренировки с Аяме-тайчо у неё болели все мышцы, а желудок только добавлял неудобств, завывая с настойчивостью и злобой оголодавшего волка. Миюки покорно сжала стремительно нагревающуюся миску обеими руками, оторвала от слегка дымящегося мяса кусок зубами и покорно поковыляла к выходу из столовой: там, у порога, она заметила растрёпанную голову Какаши. Все прочие ниндзя, полноправные члены отряда Аяме, расселись на своих татами и уже приступили к еде, сдвинув в стороны маски и вооружившись палочками: те так и сверкали, превратившись в почти неуловимый, недоступный взору вихрь. Миюки даже и не попыталась приблизиться, хотя, казалось бы, здесь имелись свободные места: Какаши, стоявший в иерархии АНБУ выше, чем она, однако, на эти места не претендовал. «Наверное, это для Аяме-тайчо или ещё кого-нибудь, — рассудила про себя Миюки, — если Какаши тут не сидит, значит, мне тоже нельзя. Мне хватило уже перепалок и драк, я буду вести себя как можно тише и спокойнее, чтобы меня не вышвырнули отсюда. Аяме и так не нравится моё поведение… кажется, я успела себя чем-то выдать». Пока Какаши ещё не очутился в коридоре, она должна была его нагнать и присоединиться к нему, чтобы разделить трапезу, но она не успела сделать и пары шагов к выходу. Её окликнул ставший хорошо знакомым грубый голос Дэйки, который, как оказалось, стоял неподалёку, прислонившись плечом к стене, и вовсю копошился в своем бенто. Уныло взглянув на его аппетитный завтрак, Миюки ещё ожесточённее стала перекатывать во рту жилистое мясо, хотя ей и казалось уже, что её вот-вот стошнит. — Чего поплелась на выход? — осведомился Дэйки. — Не видишь, есть свободные места? — Я не думала, что могу их занять, — ответила Миюки и с большим усердием проглотила неаппетитный кусок мяса. — Какаши ушёл из столовой, и я собиралась… сделать то же самое. Сейчас она даже и не пыталась солгать: аппетитнейшие запахи, смешавшиеся в помещении, дразнили её так, что мутная пелена голодного безумия уже застилала разум. Миюки сделала аккуратный шаг в сторону, надеясь, что Дэйки увлечётся своим бенто и оставит её в покое. Однако АНБУ совсем не собирался переключать всё внимание на завтрак — он едва начал выпытывать информацию, в чём Миюки убедилась, когда прозвучал следующий вопрос — в таком же требовательном тоне: — Ты собираешься всё повторять за Хатаке? — Он более близок ко мне по положению, чем все вы, — отрезала Миюки, — поэтому я и хочу к нему присоединиться. Я не знаю, где тут можно позавтракать… Дэйки тихо, но достаточно внушительно хохотнул и доверительно положил руку Миюки на плечо. — Ты и правда ни черта не въезжаешь… слушай, ты жрёшь с тем, кто твой напарник или с тем, кто твой семпай. Девочка повертела головой и, не обнаружив поблизости капитана, спокойно сообщила: — Здесь нет Аяме-тайчо, так куда мне… — Ну и чего ты заладила: «Аяме-тайчо, Аяме-тайчо»? — Дэйки закатил глаза и взмахнул свободной рукой, встряхивая коробку. — Твой семпай сейчас — это я, или ты забыла, с кем пойдёшь тренироваться, когда пожрёшь? Миюки постаралась удержать на губах удивлённый и немного расстроенный вздох. В АНБУ, где, казалось, всё должно было быть организовано чётко, понятно и ясно, жить было сложно — причём сложнее становилось с каждым новым днём. Не сопротивляясь, она повернулась, оторвала ещё кусок жилистого мяса и засеменила за Дэйки, который повёл её между рядов из татами к другому выходу — им пользовались только шныряющие повсюду повара, и это дало Миюки повод думать, что находиться там она не имеет права. Дэйки распахнул дверь пошире одной рукой, другой, в которой была сжата коробочка бенто, толкнул девочку в спину, и она вылетела в небольшой крытый коридор, едва было не выронив миску с мясом. — Вот здесь и пожрём, — сообщил Дэйки, спиной налегая на дверь так, чтобы она плотно приклеилась к косяку. Как только это случилось, уровень шума в коридоре заметно понизился, и Миюки сползла по стенке на пол, теперь уж вполне понимая: здесь они вдвоём, наедине. АНБУ, пристроившийся на корточках на полу, выглядел вполне мирным и даже дружелюбным: во всяком случае, он чему-то таинственно ухмылялся, пока вылавливал наиболее лакомые кусочки из своего бенто. Миюки даже смотреть не хотелось на наполненный жилами кусок мяса в своей тарелке, и она против собственной воли украдкой поглядывала на завтрак Дэйки, испарявшийся с невообразимой скоростью. — Меньше смотри на Хатаке, — посоветовал ей АНБУ, с наслаждением причмокнув губами, — у него тут особое положение. — В каком смысле «особое»? — недопоняла Миюки. Дэйки скривился, словно бы его заставили выпить горькую настойку, и фыркнул: — Да в таком. Когда он только пришёл, его половина наших убить нахрен хотела. Мы вообще были против, чтобы его запихивали в наш отряд. Миюки опустила тяжёлый взгляд на свою полупустую миску, ожидая словесной подколки или упрёка, но Дэйки не сказал ни слова о ней — представительнице клана Учиха, который так же ненавидели в АНБУ, как и предателей, убивающих собственных друзей. — Служба службой, но понять Аяме-тайчо почти никто из нас не мог, да и Какаши тоже никто не понимал, — продолжал Дэйки. — Странно это — когда человек продырявливает грудь своей сокоманднице, классной девчонке, каких поискать… и поневоле задумываешься: а ну как, пошлют его с тобой, и он тебя точно так же… насквозь? Без веских причин? А? Миюки всё ещё не поднимала взгляда. — Так что с Хатаке лучше не связывайся, — продолжал Дэйки. — Он всегда один шалындается, Ками-сама только знает, почему. Впрочем, нет, я знаю: один хрен только будет с ним после всего случившегося водиться, да и сам он чувак нелюдимый. Ты у нас по другой статье проходишь, — он протянул длинную руку и несильно шлёпнул Миюки по затылку, — ты просто подозрительная, а он — потенциально опасный. Вы с ним из разных категорий, и обучать вас тоже по-разному надо. Тут всё только с первого взгляда легко устроено, а на самом деле попробуй, разберись — ни хрена же не поймёшь! Я вот, к примеру, сколько лет в АНБУ служу, а во многом по-прежнему дерево деревом. — А сколько лет Вы уже АНБУ, Дэйки-сан? — осмелела Миюки. АНБУ тут же убрал свою тяжёлую, шершавую руку и с усиленным аппетитом стал пожирать остатки бенто. На его лицо вернулось выражение каменного спокойствия, и глаза засияли ровным мёртвым светом. — Тебе-то какое дело? — спросил он. — Проси у бога милости, чтобы он дал тебе протянуть хотя бы десятую часть моего срока. — Я буду учиться, чтобы стать достойным членом АНБУ, — упрямо сказала Миюки, — обещаю, Дэйки-сан, я буду стараться! Я… всё сделаю, чтобы Вы, и Аяме-тайчо, и все в отряде стали воспринимать меня всерьёз. Дэйки косо поглядел в её сторону, словно стервятник, присаживающийся на труп. — И чего тебе спокойно дома не сиделось? — меланхолично спросил он. — Учихам и так всякое дерьмо часто поручают… могла бы в полицию свою вступить. Смысл ошиваться там, где тебя ненавидят? — Вы же знаете о моих братьях, Дэйки-сан, — ответила Миюки, — после смерти Мэзэо и бегства Мамору мне закрыт путь в полицию. И собственный клан не доверяет мне. — Я помню Мэзэо Учиху, — вдруг сказал Дэйки, сверкнув глазами, — отменный паренёк был, и умер он как герой. А что до этого Мамору… не твоей ли родне знать, что вы с ним очень редко пересекались? Миюки держала руки скрещенными на груди и чувствовала, как где-то глубоко внутри неё разливается мягкое, успокаивающее тепло. Она не могла выдавить из себя даже короткого и ни к чему не обязывающего «спасибо», но знала: Дэйки чувствует её благодарность и без слов. И от этого ей почему-то становилось легче.

***

Обито решительно вытянул перед собой руку, созданную из клеток Хаширамы, и другой рукой, своей родной, сложил печать. Кончиками соединённых указательного и среднего пальцев он дотронулся до маски там, где должен был находиться рот, и умиротворённо прикрыл глаза. Ему нужно было сконцентрироваться. Мадара, восседавший на троне, внимательно отслеживал каждое движение своего ученика. На безэмоциональном сухом лице старика, как и всегда, сложно было прочесть какие-либо чувства; вероятно, ему и впрямь не было до Обито особенного дела — но юноша предпочитал тешить себя надеждами и говорить самому себе: если Мадара его спас, обучил и рассказал, наконец, о своих планах, значит, на это имелась веская причина. — Сосредоточь всю свою чакру в районе груди, — сухим голосом велел старший Учиха, шевельнувшись на троне, — там находится скопление наиболее важных тенкецу, сливающихся в один большой чакроузел. Головной, грудной и брюшной узлы являются как бы станциями, которые концентрируют и распределяют энергию по всему твоему телу. Если ты научишься управлять всей чакрой, которая находится в этих узлах на данный момент времени, не будет такого дзюцу, что ты не сумеешь выучить. Обито, не раскрывая глаза, продолжал концентрировать чакру. Зецу, притаившийся за его спиной, то и дело прятал уродливо ухмыляющееся лицо в бледных ладонях и даже присвистывал, словно поставленный на огонь чайник, и то и дело косился на Мадару: в расслабленной позе старика неожиданно возникло небывалое напряжение. Воздух кругом фигуры Обито вдруг загустел, само пространство как будто уплотнилось, и во все стороны от головы юноши полетели странные волны, которые можно было бы сравнить с рябью на поверхности пруда в ветреный день, если бы здесь была вода. Зецу восторженно пробормотал: — Началось, Мадара-сама… у него, кажись, и впрямь получается! Маска, скрывавшая лицо Обито, не позволила ни старику, ни его подручному увидеть, как тронутые уродливыми шрамами губы дрогнули в довольной улыбке. Юноша ещё настойчивее сжал пальцы, прикладывая их к полированной поверхности маски, напрягся — и вот рябь в пространстве стала ещё более заметной. Позади Обито появилась, постепенно расширяясь, глубокая чёрная пропасть, ширящаяся с каждой пролетающей секундой и потрескивающая, будто полено, брошенное в огонь. — У него получается! — снова возопил Зецу, который, очевидно, был восхищён этим фактом. — Мадара-сама, Вы только посмотрите! Чернильная чернота обволокла напряжённую фигуру Обито, окутала её, словно саваном. Сначала из виду пропали, затерявшись во мраке, плечи, затем исчезли туловище и ноги, и в последнюю очередь пропала голова — вначале нижняя часть лица, затем — средняя. Дольше всего стиралась верхняя часть маски с круглым отверстием для единственного шарингана, сейчас накрепко зажмуренного, и пока это происходило, пространство никак не могло успокоиться: оно трещало, завивалось в вихри и странно подёргивалось. Мадара выпрямился на троне, подняв голову, на его морщинистом увядшем лице впервые появились признаки заинтересованности происходящими событиями. Чернота, окружавшая Обито, начала бледнеть. Она становилась всё менее приметной, смешиваясь с привычным пещерным фоном, сливалась с ним, и многочисленные необъяснимые помехи пропадали сами собой. Наконец, всё улеглось и стало, как было прежде — только вот Обито пропал бесследно. Зецу заинтересованно почесал в затылке. — И где он теперь, Мадара-сама? — раздался негромкий вопрос. — Полагаю, что в одном из множества параллельных измерений, — Мадара пожал плечами с деланым равнодушием. Он мог бы и впрямь сойти за человека, совершенно не впечатлённого успехами, которые сейчас продемонстрировал его ученик, если бы его единственный глаз не горел алым светом шарингана так живо и деятельно. — Одной из особенностей додзюцу Учиха является контроль над временем и пространством. Каждый Мангекё имеет свою индивидуальность, которая отражает индивидуальность хозяина и облегчает либо затрудняет доступ к более сложным наследственным техникам. В мои времена, ещё до основания Конохи, встречались Учихи, невероятно устойчивые даже к Цукиёми: это было обусловлено неповторимыми особенностями их Мангекё; бывали такие, что спокойно накладывали мощнейшие иллюзии высшего глаза с помощью всего лишь одного шарингана… и также я встречал пару таких, как Обито: контролирующих пространство. Измерение, в котором он сейчас, называется Камуи. По сути, это некое второе измерение, сосуществующее бок о бок с нашим так, что мы его не видим. Его не видит и сам Обито, потому что ему сначала надо переместиться в Камуи, чтобы его осмотреть. Полагаю, никто, кроме него, не может туда попасть, если только сам Обито не захочет составить себе компанию. Зецу с умным видом покачал головой. — И как долго он может там торчать? Мадара сухо усмехнулся: — Всё зависит от его желания. Камуи — личное измерение Обито, которое он сам создаёт по своему желанию. Не думаю, что нахождение в этом месте высасывает силы, скорее… я почти уверен, что Камуи, напротив, можно использовать для отдыха и в качестве убежища. Прекрасная боевая способность. Только вот… — Да, — прошипел из-за спинки трона уютно свернувшийся кругом неё Куро Зецу, почти неразличимый среди всегдашней тьмы пещеры, — он слишком медленно исчезает. — Он обязан натренировать эту свою особенность. Его шаринган позволяет ему выгодно отличаться от всех прочих Учих; судя по вашим докладам, среди этих идиотов давно уже не было ни одного с Мангекё, стало быть, когда придёт время отмщения, они не сумеют противостоять Обито. Только вот с такой скоростью перемещения он совершенно бесполезен. Пространство вновь начало потрескивать и растягиваться, темнота сгустилась и закрутилась безумным вихрем. В образовавшемся провале показались вначале растрёпанные чёрные волосы, торчащие во все стороны, как иглы кактуса, затем Обито вынырнул из дыры по плечи. Он внимательно осмотрелся; в его широко распахнутом глазу читалось искреннее недоумение. — Явился, — сухо констатировал Мадара, когда нерадивый ученик вывалился из развёрстой дыры Камуи на колени и затряс головой, явно пытаясь прийти в себя. — Где Зецу? — Я здесь, Мадара-сама, — надтреснуто рассмеялся тот, выныривая из-за спины Обито. — Когда мы оказались в том страшном чёрном месте, я отлепился от его тела, чтобы всё хорошенько осмотреть самому, да и он вроде бы не нуждался в защите… — Что это было? — Обито вскинул голову, смеривая Мадару испытующим пристальным взглядом. — Где я… как этим управлять? — Очень просто, если будешь учиться, — хладнокровно сказал старик и вновь завозился на троне, избирая наиболее удобную для себя позу, — а именно для того, чтобы обучить, я и сохранил тебе жизнь. Концентрация — самое главное. Научись контролировать вначале каждый чакроузел по отдельности, затем — всех их вместе, и тогда у тебя получится открывать Камуи куда быстрее, чем ты делаешь это сейчас. В своём измерении ты властен творить всё, что ты хочешь; ты разве что не можешь вернуть всех, кто тебе дорог, и заставить их жить там с тобой. Место, где ты сумеешь хранить все важные для себя вещи, место, где ты можешь передохнуть и скрыться от преследований… Если ты намерен идти по моему пути, ты обязан научиться пользоваться Камуи. — Я понял. Выпрямившись, Обито вновь занял позу, в которой медитировал, концентрируя чакру, и поднёс скрещенные пальцы к губам. Веки его опустились, и на лице появилось уверенное, непоколебимое, жёсткое выражение. Чем-то он весьма походил сейчас на самого Мадару в юности — разве что у последнего не было таких уродливых шрамов-вмятин на половину лица, да и оба глаза оставались целы и здоровы. — Я научусь, — твёрдо промолвил Обито, — чтобы создать мир, о котором мы говорили. Куро Зецу довольно щурил жёлтые глаза-пробоины, скаля в ухмылке острые треугольные зубы, рядом с ним радостно скалился глуповатый Широ, а Мадара, величественно выпрямившись на троне, взыскательным взором обводил своего нового последователя — пожалуй, первого за долгие десятилетия. Обито ни за что не посмел бы отступить — не сейчас, не сегодня. Никогда. Ведь на кону стояла судьба целого мира — и не имело значения, что тому, пожалуй, вовсе не хотелось погружаться в вечный сон, навеянный Муген Цукиёми. Ведь все эти шиноби и гражданские понятия не имели, как прекрасны могут быть грёзы, если они неотличимы от реальности.

***

Аяме и Сузуму сидели на крыше резиденции Хокаге, повернувшись лицами к северу — именно оттуда сейчас дул пронизывающий злой ветер, слишком холодный даже для начала весны. Трепетали, поскрипывая, полуголые ветви многочисленных крепких деревьев, и набухшие почки с робко выступившей каймой нежно-зелёных листьев подпрыгивали, клонились то влево, то вправо. Солнце на несколько мгновений показывалось над мутно-серой линией сбившихся в одну невнятную кучу облаков, а затем снова ныряло в самую их гущу, погружая Коноху в унылый сумрак. — Зато лето в этом году будет хорошее, — задумчиво сказала Сузуму, поднеся раскрытую ладонь к покрасневшей обветренной щеке. — В зависимости от того, кто именно станет Хокаге, — грустно ответила Аяме. Её глаза казались безжизненными, словно у куклы. — Сама ведь знаешь. Сузуму вытянула ногу, спуская её с узкого ската крыши, и пару раз покачала ступнёй, ударяя задником сандалии о черепицу. — Если честно, Аяме-тайчо, именно сейчас мне об этом думать вообще не хочется. Глубокая серая тень скользнула справа от капитана, и та тут же вскочила, выгибая спину дугой, точно охотящаяся кошка. Без слов, без приказов на ноги подхватилась и Сузуму, тут же метнувшая отравленный кинжал в ускользающую тень; Аяме, сложив печати, окатила крутой скат стеной ледяной воды. — Ушёл, — ругнулась капитан, когда последние капли скатились к краям черепицы. — Тайчо, но кто это мог быть? — Сузуму настороженно озиралась, всё ещё держа наготове свои кинжалы. — Объявить тревогу? Если в Конохе интервент во время отсутствия Хокаге — это очень… — Это не чужак, — перебила Аяме. Она говорила очень спокойным голосом, но в её глазах плескались чудовищная ненависть и злоба. — Это был шпион. Данзо уже настолько обнаглел, что считает, будто может безнаказанно подслушивать, о чём мы разговариваем. — Но этот человек не услышал ничего важного, — промолвила Сузуму, — стало быть… — Без разницы. Лучше держаться настороже: любое наше слово может быть использовано против нас, — вздохнула Аяме, — в особенности, если Хокаге станет не Минато-сан. Сузуму окинула капитана встревоженным взглядом, но не сказала ни единого слова против: в действительности, сейчас она могла бы говорить утешающую ложь кому угодно, но только не Аяме. На пороге и впрямь стояли большие перемены.