Ледяная душа

Постепенно теплело. Коноха, ещё не скинувшая с себя сонную пелену, мало-помалу высвечивалась ярко-жёлтыми лучами, которые становились всё ярче с каждым проходящим часом. Многие птицы, почуяв потепление, вернулись, расселись неровными рядами на ветках опушённых зелёными почками деревьев, и периодически стали оглашать округу звонкими трелями. Между линией горизонта и крышами домов Учиха, темневшими на отшибе деревни, висело тонкое сизо-серое туманное марево, похожее на паучью сеть. Тренировочное поле, окольцовывавшее помещения, где обитали АНБУ капитана Аяме, располагалось в низине, и это поле было прикрыто тяжёлой туманной завесой. На коротком ворсе нежно-зелёной травы, едва пробившейся между больших чёрных комьев земли, подрагивали крохотные капельки росы, и на них временами падали россыпи солнечных лучей. Где-то вдалеке одиноко тянул свою хриплую песню покинутый сверчок. — Да, денёк нынче будет хороший, — удовлетворённо заявил Дэйки, раскинул пошире мускулистые руки и стал потягиваться, наклоняясь то влево, то вправо. Маска АНБУ, которую он пока что не опустил на лицо, прикрепив к затылку, была исчерчена косыми линиями теней. Миюки с любопытством всмотрелась в широкую спину своего наставника. За прошедшие летние месяцы она сильно вытянулась, и её рост ныне немного превышал средний рост девушки, однако напротив АНБУ она чувствовала себя ничтожной песчинкой. Дэйки отбрасывал на Миюки густую широкую тень, в которой она терялась, словно в складках безразмерного дождевика, по контуру его плеч плясали осколки солнечных лучиков. — Почему это денёк должен быть хорошим, а, семпай? — осторожно поинтересовалась девочка. — Да свежестью пахнет, не чуешь, что ли? Скоро сакуры зацветут — красотища кругом будет… Миюки скептически поглядела вправо, на искореженное хилое деревцо, в которое, судя по многочисленным дыркам посредине ствола, не раз метали сюрикены и кунаи. Это дерево категорически не хотело цвести: все его ветви были лишены даже намёков на почки и висели, словно руки усталого старика. Дэйки хмыкнул: — Да не, я не о нём. Сколько его помню, оно ни разу не цвело. Давно говорю Аяме-тайчо, что пора бы выкорчевать его из земли, но она всё упрямится: мол, отличная мишень, да и отдыхать будет где, если вдруг оно надумает хоть чуточкой листвы украситься. — Не думала, что Аяме-сама такая оптимистка, — озадаченно протянула Миюки. Дерево не казалось жизнеспособным: куда больше оно напоминало кряжистый обрубок, зачем-то воткнутый в землю. Тень, которую поникшие ветви-плети бросали на полуголую землю, была рассеянной и скудной, и издалека она напоминала зловещего паука, который засел в своих сетях в ожидании добычи. — Да ты просто многого об Аяме ещё не знаешь, — Дэйки прекратил потягиваться и деловито поправил один из тяжёлых на вид подсумков, которые крепились к его широкому кожаному поясу. — И, если дальше будешь пытаться заговорить мне зубы и увильнуть от тренировки, не узнаешь, потому что подохнешь — вполне вероятно, от её рук. Миюки возмущённо дрогнула и упёрла руки в бока. — Я вовсе не собиралась отлынивать, Дэйки-сан! — резко заявила она. — Я полностью готова возобновить тренировки, просто скажите мне, что делать! — Сказать, что тебе делать? — мощная фигура медленно, словно бы в неком танце, развернулась к ней, и Миюки зажмурилась, прикрывая глаза ладонью: пока Дэйки двигался, обращая в её сторону своё суровое лицо, на неё хлынул поток ослепляющего света. Солнце вполне почувствовало свою власть над полусонной Конохой, и туманное одеяло, прикрывавшее тренировочное поле, трусливо поползло прочь, словно побеждённая змея. Старое чёрное дерево, впившееся мощными бугристыми корнями в жирную почву, которая ещё была мягкой от дождей и схождения снегов, словно бы напиталось жизненной энергией — хотя, разумеется, это по-прежнему был всего лишь мощный чёрный великан, который, пусть и казался грозным, не мог ни дать плодов, ни даже произвести на свет завалящий листик. — Это я ещё должен её учить, — фыркнул Дэйки, — или у Учих в мозгах дырки? Если тебя привели тренироваться, значит, ты должна выживать. Я не Аяме-тайчо и не собираюсь с тобой цацкаться: замешкаешься — убью. Миюки отвела взгляд, чтобы произнести свои дерзкие слова с достаточной долей уверенности: — Аяме-тайчо тоже не была со мной мягкой. Она мне не поддавалась. — Да? — хмыкнул Дэйки, запуская руку к себе за спину. Его губы изогнула холодная, хищная улыбка, и из глаз его исчезли всякие намёки на понимание и человечность. Надвигая на лицо безжизненную керамическую маску, он глухо вопросил: — Тогда почему же ты до сих пор жива? Миюки уверенно схватила кинжал и активировала шаринган. Собственная реакция помогла ей сохранить правое ухо: она увернулась прежде, чем брошенный Дэйки кинжал успел вспороть ей кожу. Не удержав равновесия, она обрушилась животом в мягкую землю и пропахала её носом; ноздри тут же заполнил кисловатый запах перегноя, смешанный со слабыми нотками травяного аромата. — Я жива потому, что я хочу жить и работать тут! — прокричала Миюки, торопливо подскакивая на корточки. Дэйки ей не ответил: всё, что он о ней думал, можно было выразить двумя меткими бросками кунаев. Миюки удалось увернуться от обоих; впрочем, последний зацепил рукав её водолазки и чуть было не пригвоздил к земле, но девочка просунула под ткань свой кинжал и отрезала длинную тёмно-синюю полоску безо всяких сожалений. Разгорячённую кожу оголившегося запястья как будто бы окатило холодной водой, хотя температура на улице не особенно отличалась от температуры тела девочки. Расширенное поле зрения шарингана позволяло ей не терять Дэйки из виду и реагировать на его перемещения вовремя, хотя он и двигался с потрясающей скоростью, о которой самой Миюки оставалось только мечтать. «Вправо… влево… снова вправо… следи за его руками; он не зря взял с собой такие гигантские подсумки!» — командовала сама себе Миюки, снова перекатываясь по земле. Дэйки, что её немало оскорбляло, даже не бежал за нею: он широко шагал, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы поддерживать такой темп движения, и бросался кунаями, сюрикенами и кинжалами без тщательного предварительного прицеливания. Он даже не смотрел, что именно вытаскивает из подсумков, и кидал оружие, едва ли успев оценить плюсы и минусы балансировки, просчитать траекторию и наметить себе конкретную цель на теле убегающей девочки. Если бы Миюки не была так напугана, она в первую очередь оскорбилась и разозлилась бы. Впрочем, всякая охота останавливаться, оборачиваться и изливать своё возмущение оставила её, когда она поняла, что оружие не затуплено. Ниндзя Конохи, даже джоунины — в большинстве своём — в тренировочных спаррингах использовали безопасные мечи, кинжалы и метательные снаряды, чьи характеристики были максимально приближены к характеристикам реальных прототипов. О том, чтобы напасть на собственного ученика с боевым оружием, не могло зайти и мысленной речи: это казалось безумием всем, кроме самых старых ниндзя, заставших ещё конец правления Первого. Они любили собираться кучками на площади, облепив газетные прилавки и обсуждая вслух навсегда ушедшие прекрасные времена жестокости и торжества первобытных инстинктов. АНБУ, очевидно, и в этом отличались от обыкновенных ниндзя. Однако ничто на свете, даже угроза быть пробитой насквозь на безобидной, казалось бы, тренировке, не заставило бы Миюки отступить. Удирая от неуклонно наступающего на неё Дэйки, падая и снова поднимаясь, валяясь в грязи и катаясь по ней, словно потерянный рассеянной прядильщицей клубок, она держала перед глазами портрет Тоши. Тоши — единственный родной человек, который у неё остался. Тоши… единственный, кто по-прежнему оставался ей близок. Тоши… Тоши — единственный из выживших родственников, кто ни разу не предал её, и, она знала, не предаст никогда. «Выбирая между двух зол, выбирай меньшее, — твердила она себе, снова уклоняясь от выпущенного в шею сюрикена, — взвешивая любовь к семье и любовь к прошлому, делай ставку на семью. Стоя между смертью и жизнью, стремись к жизни, ища между позором и славой, старайся найти последнее. Неважно… это всё неважно по сравнению с тем, что мне должно совершить. Направо… налево… опять налево… он движется зигзагами… не упускай его из поля зрения! Два сюрикена разом! Придётся просто расплавить их огненным дзюцу… получилось… получилось, я смогла! Теперь у меня есть немного времени — совсем чуть-чуть — и я смогу увеличить дистанцию между нами, а потом контратаковать. Не имеет значения, что эта тренировка направлена на увеличение моей скорости, я должна как-то показать, что меня нельзя не воспринимать всерьёз! Шаг налево… направо… теперь он бежит прямо за мной и никуда не сворачивает… Что я могу сделать, чтобы его победить? Только шарингана и парочки дзюцу не хватит. Сходиться в ближнем бою — безумие, он тут же меня уложит на лопатки и, возможно, вообще убьёт. Шаг, поворот, снова кунай, взрывная печать… нейтрализовать водным дзюцу! Если я буду так разбрасываться своими силами, моя чакра совсем скоро будет на нуле… значит, я должна напасть немедленно… Шаг, поворот, два шага… где он?!» Миюки почувствовала всем телом, не только спиной, в центр которой пришёлся удар, как в неё врезалось что-то острое и тяжёлое, резко толкая вперёд. Она потеряла власть над собой, земля выскользнула у неё из-под ног, а кунай — из разжавшихся пальцев правой руки. Мир помутнел перед её глазами, она обрушилась в грязь носом, непонимающе моргая. Боль огненными кругами расходилась по всем её мускулам, и она достаточно чётко чувствовала, как некая жидкость пропитывает ткань её тренировочной водолазки изнутри. Миюки попыталась приподняться хотя бы на коленях и локтях — но тут же упала. Тело ей не повиновалось, оно дрожало и заваливалось то на один бок, то на другой, доставляя лишь дополнительные мучения. «Что произошло? — в ужасе спрашивала она саму себя. — Что со мной случилось? Как он мог меня ударить? И почему я его даже сейчас не вижу?!» Воздух колыхнулся у неё над головой, и она с трудом перекатилась по противно хлюпающей земле, ускользая прочь. Там, где только что находилось её ноющее от болезненного удара тело, теперь торчали рядком несколько рукояток кинжалов — а Дэйки она по-прежнему не видела. «Он ушёл в шуншин, как только бросил в меня своим оружием? — недоумевала Миюки. — Но почему я этого не заметила? Исходя из местоположения кинжала, легко догадаться, что его метнули с вложением чакры, стоя слева от меня, прямо напротив дерева… но я не видела там Дэйки, ни разу, хотя постоянно держала это место в поле зрения! Он использует какую-то технику, которая маскирует его присутствие? Но почему тогда у меня не удаётся засечь даже слабые всплески его чакры? Большинство хенге можно раскрыть именно тогда, когда используется энергия, потому что её подделать невозможно… и спрятать тоже нельзя… что за чертовщина вообще происходит? Почему мой шаринган не работает?!» Она с трудом выпрямилась. Ладони и колени её скользили в груди, а каждая мышца и косточка по-прежнему пульсировала огненной болью. Миюки почти была уверена, что её мозги постепенно расплавляются прямо в черепной коробке. «Где он?» Новый удар перевернул Миюки со спины на живот. Она вспахала носом землю, и противные густые комочки тотчас набились ей в рот, застряв между зубов. Что-то хрустнуло, и она почувствовала, как носовая перегородка запульсировала тупой надоедливой болью. В глаза ей били рассыпчатые лучи солнца, и она жмурилась, пытаясь сориентироваться хотя бы как-нибудь. Заслышав рядом шаги, она тут же схватила покрепче кунай, чудом уцелевший в стиснутом кулаке левой руки. Двигаться она не могла даже ползком: ныла спина, по лицу струилась кровь, а живот, казалось, взрывался болью изнутри. Миюки отчаянно прищурилась и махнула кунаем наугад: сюрикен, брошенный в неё Дэйки, с весёлым звоном отлетел прочь. — Совсем ноль, — прохрипел он глухим из-за маски голосом и наградил Миюки новым пинком. Она только и успела, что выставить перед собой скрещенные руки: если бы ей это не удалось, её нос наверняка обзавёлся бы несколькими новыми переломами. Миюки откатилась назад, тормозя по раскисшейся земле, и снова опрокинулась на спину — все кости отозвались немедленным взрывом боли. Дэйки наклонился над нею, пытливо всматриваясь в лицо, и она дрогнула, попробовала отклониться, хотя бы как-то спрятаться и защититься. Дэйки уже крепко держал её растрепавшиеся волосы в горсти и тянул к себе, и Миюки казалось, что по её голове гуляет длинный язык открытого пламени. Не понимая, что именно она делает, девочка ухватила Дэйки чуть ниже локтя и навалилась всем весом на его руку. «Если сделать это неожиданно и с некоторым ускорением, думаю, я поломаю ему кости…» От нового удара, пришедшегося точно в солнечное сплетение, она задохнулась и повисла бессильным мешком. Перед глазами Миюки танцевали размытые круги разных цветов и размеров, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, и в ушах у неё тысячами мелких молоточков стучала кровь. Прежде, чем кончик её носа снова успел познакомиться с землёй, её поймали крепкие руки Дэйки. — Дура ты, — спокойно сказал он. Сквозь туман, окутавший сознание, до Миюки всё же пробилось слабенькое понимание: голос Дэйки стал более звонким и ясно слышимым. В следующую секунду она ощутила мягкое, постепенное перемещение из полулежачего положения в устойчиво сидячее, а затем на её лицо опустились редкие неровные тени, отбрасываемые поникшими ветвями старого дерева, и она сделала первый глубокий вдох, открывая глаза. На ресницах ещё висели слезинки, и она почти не могла двигаться, а из носа и раны на спине равномерно сочилась кровь. Дэйки сидел на корточках рядом; его керамическая маска снова была сдвинута на затылок, и чуть прищуренные глаза изучали Миюки с молчаливым любопытством. — Ты не знала, что ли, что у твоего шарингана, как и у бьякугана, не безграничное поле зрения? Миюки молча покачала головой: чтобы ответить, ей понадобилось бы приложить слишком большие для себя усилия. Дэйки посмотрел на неё ещё с пару секунд, а затем, медленно придвинувшись, вынул из кармана штанов сложенный вчетверо платок и сплюнул на него. Мягкими круговыми движениями Дэйки прошёлся по её лицу, откинул со лба волосы и грубовато пихнул ко рту крошечную пилюлю. Миюки с сомнением скосил глаза на серо-жёлтый шарик, который не внушал ей особенного доверия. — Да жри, — благодушно проворчал АНБУ, — повреждения, конечно, не рассосутся, но кровища хотя бы уймётся. Миюки прокашлялась, стараясь прочистить горло, и пробормотала сиплым ведьмовским голосом: — А больше ничего сделать нельзя? — Пока что только это, — отрезал Дэйки. — У нас есть пара своих ирьёнинов, но сегодня они на задании, так что ты попрёшься в центральный корпус АНБУ и встанешь там в очередь. Я тебе ничего показывать не буду, потому что сам занят, да и ты не младенец, допрёшься. Миюки понимающе покивала. Перспектива ковылять по бесконечным лабиринтам внутри корпуса АНБУ и отыскивать именно тот, который был ей нужен, не имея ни карты, ни проводника, ни стоящих объяснений, не казалась ей восхитительной, тем не менее, одно из главных правил поведения в отряде Аяме она успела выучить наизусть. Она не имела права возмущаться или задавать дополнительные вопросы, пока находилась в унизительной категории «пушечного мяса». Тяжело вздохнув, АНБУ отполз к дереву и привалился к нему спиной тоже, прикрывая глаза. Его руки, местами забрызганные кровью Миюки, были мирно сложены на коленях, и кончики пальцев свободной руки периодически подёргивались, словно Дэйки наигрывал какую-то мелодию на невидимом инструменте. — Жри, — устало сказал он, — не то силком запихну. Миюки послушно взяла с протянутой ей ладони крошечную пилюлю и, сунув ту в рот, поспешно проглотила. Дэйки одобрительно покачал головой, и из его горла вырвался низкий смешок. — Ну так что, — спросил он, — не скажешь, почему ты ни черта не знаешь о своём додзюцу? Оно у тебя пробуждено достаточно давно для того, чтобы ты прознала об его слабых и сильных сторонах. — Я знаю, что использование шарингана меня утомляет, — пробормотала Миюки. Горький, неприятный вкус пилюли, всего лишь проскочившей в горло, продолжал терзать её вкусовые рецепторы. — И знаю, что мне нужно быть как минимум на одном уровне физического развития со своим противником, чтобы не только видеть его атаки, но и реагировать своевременно. Но о слепых зонах я даже подумать не могла. И… и… откуда Вы-то их знаете? Дэйки хмуро хмыкнул себе под нос: — А ты думаешь, я почему в АНБУ столько лет? Всякое бывало… — Вам приходилось сражаться с Учихами? — осторожно поинтересовалась Миюки. Из-за повреждений носа она не могла чётко выговаривать некоторые звуки и гнусавила, словно бы жертва сильной простуды. Дэйки отвернулся, и луч разбавленного солнечного света скользнул по его суровому лицу. Миюки повторила вопрос с увеличенной настойчивостью: — Дэйки-семпай, так приходилось? — Тебе что за дело? — пробормотал тот. — Даже если и приходилось, тебя тогда на свете не было. — Вы АНБУ Конохи, — Миюки осторожно дотронулась до кончика носа: возможно, ей это казалось, но он распухал от минуты к минуте всё больше, — какое такое задание Вам могли дать, что Вы напали на Учиху? — Один из многих твоих недостатков заключается в том, что ты часто неправильно формулируешь вопросы, — буркнул Дэйки. Миюки резко выпрямилась, опёршись раненой рукой о землю, и тут же об этом пожалела. Боль прокатилась от кончиков пальцев до плеча, там обожгла ключицу и круто перелилась на спину. Она ойкнула и тяжело откинулась назад, перед глазами у неё снова заходили многоцветные круги. — Это что же получается… — пробормотала она в остаточном неверии, — так Вы, Дэйки-семпай, получается… Вы же АНБУ Конохи! А Учиха — жители Конохи, которых Вы должны защищать, даже если и не хотите… почему… что такого случилось?! Зачем на Вас… — Я не могу тебе ничего об этом рассказать, — отрезал Дэйки и скрестил руки на груди. — Но это мой клан, и я должна… Безразличные глаза АНБУ вспыхнули яростью, стоило Миюки заикнуться об этом. Крепкие пальцы, замаранные её кровью у самых ногтевых валиков, вцепились в воротник её рубашки и подняли в воздух, почти ткнув в чужое лицо. Сердце Миюки заходилось внутри грудной клетки, ужас накатывал на неё штормовыми волнами. — Слушай, когда ты вступила в наш отряд, тебе было сказано, что отныне ты повинуешься только капитану Аяме. Вопросов у тебя вроде не возникло, верно? Так что заткнись и перестань интересоваться тем, что тебе знать запрещено. — Я тоже член этого отряда, и я должна хотя бы чуть-чуть разобраться в происходящем! — Ты — пушечное мясо, — веско сказал Дэйки и ткнул её вытянутым пальцем в грудь. — И будешь им оставаться, пока не докажешь, что в твоей голове хоть намёки на мозги имеются. Миюки только зашипела: она понятия не имела, как отвечать и стоит ли отвечать вообще. В конечном итоге, любое слово, которое она сказала бы, не имело бы смысла: Дэйки всего лишь взглянул бы на неё тем самым пугающим взглядом и пресёк бы все её возражения эффектной фразой: «Ты просто пушечное мясо». — Отлично, — ответила девочка и неуклюже стала подниматься, — я всё поняла, Дэйки-семпай. Пойду к ирьёнинам, пусть подлатают меня. Можете хотя бы намекнуть, где мне их искать? АНБУ не ответил ей ни словом: только сделал неопределённый жест у себя над головой, который с равной вероятностью мог и указывать путь, и отправлять Миюки на сакральные буквы, всегда использовавшиеся в ругательствах. Миюки чувствовала, как всё внутри неё жжётся и дёргается, прося и приказывая нагрубить, но она смогла пересилить глупые желания. — Спасибо, — с натянутой вежливостью сказала Миюки, поворачиваясь к АНБУ спиной, — как-нибудь найду. И зашагала прочь, заметно прихрамывая и мучаясь от стреляющей боли. Она стремилась как можно скорее оставить всё это позади — словно бы ничего и не было. Забыть, что теперь она числилась — пусть и как пушечное мясо — в рядах людей, которые не гнушались нападать на соотечественников, на представителей её семьи, не идеальной, но всё же важной для неё. И она не имела права даже выяснить — для себя, чтобы успокоиться — как вообще всё устроено в АНБУ. Мысль о том, что Дэйки и сам может не иметь об этом достаточно чёткого представления, пришла к Миюки в голову достаточно поздно: она уже стояла на знакомом перепутье, где недавно её проводил хмурый Какаши. Уже не имело смысла оглядываться и выражать пристыженность хотя бы одним телодвижением — да и не казалось это ей нужным — особенно теперь. В этом и впрямь не было никакого смысла.

***

Иноичи, спуская с плеч жилет, прошествовал вперёд, занимая позицию в нескольких метрах перед Хокаге. Прежде, чем это сделать, он повернулся к Хирузену лицом и с величайшим уважением в мягком мелодичном голосе промолвил: — Позвольте мне пойти впереди, Хокаге-сама. Хирузен кивнул, вытаскивая из уголка рта трубку: ситуация не располагала к курению, это могло бы оскорбить даймё, который, окружённый стаей своих советников, которые весьма напоминали стервятников, сидел за вытянутым плоским столом посредине помещения и выжидательно таращился на двери — ждал. По правую сторону от даймё восседали пожилые старейшины гражданских: с опущенными на лица покрывалами, ссутулившиеся, они не двигались, будто стремились притвориться частью обстановки. Слева во всей своей хищной непривлекательности расположился Данзо: хитро посверкивая прищуренным тёмным глазом, он молча косился на Хокаге, как будто бы сигнализировал ему, что приходить сюда сегодня не стоило. Хомура и Кохару пригрелись по обе стороны от своего давнего покровителя: принаряженные по такому большому случаю, как встреча с самим правителем, они должны были бы излучать, как и всегда, непоколебимую уверенность в себе и холодную напыщенность — однако Хирузен от дверей заметил, как неспокойна Утатане, зачем-то теребящая заколку в своём извечном строгом пучке, и как взволновал Хомура, часто снимающий и протирающий свои очки, которые не могли запотеть, поскольку в зале совещаний царила приятная прохлада. — Даймё-сама, — промолвил Иноичи, отступая на два шага в сторону, — Хокаге-сама прибыл! Даймё пару раз хлопнул круглыми рассеянными глазами, не выражающими особой заинтересованности ни в чём, кроме того, что касалось лично его персоны, и уставился на Хирузена с раздражающим упорством. — Наконец-то, — промолвил он. Голос у даймё был тонкий, с лёгкими нотками опасной капризности, и высокий, часто дребезжащий, когда даймё впадал в волнение. — Нам долго пришлось тебя ждать. Ничего не приключилось по пути? Хирузен спокойно выдержал чересчур пристальный взгляд Данзо, соединившего пальцы «домиком» и чуть повернувшегося на стуле. Хомура и Кохару ненадолго прекратили вытирать очки, теребить заколку и беспокойно мигать, и одновременно повернулись к Хокаге, устремляя на него колющие, испытующие взгляды. — Нет, — легко и спокойно соврал сандайме, — боюсь, единственная причина, которая задержала меня в Конохе — это беспокойство местных жителей. Откуда-то они прознали, что я намерен сложить с себя полномочия, и очень разволновались. Пришлось выбираться из деревни тайком, чтобы избежать ненужных забастовок, но на это ушло немногим больше времени, чем я рассчитывал. Хирузен, хоть и не любил это, но всё же часто увиливал от ответа или, если его к тому вынуждали обстоятельства, говорил циничную ложь в лицо, выдавая её за правду с потрясающим искусством. А ведь совсем недавно, всего-то каких-нибудь три или три с половиной дня назад, ему и его сопровождающим довелось наткнуться на нескольких ниндзя в чёрных одеяниях, которые явно подстерегали вполне определённую личность на пустынной глухой дороге. Пусть при нападавших и не оказалось ни личных вещей, ни даже протектора с символом их деревни, перечёркнутого, чтобы обозначить отречение ниндзя от собственного селения, и сам Хирузен, и все его сопровождающие прекрасно понимали, кем были подосланы враги. Тем не менее, говорить об этом даймё Сарутоби не собирался: издавна любые внутренние проблемы ниндзя, начиная от образования и организации жизни каждого отдельного семейства либо клана и оканчивая распрями между правителем и его советниками, а также соперниками, должны были оставаться внутри Конохи и никогда не покидать её пределов. Даймё, как и Хокаге, был в первую очередь самодержцем, и он никогда не мог ощущать истинное удовлетворение от понимания того, что внутри его страны есть, по сути, ещё одна, которой он не управляет, хотя мог бы, если бы воспользовался её слабостью. И пусть нынешний даймё, слабовольный, мягкий и легковнушаемый человек, главным желанием которого было немедленное заключение вечного мира со всеми соседями, и не подумал бы о таком даже краем мысли, его вполне могли подтолкнуть к нужному решению советники: вот эти люди, наученные опытом и лишённые особой щепетильности, не собирались дружить с Листом, им необходимы были отношения «господин-раб» — а это, конечно, ни в коем случае не устраивало гордых и свободолюбивых ниндзя. — А-а, — даймё взял со стола небольшой аккуратный веер и раскрыл его, пару раз изящно махнув им около своего лица — то не поменяло выражения после любезного отчёта Хирузена. — Теперь всё понятно. Что ж, я и не удивлён: ты уже очень давно стоишь у власти, твои люди к тебе привыкли. Данзо ограничился негромким хмыканьем, которое в равной степени могло быть расценено и как поддержка слов даймё, и как попытка их несмело оспорить. Кохару подняла уже обе руки и стала обеспокоенно пощипывать широкие рукава своего праздничного кимоно. Хомура, устроившийся по соседству, напротив, впал в странный ступор: он словно бы примёрз к своему месту на широкой гладкой скамье, и только его глаза хлопали быстрее, да по вискам катились две крупные капли пота. — Обязательно приходит время перемен, — спокойно сказал Хирузен и сделал несколько шагов вперёд, чтобы следующий за ним Шикаку тоже смог оказаться внутри залы, — и недавние события показали мне, что я свой час едва было не упустил. Всё всегда надлежит делать в верный срок, ведь Вы согласны со мной, даймё-сама? Даймё коротко кивнул, не прекращая обмахиваться веером — у него это выражало некоторое раздражение. — И всё же я не понимаю, почему ты именно сейчас вздумал отказаться от своего поста, — протянул он возвысившимся голосом. — Ты выиграл друг за другом две мировые войны, в которые были втянуты ниндзя всех крупных стран и почти всех — мелких, и тебе удалось восстановить Коноху после голодного бунта… в кратчайшие сроки. Ты заключил союз со страной Железа, о чём многие из нас уже и мечтать перестали — и неожиданно объявляешь о своём уходе? Прежде, чем такое говорить, нужно хотя бы подумать, кого ты выставишь взамен себя. Кто, скажи мне, достоин взять власть из твоих рук и повести Коноху по тому же пути, по которому она шла ранее? Один из советников даймё, сидевший к тому ближе остальных, вдруг подвинулся к правителю ближе и что-то шепнул ему на ухо, отодвинув покрывало. Даймё тотчас с готовностью встрепенулся, его губы тронула вежливая улыбка. — Впрочем, невежливо с моей стороны бросаться в тебя такими вопросами, когда ты стоишь на пороге. Прошу тебя, садись, занимай своё место с удобством. — Даймё звонко похлопал в ладоши, и из-за его спины появилась услужливо сгорбленная фигурка слуги. — Угости нашего друга Хирузена, — скомандовал правитель, — чтобы он смог наполнить желудок изысканными яствами, которые наверняка не вкушал уже давно. — Не могу сказать, что это было давно, даймё-сама, — с максимальной вежливостью ответил Хокаге, расположившись на гладких скамьях напротив правителя, — в Конохе мне частенько доводилось пробовать особые блюда, которые пришлись бы по вкусу и Вам, если бы Вы к нам как-то заглянули, освободившись от своих дел. Хокаге пристально смотрел на даймё, и даймё постепенно сдвигал взгляд в сторону, отворачивал голову и щурился, словно бы ему неожиданно вспомнилось нечто очень важное. Данзо и старейшины Конохи молча наблюдали: теперь даже Кохару сумела взять свои чувства под контроль и замереть, будто величественная статуя. В зале стало ощутимо прохладнее, как будто бы вместе с сандайме в дверной проём ворвался леденящий порыв зимнего ветра. — Да, — ненатурально протянул правитель, — к сожалению, управление огромной страной отнимает чрезвычайно много времени. Коноха, во главе которой ты с таким достоинством стоял много лет, куда меньше страны Огня… — И куда беспокойнее, — промолвил Хирузен решительно, — а с годами внимание и память не становятся острее. По своему опыту я могу сказать, что глуп тот, кто заявил, будто старость украшает правителя. Дорогу нужно давать молодым, которые видят иное будущее и ещё могут построить его на развалинах наших ошибок. — Молодым? — прищурился даймё. — Хирузен, я не совсем тебя понимаю. Управлять Конохой, как ты сказал, весьма сложно. Да, молодые имеют свой запал и очень стремятся к чему-то светлому и мирному… но в результате они совершают те же самые ошибки, что и предыдущее поколение, и страна опять содрогается от войн. Не хотелось бы мне снова влезать в долги и мучиться бессонницей, пока вы, ниндзя, где-то там сражаетесь между собой из-за причин, которые мне даже никто не трудится объяснить, — в голосе даймё звякнула опасная капризная нотка, и глаза его слегка приоткрылись. Данзо прищурился ещё сильнее: только поблескивающая злобным огоньком щель осталась от глаза — и подался ближе, внимательно всматриваясь в правителя, который, по всей видимости, собрался сделать то, что ему удавалось лучше всего — оскорбиться. «Это его слова, — понял Хокаге, бросив один быстрый взгляд в сторону своего соперника: тот едва ли не лучился злорадством, сидя на своём месте с образцовой величественностью гостя, который знает, как его персона важна на не менее важном совете. — Он уже подготовил почву, пользуясь моим отсутствием… переубедить правителя будет очень сложно». — Я могу объяснить эти причины сейчас, коль Вы просите, даймё-сама, — промолвил Хокаге мягко, — единственное, что не давало мне заговорить об этом прежде — Ваше молчание по данному вопросу. Я не считал нужным взваливать на Ваши плечи груз проблем, которые издавна решали правители скрытых деревень. — Вот как? — даймё прищурился с какой-то злобой, что совсем не была ему свойственна. — Я не думаю, уважаемый Хирузен, что ты хорошо справлялся со своим бременем, ведь именно в твоё правление случились целых две войны, а они достаточно сильно ударили по нашим финансам. В этот момент советники, рассевшиеся рядом с даймё, как жирные вороны на ветке, разразились поддерживающим громким гулом, некоторые, устроившиеся в конце ряда, даже огласили зал сдержанными аплодисментами. Данзо, судя по его блестящему глазу, явно торжествовал быструю победу — Не забывай, уважаемый Хирузен, — тут голос даймё проникся ледяными нотками, — что именно благодаря нашим деньгам и нашей поддержке ниндзя сумели оправиться после войны и вообще воевать. — Да, но именно ниндзя сдерживали поток врагов, в том числе и не владеющих никакими особыми знаниями шиноби, когда те стремились проникнуть в глубь страны, — отрезал Хокаге чрезвычайно спокойным голосом. — Деревня Листа делала всё, чтобы защитить Страну Огня, и Страна Огня делала то же самое. Мы благодарны Вам за поддержку, даймё-сама, но участие в войнах не превращает нас в преступников и не вешает на нас никакой вины. Даймё уже собрался яростно нахмуриться — но тут, как нельзя кстати, за спинкой его сиденья проскользнул крошечный мальчик-слуга, который сжимал в слегка подрагивающих от волнения руках небольшой посеребрённый поднос. На подносе высилась чашка ароматного чая, окружённая несколькими блюдцами с весьма аппетитными кушаньями, на которые тотчас же заинтересованно взглянул не только Хокаге, но и Данзо, и старейшины, и Шикаку с Иноичи, и даже сам правитель. Слуга молча выставил все блюда напротив Хирузена и уже развернулся, чтобы удалиться, но даймё окликнул его возвысившимся голосом: — Мальчик! Обнеси нас всех этими яствами; негоже оставлять гостя трапезничать в одиночестве. Слуга повернулся к правителю лицом и уважительно поклонился, пробубнив куда-то в складки своего кимоно: — Сейчас будет сделано, даймё-сама. Переговоры обещали выдаться очень трудными.