Ледяная душа

От шума, кипевшего за толстыми стенками, у Джуничи уже давно не болела голова: он успел привыкнуть. Едва появившись в городе под чужой личиной, он долго ещё, как полагается образцовому шиноби, волновался при каждом шорохе, ему казались подозрительными столпотворение и громкие звуки, поскольку он не мог предсказать, не прячется ли там, позади него, коварно готовящий нападение враг. В Конохе его периодически ставили в патрули, которые традиционно оцепляли деревню во время проведения больших праздников, однако даже самая шумная ярмарка, день Плодородия или же первый совместный экзамен на чуунина не шли ни в какое сравнение с грохотом и сутолокой, наводнявшей один из городов Торговой Четвёрки ежедневно. Прижавшись лбом к затемнённому стеклу, которое было вставлено в небольшую рамку искусным мастером, Джуничи тоскливо смотрел на пробегающих около кареты ребятишек и умельцев всех мастей, притянутых в город, словно магнитом. Раньше он и подумать не смел, что люди могут быть такими разными. В своём подсознании Джуничи привык разделять окружающих на касты по их одежде и стереотипам поведения, но здесь было слишком много народа, чтобы он сумел точно идентифицировать каждого, и это его пугало. Определённо, Юме-но-Ичи был одним из самых неприятных городов, с какими ему приходилось иметь дело. В полутьме помещения, где он сидел, было жарко, душно и тесно. Он едва помещался на скамейке, которая была слишком узка для него и слишком низко поставлена: ему приходилось задирать ноги так, что колени едва было не упирались в нос, и склоняться вправо всем корпусом, чтобы дать больше места Анко, которая неотлучно находилась рядом с ним. Раньше это немного приободряло Джуничи: он считал, что сможет найти с девочкой общий язык, несмотря на внушительную разницу в возрасте, жизненном опыте, в том, что, собственно говоря, он был одним из тех, кто её похитил. Сама Анко изначально не считала уход из Конохи похищением: Орочимару всего лишь позвал её, когда она завершила тренировку на одном из старых полигонов, и под предлогом выполнения важной миссии вытащил из деревни. Анко начала подозревать неладное, когда заметила, что на хвосте у Орочимару повисло несколько АНБУ, а самих их стали оберегать телохранители Данзо, запротестовала и начала проситься обратно. Орочимару, не испытывая к ученице жалости или снисхождения, одним чётким ударом лишил её сознания и перевесил обессилевшее тело на Джуничи. С тех самых пор он неотлучно находился при девочке, следил, чтобы она не сбежала, и периодически вкалывал ей препараты, которые приказывал ввести Орочимару-сама. Джуничи не имел никакого понятия, как эти вещества воздействуют на организм девочки, и после афёры с похищением способных детей с чакросистемой он не мог быть уверен, что его не заставляют впрыскивать в кровь и мышцы Анко яд. Тем не менее, ослушание грозило самому Джуничи смертью, а он совсем не собирался погибать. К тому же, пока у него сохранялось ощущение, что Анко нужна Орочимару и он не собирается ту убивать. Поэтому юноша послушно выполнял все указания и стерёг пленницу пуще собственного глаза. К слову, Анко давно уже прекратила вырываться. В первые несколько дней, прошедших с момента её похищения, она бунтовала, пыталась тайком разрезать удерживающие её путы, разгрызть их, разорвать, предпринимала попытки улизнуть через отверстие в полу в отхожем месте, пыталась оглушить Джуничи с помощью фирменного змеедзюцу Орочимару, ругалась, заливалась злыми слезами и совершала ещё целую вереницу таких же глупых и необоснованных с точки зрения здравого смысла поступков. Но к концу первой недели, прошедшей в скитаниях, Анко заметно спала с лица и лишилась прежней энергичности. Похожая на не один раз сломанную куклу, она тихонько сидела где-нибудь в уголке и мутными глазами бессмысленно таращилась прямо перед собой. Вскоре отпала необходимость в сковывающих чакробраслетах, на которые Орочимару жаловался как на досадное недоразумение, мешающее ему проводить свои эксперименты, даже в верёвках, которыми неугомонную девочку приходилось привязывать к ножкам кровати на ночь. Анко стала покорной и бессловесной, словно животное, и где-то внутри Джуничи жило такое гаденькое подозрение, что не последнюю роль в этом сыграли лекарства, которые он ей исполнительно вводил. С такой Анко не имело смысла разговаривать: она, казалось, вообще не слышала, что к ней обращаются, и никак не реагировала, даже если её пытались расшевелить. Она приходила в себя, только если рядом оказывался Орочимару и один из его подручных, которого тот с оттенком холодного уважения называл доктором Амачи. Джуничи терпеть не мог этого человека, оказавшегося с мастером Орочимару рядом совершенно неожиданно и, как он считал, незаслуженно. Амачи был ирьёнином-отступником, которого давно уже бросили искать, сочтя мёртвым. — Они просто не удосужились копнуть поглубже, — с мерзким смешком сообщил Амачи как-то раз, когда подумал, что Джуничи его слушает и хочет узнать больше об его, Амачи, грязном прошлом. — Теперь уже столько лет прошло… Как оказалось, Амачи ставил на людях незаконные эксперименты — это несколько роднило его с Орочимару. Оба преступника познакомились совершенно случайно, когда Орочимару, выполняя одиночную миссию, столкнулся в лесу с ниндзя без опознавательных знаков, который самозабвенно копошился в теле одного из погибших шиноби, словно бы надеялся извлечь оттуда давно вытащенные товарищами дзюцу. Потасовка плавно перетекла в разговор, в конце которого саннин и нукенин приняли решение сотрудничать, никому об этом не рассказывая. Джуничи такой вариант истории знакомства наставника с другим его подручным казался откровенно лживым, однако он не решался допытываться правды. В последнее время он стал всё чаще ловить себя на мысли, что не считает, будто истина — это именно та вещь, которую и впрямь следует пытаться обнаружить. Хилый, похожий на потрёпанного воробушка ирьёнин с совершенно непримечательным лицом, которому он умел придавать доброе, понимающее и сочувственное выражение, постоянно крутился рядом с Анко и с восторженным придыханием говорил: — Ценный образец Вы добыли, Орочимару-сама! С этой точно получится! Орочимару только криво ухмылялся и отдавал ирьёнину приказание смешать для Анко какой-нибудь новый препарат, испытать свойства её чакры или заставить проглотить пригоршню подозрительно поблескивающих таблеток, после приёма которых Анко часто тошнило. Джуничи не посвящали в суть проводимого эксперимента, и он начинал чувствовать себя практически равным девочке по положению — таким же пленником, единственным преимуществом которого служила большая свобода действий. Путешествуя с Орочимару и Анко, которую они двое из соображений конспирации всегда держали в отключенном состоянии и рядом с собой, если требовалось выйти в люди, Джуничи привык видеть своё лицо на плакатах, которые в избытке расклеивали по всем придорожным столбам, стенам домов, тупичкам, даже пришпиливали к мусорным бакам. — Нас так скоро будет знать в лицо весь мир шиноби, — ворчал Орочимару, — тебе стоит научиться лучше использовать хенге. Если Джуничи и прокалывался, плохо приходилось всем: на преступников тут же набрасывались стража, полиция и неравнодушные прохожие с активной гражданской позицией. Саннин, как юноша вскоре после этого убедился, был на редкость чёрствым и скорым на расправу даже в отношении собственных помощников. Наказания, постоянно получаемые им за неосторожность, вскоре возымели своё благотворное действие, и Джуничи превратился в настоящего рецидивиста, старающегося оставаться непойманным как можно дольше, а потому дрожащего каждого звука и позабывшего о том, что такое спокойный сон. Прижавшись лбом к горячему стеклу, он устало смотрел на улицу и ждал, когда закончится его дежурство. Орочимару принял решение остановиться именно в этом городе после двух недель колебаний, в течение которых вся компания преступников: он, Джуничи и хилый доктор с криминальным прошлым, а также Анко — отсиживались на одной из баз саннина, которую он создал, пока ещё был шиноби Конохи, но уже занимался неположенными вещами и беспокоился, что однажды его могут раскрыть. Базой называлась неблагоустроенная пещера, тёмная, сырая и унылая, единственным преимуществом которой являлась её фактическая непроницаемость для бьякугана Хьюг: укрытие находилось слишком глубоко под землёй, чтобы его можно было засечь средними способностями этого додзюцу. Когда Анко неожиданно начала чихать и кашлять, саннин забеспокоился, что его очередной эксперимент сорвётся, а потому велел паковать немногочисленные пожитки и возвращаться к полузабытой цивилизации. В течение трёх дней, что преступники пребывали в Юме-но-Ичи, Джуничи успел познать в полной мере тяжесть участи рабочей скотины. Как оказалось, ни у саннина, ни у помогавшего ему ирьёнина совсем не осталось денег: все их припасы, скопленные за время нормальной жизни, давно были растрачены на покупку средств существования и медицинских приспособлений. Так как Орочимару являлся лидером и не должен был тратить своё командирское время на обеспечение всей компании комфортных условий, а Амачи отговаривался жутко сложными и важными для саннина экспериментами, Джуничи пришлось вкалывать за троих, чтобы обеспечить всех хотя бы спальным местом и минимумом продовольствия. Рискуя быть рассекреченным, он применил к самому себе хенге, представился шиноби Конохи Ичиро Ямамото и выполнил заказ какой-то пожилой дамочки, которой казалось, что её дочь хочет похитить настойчивый ухажёр. Джуничи быстро разобрался с этой проблемой: девушка была очень даже не прочь выйти замуж, а все разговоры о похищении были всего лишь мишурой: на самом пара попросту не знала, как ещё заставить старушку принять их свершившийся брак. Истина была установлена, а фальшивый Ичиро Ямамото получил крупное вознаграждение (пожилая дама была так же богата, как и странна) и нагоняй от Орочимару, когда тот проведал, какими именно способами его подручный зарабатывает на жизнь. — Всё равно война прошла, Орочимару-сама, — неуклюже оправдывался юноша, — даже если эта женщина и вздумает проверить, действительно ли я чуунин Ичиро Ямамото, она вряд ли получит полные и достоверные сведения. — Ты так только думаешь, — прошипел саннин и предпринял ещё одну попытку проткнуть Джуничи насквозь выскочившей из широкого рукава змеёй со злобно оскаленной пастью. — Если станет известно, что в Юме-но-Ичи орудовал некий Ичиро Ямамото, который имеет идентификационный номер ниндзя и числится инвалидом, неспособным даже подняться из коляски, АНБУ тут же пошлют сюда своих ищеек! Более того, они будут искать целенаправленно, поскольку, чтобы использовать имя Ичиро Ямамото, нужно, как минимум, знать, что такой шиноби действительно существует… Поскольку ты засветился в Юме-но-Ичи, который расположен достаточно близко к границам Страны Огня, АНБУ вполне ожидаемо начнут выбирать возможного преступника среди тех, кто так или иначе связан с Конохой… Известных нукенинов, которые могли бы использовать чужое имя ради добычи пропитания, всего четверо: я, ты, Мамору Учиха и Яри Сучиру. Но, поскольку любому АНБУ, который умеет думать, понятно, что я не способен на такую глупость, а Мамору и Яри — идейные борцы за мир, которые не станут использовать свои техники шиноби из принципа, то подозрение падает на тебя одного. АНБУ будут сканировать округу на предмет обнаружения именно твоей чакры, а также моей либо чакры Анко, поскольку мы путешествуем вместе, и в самые короткие сроки найдут… Почему? Потому, что ты идиот, Джуничи… С тех самых пор Аоки не рисковал не только применять свои техники, но и вообще показываться на улице. Тем не менее, так как естественные потребности у всех беглецов продолжали сохраняться, надобность в деньгах не отпадала. На гонорар, полученный от странной старушки, Джуничи приобрёл две повозки, из которых по прошествии некоторого промежутка времени смастерил крытую телегу, что после залакировал краской и испещрил разнообразными бессмысленными символами, купил парочку мулов, четыре подушки, два одеяла: одно для Орочимару, второе — для Анко, заплатил каллиграфисту и копировальщику и стал размножать по городу созданные ими листовки. Скрывая свою личность под постоянным хенге, Джуничи под чужим именем расхаживал по улицам и показывал дешёвые фокусы. Толпа была в восторге от его несложных дурачеств, и он исправно приносил Орочимару полную шляпу золотых. Саннин, однако, по-прежнему оставался недоволен. — Ты слишком светишься, — твердил он, — это опасно. — Но жить ведь на что-то надо, Орочимару-сама, — спокойно говорил Джуничи, — если Вы опасаетесь, что моя чакра может зафонить, давайте Амачи-сана отправим; он тоже ниндзя и сможет показывать эти фокусы не хуже меня. Но Орочимару наотрез отказывался отпускать от себя кого бы то ни было, кроме Джуничи: его эксперимент над Анко вступил в финальную фазу, успешное прохождение которой требовало большой сосредоточенности. Как Джуничи замечал, входя в повозку по завершении представления, оба учёных явно страдали от недосыпа: у них были покрасневшие глаза, замедленные движения и побледневшая (это стало заметным даже у Орочимару) кожа. Анко, напротив, по-прежнему не проявляла никакой заинтересованности в кипящей кругом неё жизни. Теперь Джуничи был более чем уверен, что Орочимару и Амачи держат её на наркотиках. Понимание этого наполняло Джуничи отвращением к самому себе, к наставнику, который сделал для него так много, страхом и желанием изменить хотя бы что-то. Однако Джуничи ничего не предпринимал, понимая: он никогда не сумеет выступить против Орочимару. Всё, что он имел и чем мог бы удовлетвориться, он отдал, дабы получить большее, и сейчас не переставал надеяться, хотя череда его потерь никак не прерывалась. Вынужденный скитаться и скрываться от всех знакомых, Джуничи быстро развил свои сенсорные способности. Раньше, когда он работал в паре с Мамору, именно тот занимался обнаружением, да и, что говорить, в большинстве случаев также и устранением противников. Сейчас Мамору рядом не было: он выбрал свой путь и тоже покинул деревню, и Джуничи осознал, что ему придётся слишком многое навёрстывать. Он не хотел столкнуться в битве со своими товарищами бестолковым и ничего не умеющим. Именно поэтому Джуничи не оставлял попыток разбудить своё наследие крови. Как говорили, соглашаясь друг с другом и радостно, немного маньячески блестя глазами, Орочимару и Амачи, для проявления кеккёй-генкай Джуничи требовалось повысить уровень концентрации неких веществ в крови. Как это делается, он не имел никакого представления — зато саннин с подручным, очевидно, уже изобрели свой способ и теперь активно его тестировали, то усаживая Джуничи в кресло и надевая ему на голову странное жгучее приспособление, похожее на гигантский половник, то применяя к нему наркоз и совершая странные манипуляции, о которых ему не полагалось знать, то вводя в кровь непонятные препараты. Джуничи не прекращал медитировать и прислушиваться к себе: действительно, эксперимент Орочимару и Амачи шёл успешно, и сила юноши росла. Более того, он даже был убеждён, что обнаружил у себя неожиданно появившуюся новую танкецу. Такого не могло быть: чакросистема устаивалась в пять-семь лет, а все необходимые точки формировались к концу двенадцатого-четырнадцатого года жизни; Джуничи уже давно вырос из этого возраста и не раз проходил обследования. Та танкецу, о которой он сообщил Орочимару, совершенно точно не существовала раньше. Когда саннин об этом узнал, он обменялся с Амачи понимающими взглядами, и Джуничи тут же почувствовал себя ещё на один шаг ближе к собственной мечте. Он не мог попасться или погибнуть сейчас, а потому был особенно бдителен. Это было раннее утро, когда он, вздрогнув, отшатнулся от окна и метнулся к полупрозрачному флакончику, в котором Орочимару хранил самолично изобретённые таблетки. Эти бесцветные пилюли, легко проскакивавшие в горло, имели замечательную особенность: они подавляли и маскировали фон чакры шиноби куда успешнее, чем сам шиноби мог сделать это осознанно. Амачи, клевавший носом над свитком, где хранились копии всех анализов крови Анко, начиная с первого дня эксперимента и кончая сегодняшним, вяло покосился на Джуничи, зевнул и спросил: — Что ты мечешься? — Там знакомые шиноби, — Джуничи гулко сглотнул, проталкивая таблетку в напрягшееся горло. — Шиноби Конохи! В углу недовольно зашевелился Орочимару, корпевший над другим свитком. — Сколько? Кто? — Это… их… двое, — пробормотал Джуничи, — это… Орочимару-сама… Какаши… и Миюки-чан, они здесь, совсем близко, и я чувствую, что Какаши обшаривает местность! Развернувшись, Орочимару пихнул в руки Джуничи ампулу, внутри которой плескалась полупрозрачная жидкость, и в ту же секунду раздавил такую же ампулу над головой у себя и у Анко. — Зачем? — непонимающе спросил Джуничи. — Если Хатаке станет осматриваться всерьёз, он призовёт своих псов и воспользуется обострённым обонянием, — пояснил Орочимару, — мы должны скрыть свой естественный запах. Этот продержится шесть часов при нынешних погодных условиях, потом его надо будет обновить. Держи, — саннин швырнул растерянному Джуничи кожаный пояс, напичканный аккуратно упакованными ампулами. — Это тебе запас на несколько дней. Выходя в город, всегда используй одну и внимательно следи за временем. Мы должны узнать, зачем Какаши и Миюки были посланы сюда. Если они пытаются найти нас, мы обязаны исчезнуть как можно тише. Не стоит привлекать к себе внимание, пока эксперимент не завершён. Джуничи понял слова саннина по-своему, хотя тот, говоря об эксперименте, совершенно точно имел в виду Анко.

***

Она стояла посреди кровавого озера. Задыхаясь, Миюки возила руками по лицу: кругом неё стелился удушливый туман, казалось, сотканный из боли и зловонных испарений. Воздух был густым и тяжёлым, он обвивался вокруг неё, норовя расплющить, как змея, забивался в ноздри и застревал где-то посредине горла тягучим слизистым комком. Она остро чувствовала нотки трупного запаха, мерзкого, как у перележавших яиц и пропавшей, прогнившей в ведёрке забытой рыбы, с которой сползает чешуя. Она чувствовала, что убийство закончилось совсем недавно, ведь пары всё ещё оставались крайне хорошо ощутимыми. Но кругом неё никого не было. Плесь! Она в ужасе отшатнулась, и зловещий гулкий звук снова расколол тягучую тишину. Густое кровавое озеро лениво, неуверенно всколыхнулось, и над его поверхностью лопнуло с тихим шипеньем несколько вонючих пузырьков. У Миюки из глаз текли слёзы, и поэтому она видела ещё хуже, но она не была уверена, что виной этому — исключительно отвратный запах. Ей было страшно и одиноко здесь, и она не знала, чего ей следует ждать. Она вертелась в кровавом озере, обхватив себя за голые плечи, и каждый раз подставляла спину неведомому врагу, таращащемуся на неё из не расползающейся завеси тумана. Миюки вздрогнула и упала в воду на колени; озеро обступило её плотнее, и шелковистая на ощупь, липкая, противная кровь прильнула к её коже, словно бы облачая в неразрушимую броню. Она была здесь совсем одна — словно, кроме неё, тут никого в живых не осталось. Она вскинула голову и часто задышала. Ужас, которым она была переполнена, невозможно было сравнить с испытанным прежде: ей ещё не приходилось безуметь так, что забывалось всё. Ей хотелось превратиться в животное, чтобы развить внушительную скорость и убежать — убежать так далеко, как её только сумеют унести трясущиеся ноги. — Кушина-сенсей! — заорала Миюки, вслепую пытаясь найти опору под своими дрожащими руками. — Ичиро! Иошито! Кто-нибудь! Я здесь! Молчание даже не всколыхнулось. Она словно бы сидела закупоренной в непробиваемой, не пропускающей звука пробирке, как подопытный кролик, и могла кричать сколько угодно, плакать и молить о снисхождении — её никто не услышал бы, она не сумела бы отсюда вырваться. — Ичиро! Иошито! — вопила, надсаживая горло, Миюки. — Кушина-сенсей! Мэзэо! Ребята! Помогите мне, пожалуйста! Ребята, я здесь! Я здесь! «Е… есь!» — только и ответило, уныло насмехаясь, печальное эхо. Миюки не могла сдвинуться с места: окружённая кровавым озером и стелющимся в воздухе густым, непроглядным едким туманом, она тряслась от головы до ног и силилась сделать хотя бы что-нибудь — что-то, пока озеро, стремительно набирающее в размерах, не поглотило её совсем, ничего от неё не оставив. Туман над её головой заклубился, словно бы его что-то разгоняло. Кровавые клочья беззвучно летали кругом неё, становясь всё меньше и меньше, истончаясь до чуть заметных пластинок и сжимаясь в шарики, а Миюки сидела, затягиваемая мягкими кровавыми лапами в кровавую бездну, и беззвучно молила о помощи. Она, кажется, плакала, но не могла даже сама себе сказать, что это действительно так. Сейчас, в этом искажённом мире с выпуклыми стенками, похожем на разрисованную изнутри коробку, она не могла быть уверена даже в том, что она — человек, и её зовут Миюки. Последняя слабая заслонка из кровавых паров дрогнула и разлетелась. Миюки сидела, будто пришпиленная бабочка — на странице дневника натуралиста, сидела и смотрела широко открытыми глазами на своего спасителя. Он явился перед ней неожиданно, и она даже не успела заметить, как он смог попасть в этот уродливый мир. Он весь был чёрный, чёрный и какой-то растрёпанный, будто бы туман смог нанести ему физический урон в битве, его фигура стала взрослее и больше с тех пор, как они в последний раз виделись наяву (а виделись ли? не была ли реальность сном, а этот кошмар — подлинным?). Тем не менее, Миюки сразу узнала его по уверенной спокойной походке, которую выучила вплоть до мельчайшего движения — и от сладко занывшего сердца у неё как будто что-то оторвалось и ухнуло вниз, к пяткам. — Ты… ты живой! — прошептала она. Теперь она могла быть уверена, что плачет: знакомые на вкус солёные капельки, стекая по щекам, касались уголков искусанных губ и больно жгли мелкие ранки и трещинки. Её хриплый голос казался слишком громким в этой тишине, слишком неправильным. Сердце, наполняясь адской горечью, как будто бы горело в груди. — Ты живой! Человек подтверждающе кивнул и протянул ей руку. Она всегда шла позади него, глядя издали с недоверием и непониманием, и всё-таки она не могла сказать, что для не ценны его знаки товарищеского внимания. В конце концов, она лишь в последнее время, после того, как его потеряла, стала понимать вполне, насколько хорошим другом он для неё был. Миюки икнула, и чары странного оцепенения спали с неё. Её рука была облеплена засохшей кровью, будто муаровым узором, и дрожала, а пальцы безустанно подгибались, словно вытанцовывая странную мелодию на клавишах, от пьяниссимо переходя на форте. Она вложила руку в тёплую ладонь товарища, и он легко поднял её из озера — словно она выдумала себе, что оно способно засосать в себя, как болото, словно и не было этого озера совсем. «А было ли? — спросила себя Миюки и осмотрелась. Кругом неё зияла совершенная пустота: глубокая и наполненная чернотой, а где-то на периферии зрения вдруг выросли скрюченные, прижимающиеся к каменистой сухой земле кустарнички. — Неужели это тоже было сном?» Она перевела недоверчивый взгляд на товарища. Он оставался рядом с ней и даже улыбался уголками бледных тонких губ. Странно было видеть улыбку на этом обычно отстранённом лице — ей тут словно не было места. Миюки взглянула в его невыразительные глаза: он смотрел на неё прямо, не осуждая и не завидуя, потому что ему не за что было на неё злиться. Ни у неё, ни у Ичиро действительно не было перед ним никаких долгов. — Ты живой! — прорыдала она севшим голосом и прижалась к товарищу, смыкая руки у него за спиной в кольцо. — Ками-сама… почему ты нам не сказал, что ты живой?! Мы вместо тебя другого человека похоронили! пустая голова! Мы все так расстроились… Идём, идём домой, скорее, нужно всем тебя показать! Человек стоял молча и спокойно позволял себя обнимать. Раньше он никогда такого фамильярничанья не допустил бы: Миюки помнила, с какой подчёркнутой решимостью он пресекал любые попытки установить тактильный контакт и недовольно ёршился в объятиях Кушины-сенсея, когда она хвалила его вместе со всей командой. Но сейчас он не противился: видимо, сам был безумно, до потрясения, рад. — Я дома, — тихо, как и всегда, сказал он и обнял Миюки в ответ. — Вот именно, дома, дома ты, балда хьюговская, — не замечая, как в её речь проскальзывают фирменные словечки Ичиро, зачастила Миюки. — Ну вот где ты пропадал? Мы все за тебя так переживали!.. Ямамото тебя увидит, тоже будет рад, пойдём к ним сразу домой… Рин сказала, что у него с танкецу и позвоночником непорядок, но… но мы всё поправим. Невероятное же случилось: ты пришёл! Значит, и Ичиро можно привести в порядок, вот найдём только Цунаде-саму, уговорим её помочь, и всё будет хорошо! Нет одного бьякугана? — она внимательно всмотрелась в спокойное лицо товарища. Один глаз Иошито закрывала плотная тёмная повязка. — Не страшно! Найдём мы твой глаз, всё будет хорошо! Главное, ты цел! Мы оба скоро будем дома! Хьюга стоял, склонив голову к ней на плечо, как будто бы дорога и борьба с кровавым озером измотали его, и молчал. Миюки аккуратно расцепила его руки, сомкнувшиеся позади неё, и потащила за собой. Она не знала, куда идёт, и не представляла, почему выбрала явно подозрительную на вид дорогу, змеящуюся меж острых скал и зияющих то тут, то там ущелий, но ей казалось, что именно этим путём они сумеют добраться до Конохи как можно скорее. Иошито покорно шёл следом за ней, не отнимая руки, он цеплялся за неё так отчаянно, будто боялся потерять и вновь остаться один. Она слышала, как Иошито переступает сзади, но его касание становилось всё более лёгким, невесомым, будто крыло бабочки. Она не могла понять, почему так происходит. — Ты отцепиться и сбежать удумал, что ли? — грозно спросила она, не поворачиваясь. — Пока ты отсутствовал, я научилась пользоваться шаринганом ещё лучше, от меня не вывернешься! — Иди… — голос Иошито был тихим, как мягкое дуновение майского ветерка. — Иди дальше одна. — Что?! — ахнула Миюки, поворачиваясь. Пальцы, которые она сжимала, на ощупь были почти бесплотны. — Что ты… Иошито стоял напротив неё, как и прежде, но она его не узнавала. Неуловимо исказившись, черты вздутого лица стали напоминать маску, какие можно найти, участвуя в фестивале Танабата, голова будто прилипла к плечам, и под скользкой кожей проступили зеленовато-бурые, точно грязные, дорожки гниющих кровеносных сосудов. Обе его глазницы были пусты, и в них копошились, увлечённо выедая лохмотья мяса, жирные белые личинки. Полусгнивший труп казался гигантским, словно бы ему пришлось полежать в воде, и возвышался над Миюки, точно часовая башня. Из полуоткрытых вздувшихся губ торчал короткий крючкообразный кусочек плоти — остатки вырванного языка, который сожрали звери, как только разложением его вытолкнуло из ротовой полости. — Иошито! С визгом, недостойным куноичи, она отшатнулась, и зеленоватая кожа пальцев, совсем недавно сжимавших её ладонь, соскользнула с мяса, будто чехол, и прилипла к её руке. Миюки в ужасе затрясла кистью в воздухе: кровавый туман снова сгустился, обступил её кругом и стиснул в тисках голову. Она стояла напротив изувеченного, изуродованного разложением трупа, а ноги её уже снова обвивали, тихо журча, кровавые ручейки. — Нет… нет… Иошито! Кровавая пелена перед её глазами сгустилась, словно бы завязываясь в узловатый комок — всё её тело сотряслось, словно бы получив мощный удар в центр груди. Миюки вздрогнула, выгибаясь дугой на старом татами, и распахнула глаза. Она лежала в одиноком одноместном номере, который Какаши удалось снять на двоих за неимением большего выбора, над нею кружился, облепленный воображаемыми белыми мушками, низкий черный потолок, а на её правой руке не было заметно ни следа отслоившейся гнилой кожи Иошито. Миюки медленно похлопала себя по щекам — те словно пылали. «Нет, — тихо сказала она себе, — это неправда. Это был просто сон… просто сон, не отменяющий правды. Иошито давно погиб, как и Обито с Рин, и Цунаде не станет возвращаться, чтобы исцелить Ичиро, даже если я её как-то сумею отыскать. Мне надо идти дальше… он был прав, что бы ни случилось, я не имею права оглядываться назад. Если я задержусь — то погибну. Я стану никчёмной, помешаю Какаши на задании, и он убьёт меня. А должно случиться наоборот… и так всё выйдет, по-моему. Мне больше нельзя проигрывать: вот что значил этот сон». Сделав глубокий вдох, она медленно открыла глаза снова и покосилась на соседний татами. Какаши, как оказалось, уже не спал: он сидел, скрестив ноги, на аккуратно сложенной подстилке и читал всё ту же книжку в непрозрачной обложке, что и вчера. Скосив на Миюки взгляд, он сказал без каких бы то ни было чувств в голосе: — Ты уже проснулась. — Но ведь и ты не спишь, — стараясь выглядеть неопасной и дружелюбной, Миюки проворно выпуталась из одеяла, тоже села и стала собирать свою постель. Ни она, ни Какаши не стали переодеваться к ночи, хотя и сумели пробиться в небольшую баню, отстояв перед этим длинную очередь: это экономило время и внушало, как ни странно, определённое чувство защищённости, хотя они оба не носили боевую форму под гражданскими тряпками. — Я успел наведаться в одно место, пока ты спала, — мрачно сказал Какаши. Судя по его виду, ему не особенно нравилось делиться информацией. — Я не смог узнать ничего полезного. Сейчас я снова отправлюсь в город и послушаю, что говорят о правителе, Кенджи-доно. У тебя своё задание. — Я знаю, — согласилась Миюки. — Но я могу узнать, кого именно ты навещаешь и о чём спрашиваешь? Единственный доступный её зрению серый глаз прищурился. — Нет, — коротко сообщил Какаши. — Ты так и не научился работать в команде, — тут же сказала девочка. — Ты не подумал, что в случае твоей гибели задание будет провалено, ведь я вообще ничего не знаю и даже не понимаю до конца сути собственной части миссии? Если во время одного из твоих визитов с тобой случится беда… — Она со мной не случится, — категорично возразил Какаши, и Миюки тут же прервала его: — Мой товарищ Иошито, очевидно, тоже так думал, когда посадил к себе на хвост Амеюри Ринго и джоунина Тумана с вспомогательным отрядом — однако это не помешало ему погибнуть в муках, верно? Подумай хорошенько, Какаши. Мы не должны ничего друг от друга скрывать. Мы находимся на опасной миссии, каждый из нас рискует жизнью, поэтому мы должны быть откровенными, иначе поставим под угрозу выполнение задания. Понимаешь? Какаши вздохнул и с шумом захлопнул свою таинственную книжку. Пряча её в карман, он пробормотал: — Что ж, твои рассуждения имеют под собой основания. Я скажу один раз, повторять не буду, а ты запоминай. Аяме-тайчо дала мне, как я уже говорил, список людей, так или иначе связанных с Орочимару или с областями, в которых сам Орочимару заинтересован. Я должен аккуратно расспросить каждого из них о том, что происходило в последнее время, и проанализировать собранную информацию. Кто-то может лгать, кто-то может и вовсе поддерживать с Орочимару связи — мы ни в чём пока не уверены. Хозяин гостиницы тоже под подозрением. — Да, он очень странно себя вёл вчера, — подтвердила Миюки, хмуро почесывая подбородок. — Сегодня в обед мы отправим к Аяме-тайчо сокола, снабдив его свитком с подробным описанием хода операции, — продолжал Какаши, — но до этих пор надо собрать как можно больше информации. Даже если Орочимару и впрямь тут, я не думаю, что он станет задерживаться надолго. — А даже если он и планировал осесть в городе, — дополнила Миюки, — то сбежит, как только почувствует нашу чакру, а мы не в состоянии полностью её заглушить. — Печати, — Какаши сухо вздохнул, поднимаясь, — печати… которые нам поставили фуин-мастера, немного искажают фон чакры. Тем не менее, я не думаю, что этого достаточно, чтобы провести ниндзя уровня Орочимару. Действовать надо быстро. Миюки тоже встала, подступила к единственному узкому окошечку, имевшемуся в номере, и внимательно вгляделась в крыши соседних домов. Те ещё были тёмными и блестели от вечерней росы, но коньки их были покрыты золотистым налётом. Солнце важно выкатывалось на небосклон. — Времени мало, — согласилась девочка, — думаю, хозяин уже давно не спит, так что я могу его потревожить. — Через несколько часов я пришлю к тебе клона, и ты передашь ему всю информацию, — сказал Какаши, — хоть в этом городе и нет ниндзя, он кажется мне подозрительным, поэтому ты не должна расслабляться. — Я знаю, — кивнула девочка. — Что ж, пора за работу! Уже стоя на пороге, она, бросив случайный взгляд за плечо, подумала, что ей стоило хотя бы пожать Какаши руку на прощание. Оставшийся один в пустой комнате, он казался совсем не тем бессердечным чудовищем, за какое она привыкла его считать; даже льдисто-серый глаз, не скрытый повязкой, вдруг отразил странное чувство. «Нет, это всё глупости», — сказала себе Миюки и закрыла дверь, даже не попрощавшись.