Ледяная душа

Гостиничный зал, когда Миюки спустилась, был, на удивление, наполовину пуст: лишь по углам ютились, хмуро пережёвывая свои жёсткие лепёшки, несколько постояльцев, которых она видела вчера, да хозяйская дочь стояла рядом с прилавком, ожесточённо протирая его старой, но чисто выстиранной тряпкой. Хироми-сан был тут же, рядом, за прилавком, и с пением расставлял по местам масу. Хироми выглядел куда более счастливым, чем вчера, и его усмешка, показавшаяся Миюки гадкой прошлым вечером, неожиданно трансформировалась пусть и в несколько забитую, но старающуюся расположить к себе, как и у всех гостиничных дельцов. — Доброе утро, — вежливо сказала девочка, приблизившись к прилавку. Хозяйская дочь посмотрела на неё, как злобный маленький зверёк, прикусила губу и стала ещё яростнее тереть прилавок, хотя на нём не осталось уже заметных пятен. Глаза у девушки, как Миюки была уверена, покраснели и припухли, словно та плакала всю ночь, пока никто не слышал. — Доброе, доброе утро, — тут же втёрся, мешая её размышлениям, Хироми-сан. — Что желаете откушать, госпожа Миюки? И где Ваш брат? — Ушёл погулять, — коротко ответила девочка, — Сэдэо хотел хотя бы глазком глянуть на торжества в честь дня рождения местного даймё… Отправляясь на миссию, они также поменяли себе и имена. И если против настоящего имени Миюки Аяме-тайчо не имела никаких аргументов, заявляя, что оно достаточно распространённое и не кажется подозрительным, то Какаши пришлось далеко не так сладко. «С твоим настоящим именем тебе только на огороде стоять да ворон распугивать*, — заявила она, вручая мальчику карту и несколько подсумков, — не стоит привлекать к себе внимание. Отныне тебя зовут Сэдэо, просто Сэдэо». «Усёк?» — угрожающе спросила Сузуму-фукутайчо и поправила очки с боевым видом. Какаши пришлось согласиться, отрёкшись от своего подлинного имени, и отправиться на миссию как сирота Сэдэо, не знающий своей фамилии и имеющий единственную родственницу — старшую сестру по имени Миюки. — О, торжества, — протянул Хироми-сан с той же дрожащей на губах усмешкой, — боюсь, твой брат их уже пропустил, Миюки-сан. — Раньше надо было приходить, — гнусавым голосом вставила хозяйская дочь и скомкала тряпку так, словно бы та была врагом, которому девушка мечтала свернуть шею. — Кенджи-доно больше не отмечает свой день рождения так, как он это обычно делал. — Разве? — Миюки весьма артистично изобразила изумление. — Но ведь день рождения феодала — это праздник для всего его лена**! Должно было случиться что-то действительно ужасное, чтобы Кенджи-доно неожиданно… Хозяйская дочь, сверкнув глазами, встала и с подчёркнутым равнодушием направилась в сторону двух постояльцев в правом дальнем углу: у них закончились лепёшки, и они терпеливо ждали, пока их обнесут снова, склонившись над своим столиком. Хироми-сан проводил девушку долгим взглядом. Миюки показалось, будто в этот момент он старательно обдумывал нечто крайне важное, принимая решение и взвешивая все возможные для себя последствия. Наконец, Хироми перевёл на Миюки взгляд, и между его бровей прорезалась, темнея, глубокая складка. — Об этом знают все жители города, хотя обсуждать такое в принципе не принято. — Хироми тяжело вздохнул. — Понимаешь, Миюки-сан, Кенджи-доно больше не любит свои дни рождения. — И всё же это… — Скажи, — он поднял взгляд на девочку, и его глаза стали холодными, будто две льдинки, упавшие на дно пересохшего колодца, — разве у тебя не было таких дней, которые ты хотела бы выкинуть из календаря? Причём не просто так, Миюки-сан? Разве не бывало у тебя такого, что ты хотела бы забыть какой-то день, потому что именно тогда случилось нечто ужасное? А? Хозяин гостиницы смотрел на неё так, как будто бы это он вёл допрос со своими секретными целями, и его хилая тощая фигурка начинала казаться Миюки сильной, высокой и страшной. В глубине его ушедших в череп глаз немо светился вопрос, на который она могла бы ответить — но тогда ей пришлось бы рассказать всю правду и говорить долго, очень долго. Она хотела бы навсегда забыть седьмое сентября, когда под завалами разрушенного моста Каннаби погиб Обито, ей хотелось бы вымарать из самой человеческой истории день своего бегства от семёрки Мечников Тумана со вспомогательным отрядом — в этот день Ичиро стал инвалидом, Майто Дай рассыпался алым пеплом у неё на руках, и Иошито пожертвовал своим глазом и своей жизнью, чтобы они сумели бежать. Ей хотелось притвориться, будто не было дня, когда Какаши пробил грудь Рин Чидори насквозь, будто она не опознавала потом это тело. Хотелось избавиться от дня, когда её притащили в морг и вместе с несколькими стариками Горо заставили опознавать Ито и Кохэку, погибших в сражении с шиноби Тумана. Не хотела вспоминать, как столкнулась на улице с траурной процессией ниндзя, возвращающих в Коноху тела Кей и Тетсуи, изуродованные и искореженные взрывом. Все эти дни ей хотелось вырвать из календаря, ведь тогда, если бы этих дней не существовало, сама история могла повернуться иначе. Она хотела бы в это верить, хотя и понимала, что от перемены чисел местами обстоятельства остались бы прежними. Шиноби ненавидели и убивали друг друга вовсе не потому, что на дворе стоял май или лили проливные дожди. Все они были повязаны нитями внушённой злобы и приобретённой жажды мести так крепко, что едва ли кто-то сумел бы установить первопричину и распутать этот клубок, завершив, наконец, все противостояния и положив конец возобновляющимся битвам. — Даймё — человек, который стоит над другими людьми, — сказала Миюки, поднимая на Хироми-сана тяжёлый взгляд, — он не может разлюбить свои дни рождения потому, что ему так хочется. — Лучше не говори такое о правителе, даже когда его нет рядом, Миюки-сан, — предостерёг её хозяин гостиницы и покачал плешивой головой, — даже хоть ты и гостья, которая ничего не понимает. Мы все, жители этого города, поддерживаем своего феодала и скорбим вместе с ним. Мы не должны заставлять его радоваться в день, когда ему положено быть печальным. — Почему? — не утерпела Миюки. Напоминание о погибших друзьях оказалось для неё слишком болезненным. Она хотела как можно скорее сменить тему беседы и заговорить о чём угодно, лишь бы больше не вспоминать раздутое разложением лицо Иошито, уродливую дыру в груди Рин, переломанные конечности Кей и Тетсуи и их торчащие белыми окровавленными осколками рёбра, пробившие кожу, кровавые полосы, рассёкшие грудь братьев Горо. Неслышными шагами из своего угла вернулась дочь хозяина гостиницы и, опершись о прилавок, сказала: — Легко догадаться, Миюки-сан, почему. Кенджи-доно так печалится из-за своей любви. Голос у девушки по-прежнему был гнусавый, и взгляд, который она метнула на отца из-под набрякших красных век, полнился злобным торжеством. — О… — девочка понимающе покивала. — Я… кажется, я слышала эту историю. Мне рассказывали, что Кенджи-доно был обручён с Михо-сан, сестрой одного даймё, чей город когда-то входил в Торговую Четвёрку… — Но Михо-сан пропала, — горько вздохнула дочь хозяина гостиницы и медленно покивала. — Все говорили, что она погибла, но её тело так и не удалось обнаружить. Конечно, ведь там бушевал такой страшный пожар: огонь мог расплавить даже кости. Никто из близких к местному даймё людей не выжил, да и он сам тоже погиб. Его труп… -… висел раздетым и разутым, — прошептала Миюки, вспоминая слова Джуничи. — Да, — кивнула девушка, взялась за тряпку и снова стала полировать прилавок, — а все его телохранители лежали кругом. У них были чудовищные раны, как мне рассказывали: как будто бы на поселение напал некий монстр и в клочья изорвал их тела. Обычный человек на такое не способен, как мне кажется. — Наверняка это были вандалы, — категорично отпечатал Хироми-сан, — в то время было очень беспокойно, многие хотели бы поживиться чужими богатствами. Кенджи-доно не хотел принимать на веру случившееся и велел начать поиски госпожи Михо. — Конечно, он никого так и не нашёл, — печально добавила девушка. — Известие о том, что Михо-сан пропала, он получил в свой день рождения. С тех пор Кенджи-доно его не празднует так, как заведено. Он феодал и не может лишать людей удовольствий, но сам никогда не участвует в шествиях и не выходит поздороваться с народом. Кенджи-доно подкосила болезнь. Такое часто случается, если любовь сильна, но разделить её не с кем. Уже больше нескольких месяцев он правит, не выходя из своих апартаментов, и это очень печально. Миюки неосознанно постучала пальцами по прилавку, в мозгу её вспыхнула и тут же погасла искорка неоформленного подозрения. Хироми-сан перевёл на неё усталый взгляд и тихо осведомился: — Так что желаете покушать, Миюки-сан? — Мне хватит одной лепёшки, — быстро ответила она, — и зелёного чая, пожалуйста. Спасибо, вы оба очень добры. Хироми-сан смотрел на неё долго, как будто бы желая проникнуть взором в самые сокровенные душевные тайники, и ей казалось, что он колеблется, выбирая, стоит или нет с нею заговаривать. Дочь обошла прилавок, подступила к нему и тронула за плечо, и Хироми-сан встрепенулся, отворачиваясь. — На самом деле, — скупо сказал он, глядя на Миюки искоса, — с тех пор, как Кенджи-доно заболел, мы и сами перестали радоваться. Миюки улеглась грудью на прилавок и полушёпотом спросила: — Вам стало тяжелее жить? — Нет… — Хироми-сан быстро моргнул, — но мы, как хорошие подданные своего даймё, беспокоимся о нём, как он беспокоится о нас. Мы не хотели бы, чтобы Кенджи-доно болел, но он никак не выздоравливает. Хозяйская дочь тем временем извлекла откуда-то из настенных шкафов небольшой деревянный поднос, сгрузила на него чашку зелёного чая и гигантскую лепёшку. Поднос она почти впихнула Миюки в руки, больно стукнув по груди, и сказала: — Вы можете выбрать себе любое место, какое хотите, Миюки-сан. Вы могли сказать нам, что именно хотите осмотреть, и мы помогли бы Вам советом. К сожалению, празднеств сегодня уже действительно не будет, но в Юме-но-Ичи действительно есть много вещей, которые заслуживают пристального внимания гостей. — Вы очень добры, госпожа, — с подчёркнутой вежливостью ответила Миюки и, приняв поднос, побрела в угол, где ей никто не мог помешать думать. Она уселась в одиночестве на потёртый татами, скрестив ноги, и задумчиво поскребла подбородок. «Совсем мне всё это не нравится, — сказала она себе, — со мной пытаются быть дружелюбными и задуривают голову милыми россказнями, но я очень хорошо чувствую, что мне лгут и даже в этой гостинице всё далеко не так хорошо и спокойно. Они сказали, что феодал болен уже несколько месяцев… — девочка подняла голову, всматриваясь в потемневший портрет Аобы Нэо, который висел на стене чуть выше её макушки. — И этому объявлению тоже несколько месяцев. Быть может, полиция и стража прекратили работать именно из-за этого: феодала над ними нет, и никто не может заставить их исполнять свои обязанности? А госпожа Михо… я тоже хотела бы её найти, если она жива. Не знаю, зачем мне это нужно, но я действительно была бы рада её увидеть, хоть мы никогда не были близки. Правда, я не могу встретиться с феодалом, не раскрыв своё инкогнито, так что о госпоже Михо лучше забыть. Я должна разобраться, что же, всё-таки, тут происходит. И, что Какаши ни говорил бы, а я тоже попытаюсь осмотреться».

***

Девушка давно уже проживала на границе между бедностью и нищетой. Она успела позабыть, какова по ощущениям мягкая постель, она успела отказаться от рыбы и от вкусного мяса — что там говорить, частенько ей приходилось питаться картофельными очистками или не есть вовсе. Разумеется, она ухватилась за протянутую ей руку помощи, когда он, человек, представившийся коротко и грубо: «Нэо», нашёл её спящей в мусорном баке, одетой в рваный мешок, который она подобрала на помойке, когда лишилась предыдущего костюма (он истлел и разошёлся на хрупкие тканевые полоски прямо на её теле). — Идём за мной, — властно сказал Нэо и, вытащив её из мусорного бака, привёл в тёплый, светлый и уютный дом. Она не мылась так давно, что прикосновение приятной мыльной воды к телу вызывало в коже неприятные щекочущие ощущения. Она долго не могла привыкнуть к мягкому сиянию многочисленных фонариков, которыми полнился дом, и не могла научиться вновь мирно сидеть на татами, хотя точно знала, что ещё совсем недавно она так делала. Всё то, что было связано с сытой и благополучной жизнью, для неё давно закончилось. Теперь она с трудом верила, что такое действительно могло с нею происходить хоть когда-то. На следующий день в помещении появился ещё один человек. Нэо привёл его, растрёпанного и такого же жалкого, и посадил рядом с дрогнувшей девушкой, как будто был уверен, что они совсем недавно водили крепкую дружбу. Кто знает: вдруг оно действительно было так? Всё, что происходило в прошлой жизни, наполненной сытостью и спокойствием, стало для девушки бесконечно далёким и потонуло в туманном мареве. Она хорошо помнила только день, когда неожиданно прекратила получать деньги, когда её услуги перестали быть необходимыми, когда она задолжала за дом и была выдворена на улицу. Она помнила, как брела, едва переставляя ноги, в Юме-но-Ичи, получала отказ у каждых дверей и снова отправлялась на холодную улицу, где ей приходилось хватать огрызки и очистки с грязной улицы, попадать в лапы злобных бездомных, которым совсем не нужен был конкурент. Она помнила бесконечные драки, своё глухое отчаяние и мучившую, грызшую боль в истощённом теле, в опустевшем сердце. Но человек, сидевший рядом, такой же одинокий и потрёпанный, казался ей смутно знакомым, и это вызывало у неё странные опасения. «Не тот ли это, что избил меня три дня назад? Или это парень, который пробовал меня изнасиловать? Может, это тот, который пихнул носильщика, свалил всю вину на меня и убежал?» — множество догадок роилось в её голове, и все эти догадки были неверными. — Ты пришёл к друзьям, — с удивительной нежностью, казавшейся странной для его грубого голоса, промолвил Нэо и потрепал новоприбывшего по плечу, — ну же, мы все собрались здесь, чтобы тебе помочь. Мужчина слабо покивал и сбросил рваный капюшон. Девушка вскрикнула, вскочила и отшатнулась к стене: пусть и побледнело, отощало, погрустнело его скуластое лицо, она не могла не узнать этого человека. На неё глядел печально, уныло человек, доставлявший ей поручения от таинственного Мичи — мужчины, которого оба считали своим благодетелем, и хвалил за то, что она отлично передает информацию из рук в руки. Она даже думала, что подружится с этим проворным и всегда доброжелательным гонцом с умными, многое повидавшими глазами — однако вот Мичи пропал из их жизни, и всякая дружба кончилась — разрушилась. Нэо стоял рядом с посланником, похлопывая его по узкому костлявому плечу, и добродушно улыбался. Девушка ему уже не верила: эта улыбка казалась ей хищным оскалом акулы, нападающей на беззащитную жертву. Девушке хотелось вырваться и бежать, бежать далеко, пусть даже и обратно на улицу — но здесь было так тепло, уютно и тихо, что она не могла пошевелиться. Её напрягшиеся мускулы быстро расслабились, и она привалилась к стене, про себя бормоча: «Ну, подумаешь, лицо страшное. Он ведь меня отогрел и накормил, он дал мне помыться и слова плохого не сказал, так что какая разница, как он улыбается? Мне так хорошо и спокойно в этом доме, что я отсюда никуда не уйду, и даже если он станет выгонять, я буду упираться!» — Как некрасиво было со стороны Мичи вас всех бросить, — пробормотал Нэо, — наверняка вы его не раз прокляли и вслух, и мысленно, верно? Бывший гонец и бывшая связистка отчаянно закивали. Они и впрямь ненавидели Мичи за его подлое исчезновение, за его неожиданное предательство, и оба попытались бы его убить, если бы встретили. — Но вам не нужно было мучить его душу, — сказал Нэо и, подступив к девушке, положил вторую руку на её плечо. — Мичи никогда не бросал своих товарищей и не бросил бы вас, если бы не умер, а именно это с ним и произошло. Девушка ахнула, в ужасе распахивая глаза. — Умер? Когда? Как? — Незадолго до того, как вы двое лишились заработка и крова, — объяснил Нэо, прищуриваясь, — Мичи был убит куноичи из Листа, а с его родственниками расправились подчинённые этой девушки… впрочем, неважно, ведь мы не собираемся за него мстить. Я хочу сказать, что Мичи, возможно, и погиб, но дело, которым он занимался, живо по-прежнему. Нашему покровителю, чей посланник пришёл сюда сегодня, нужны помощники, и я не мог не выбрать вас, ведь лучше вас никто не справился бы с поставленной задачей. — Вы тоже работали на Мичи? — изумился посланник. — Нет, Мичи работал на меня, — Нэо слегка надавил на его плечо, и мужчина тут же опять обрушился на татами, потрясённо округляя глаза. — И я предлагаю вам двоим стать моими непосредственными подчинёнными. Считайте, что вы займёте место Мичи. Вы будете знать куда больше о наших истинных целях… и зарабатывать тоже, — он вложил в руки бездомных по туго набитому золотыми кошелю. — Это… неожиданно, — прошептала девушка, — ведь мы ничего о Вас не знаем… — Разве это имеет значение? — тут же возгласил, перебивая её, Нэо. — Вы знали Мичи, а Мичи знал меня и доверял мне всецело. Вместе с ним мы шагали навстречу нашей мечте: миру, в котором не будет проигравших, миру, в котором останутся только победители. Ведь вы слышали эти слова из уст Мичи однажды, но вы не поняли, что он хотел вам сказать… — Теперь я тем более не понимаю, Нэо-сан, — сказал растрёпанный гонец, утыкаясь лицом в свои руки, — ведь… невозможно же построить мир, одинаково справедливый для всех. Мы думали об этом как о чём-то реальном, просто очень далёком, пока получали своё жалованье от господина Мичи и могли ни о чём не беспокоиться. Но Мичи-сан погиб, и мы остались без средств к существованию, а пока мы были нищими, мы повидали многое. — Несправедливость берёт начало в чём-то настолько глубоком, что я не в состоянии осознать, — прошептала девушка, всхлипывая, — мы верили в то, что справедливость — это какие-то весы, всегда отмеривающие по заслугам каждому живущему, но сколько мы повидали нищих, которые умерли, так и не получив всего хорошего, что им полагалось, и сколько мы повидали преступников, счастливо ушедших от земного правосудия! Если лучший мир и возможно создать, то точно не в этой жизни. — Ты отчасти права, — кивнул Нэо, — каждый из нас всегда будет желать то, что есть у другого, и стараться это отнять. Но если все мы, вместе, шагнём навстречу миру снов и вступим в его границы, мы все получим желаемое. Это будет бесконечной иллюзией, самой лучшей фантазией, в которой мы забудем о жестокой реальности. Нам не нужна будет реальность! Каждый из нас получит то, о чём он мечтает, и не вырвет это из чужих рук. Вот каким будет мир, который мы создаём. В нём не будет войн и болезней, в нём сотрутся границы между богатыми и бедными; там не будет старости и смерти, и все ваши близкие смогут присутствовать рядом с вами, даже если они давно уже спят в земле. — Но ведь это так и останется… иллюзией, — прошептала девушка. — Пусть это и происходит только в твоей голове, оно не перестанет казаться тебе реальным, — сказал Нэо и склонился к её лицу, почти касаясь кончика её носа. — И… подумай сама… неужели ты действительно хочешь жить в этом мире, где ты видишь, как убивают людей, как обворовывают людей, как люди теряют веру в жизнь и желание двигаться дальше? — Но ведь фантазии ничего не… — Изменят, — возразил Нэо, — погружённые в свои мечты, люди будут спать и жить такой жизнью, какой им хочется. Войн и страданий не будет и в реальности, которой ты сейчас так дорожишь. Все будут счастливы… неужели же ты не хотела ни разу в жизни того, что ты никак не можешь получить? Скажем… вернуть дорогого человека? Или снова стать маленьким ребёнком под опекой родителей? Наш покровитель — сильнейший ниндзя в истории, и он исполнит вашу просьбу в обмен на хорошую службу. Наш покровитель любит этот мир и хочет спасти его, вырвать из пасти зла — ведь ты видишь это так же хорошо, как и я, верно? Идёмте с нами, — Нэо выпрямился, раскидывая руки, — и вы получите кров, о котором мечтаете, вы будете в безопасности. Помогайте нам, и совсем скоро мы откроем ворота этого нового мира! Мира только для счастливых, мира только для любви и для дружбы, мира, в котором нет места боли! Бывший посланник и растрёпанная девушка смотрели на своего спасителя широко распахнутыми глазами и молчали. Слишком странно звучали его откровения, потрясавшие их помутившийся, отупевший разум, и слишком убедительно он говорил. Настолько убедительно, что они не могли не принять его руку. Настолько внушительно, что они начинали верить: только под его крылом и в его доме они наконец-то сумеют забыть о ежедневных поисках еды, об избиениях, унижениях, вшах, грязи и холоде. Честно говоря, им уже было совершенно безразлично, за кем идти.

***

В Конохе это мирное утро началось так же, как и обычно. На полях боёв всё ещё царствовало удивительное спокойствие, внушавшее надежду на то, что войны и впрямь уже окончились. Порою люди даже выдыхали: «Слава Ками, навсегда», — но это было не так, и людям не надо было напоминать, что они занимаются самообманом. В квартале Учих звенело злое молчание. Старая Ай проснулась ещё даже до того, как стало светать, но долго лежала на своём футоне и смотрела ввысь без особенной заинтересованности. Множество комнат её некогда шумного и светлого дома молчало, и Ай начинало казаться, будто она уже лежит в гробу. «Как же так вышло? — с горьким удивлением спросила она себя и сделала глубокий свистящий вдох. — Почему?.. Я всегда думала, что у меня куда больше детей и внуков, чем я сумею воспитать в одиночку, и вот вдруг их почти не осталось. Мои сыновья были настоящими мужчинами… не слишком талантливыми, конечно, иначе они не погибли бы, но сейчас я понимаю, что всегда требовала от них слишком многого. Возможно, они и пошли на смерть, желая показать мне, что ими всё-таки можно гордиться. Да, наверняка всё так и было, но, даже зная это много лет назад, я не стала бы их останавливать. Они жили достойно и умерли так же, и мне жаль лишь, что мы слишком мало времени провели вместе. Я была уверена, что уж внукам своим погибнуть не дам, что они не примкнут к Конохе и станут теми, кто восславит клан Учиха в веках, но… но у меня не получилось даже сделать так, чтобы они дожили до первых усов. Мамору… — Ай зло поджала губы, ядовито печатая про себя имя старшего внука. — Тебе не слишком многое было дано, так отчего же ты зазнался? Чего тебе не хватало здесь, с нами, что ты пошёл искать счастья на стороне и кончил бегством из деревни? Я старалась дать тебе всё самое лучшее, что могла, воспитать из тебя достойного мужчину, и мне горько понимать, что именно ты, на которого я так рассчитывала, в итоге стал моим самым большим разочарованием. Где ты сейчас, Мамору, и что с тобой? Наверняка странствуешь где-то там, по самым захолустным Скрытым Деревням, или подрабатываешь на правах военного беженца со своей женщиной, Яри, прячешь от всех свои глаза и способности, чтобы не быть пойманным… Такой человек, как ты, не достоин называться Учихой и владеть шаринганом. Пожалуй, я была слишком мягка к тебе… к таким предателям, оставляющим, предающим клан и готовым променять целую семью на одну девушку и глупые идеи, смертная казнь применима. Мне легче было бы увидеть твой труп, Мамору, и быть лишённой права похоронить тебя в клановой черте, чем знать, что ты жив и продолжаешь покрывать себя позором вдали от моих глаз. Божества земные, водные и небесные; души наших ушедших предков, услышьте меня и пошлите моему внуку героическую гибель, чтобы он смог смыть хотя бы часть своих грехов!» Дом старухи Ай всё ещё молчал. В узком окошке, между частыми переплетениями решётки, появился искристый персиковый свет солнца, который становился всё более ярким и интенсивным, постепенно перетекая в лимонно-жёлтый. Ай медленно села на футоне, укладывая руки поверх гудящих ног, и тупо всмотрелась в дверной проём. Он был окутан плотной тенью, и в коридоре не замечалось даже слабого движения. Только слабо вздрогнуло и застонало стекло, когда ветер, размахнувшись, кулаком-кувалдой шарахнул в переплёты. «Чего же я жду? — спросила себя старуха и поднялась. — В моём доме, кроме меня, живых больше не осталось. Подумать только, ещё каких-то лет шесть назад их было четверо! У меня было три внука и внучка, а сейчас нет никого. Мэзэо, моя надежда, ты был умным и отважным мальчиком, и единственная твоя ошибка в том, что ты погиб молодым. Но могу ли я обвинять тебя в твоём героизме? Мой сильный, храбрый внук, ты никогда не боялся трудностей и знал, что есть истинное благородство. Спасибо тебе, Мэзэо, за твоё благородство, спасибо за твоё бесстрашие. Ты — единственный, кем я могу гордиться. Миюки. Я никогда не возлагала на тебя больших надежд. Лишь немногие женщины клана, такие, как Аматерасу-сама или Наори-сама, сумели встать наравне с мужчинами; тебя я всегда хотела видеть достойной хранительницей очага. Не потому даже, что я считала тебя неспособной… просто я, как куноичи, отлично знаю, как трудно женщине привыкнуть к войнам, потерям и разлукам. Я хотела оградить от боли и безумств шарингана хотя бы тебя: клан можно поддерживать и укреплять изнутри, пусть большинство Учих смеётся над такими предположениями. Да, им это кажется забавным, но Мадара-сама, Изуна-сан, Кагами и прочие не были рождены воинами, и они бежали бы с поля боя, если бы не были воспитаны сильными и уверенными в себе. Неужели же этим занимались отцы? Нет… мужчина не касается детских проблем. Именно мать выслушивает их, мать даёт им советы, мать стоит за плечом каждого Учихи. Я хотела, чтобы Миюки родила и воспитала достойных воинов, обучила их тому, что помогло бы им выжить — но она выбрала путь куноичи, и я, как куноичи и женщина, не могла ей воспрепятствовать. Не сожалеешь ли ты теперь об этом, Миюки? Не хочешь ли повернуть назад? А помнишь, как я сказала тебе: ступив на эту дорогу однажды, ты не получишь права соступить с неё? Ты уже многих лишилась и это больно, но ещё больнее сознавать, что впереди — ещё больше потерь. Тебе придётся плакать, видеть, как близкие умирают за тебя и у тебя на руках, тебе не раз ещё придётся смотреть на трупы товарищей, — но сила, которую обретёт твой шаринган, этого стоит. Иди, Миюки, и будь сильнее, и не предавай клан, как твой глупый старший брат. Новой измены я не потерплю и сама убью того, кто посмеет отречься от нас, пусть даже это будет мой собственный внук или внучка. Тоши… вот кто — вовсе не Учиха. Твоя единственная вина — в том, что ты родился не в том клане. Или это я не смогла воспитать тебя достойно? Я старалась всех троих сделать такими же сильными, гордыми и целеустремлёнными, как их отец и дядя, как их дед, как Мадара-сама, но почему же тогда Мамору ушёл, Тоши остался слепым до конца своих дней, а Мэзэо лежит в могиле? Если бы только ты не был Учихой, Тоши, каким хорошим мальчиком ты был бы! Быть может, ты уже вырос бы в шиноби, союза с которым я желала бы для своей внучки, или в шиноби, которого я хотела бы видеть среди боевых друзей внуков. Но ты Учиха, Тоши, и твой единственный просчёт тебе обернулся слишком большими потерями. Если бы я могла вернуть тебя домой, разве не сделала бы я это? Разве не винила я саму себя не раз в том, что переоценила тебя, что не смогла дать тебе нужные знания и умения? Разве не считала я себя позорно слабой, когда раз за разом просила клан за тебя, просила, как бесправная скотина, и мне отказывали — это мне-то, Ай, старейшине, той, кто видела Сенгоку Джидай и демонов-Сенджу на поле боя; той, кто последней видел Мадару-саму в деревне и сказал ему свои слова на прощание!» Ветер засвистел резче и громче. Он настойчиво колотил здоровенными бесплотными кулаками в дрожащие окна, завывал в дымоходах, гнал по улицам песчаные столбики. Ай сидела на футоне, откинув одеяло, и пустым взглядом скользила по своим ногам. Они совсем ослабли, истончились за несколько прошедших месяцев, и сейчас они напоминали какие-то хлипкие белые прутики, готовые сломаться от щелчка пальцем. «Вот я теперь какая? — с ноткой хмурой самоиронии подумала Ай и завозилась на футоне, пытаясь подняться. Кости скрипели, как старый дуб в бурю, и категорически отказывались подчиняться. Острая боль согревала окоченевшие конечности, прохаживаясь от колена к стопе всякий раз, как Ай пробовала покинуть насиженное место. — Да мне самой стыдно отнести себя к Учихам. Учихе положено умереть на поле боя с оружием в руках, а я… я буду рада, если мне удастся доковылять туда хотя бы к концу сражения! Никогда не думала, что я стану такой жалкой, старой и слабой. Когда Мадара-сама ушёл, я думала, что сумею повести клан вместо него и добиться от Конохи уважения и понимания. — Ай издала сухой внутренний смешок и всё-таки встала, покачиваясь и цепляясь за хрупкую ножку напольной лампы. — Но тут появились кузены Мадары-самы, они сошлись друг с другом в поединке, и сильнейший стал вождём. Я даже на арену не вышла: тогда женщины могли сражаться с Сенджу и прочими, как мужчины, но о месте впереди всего клана они не смели даже мечтать. Мадара-сама ушёл, и мы могли бы последовать за ним — но что мы сделали вместо этого? Вернее, что сделала я? Я не сумела сдвинуть Учих с места, и мы остались в этой деревне, где на нас смотрят. будто на монстров за решёткой, и ежечасно ждут нападения. Я старейшина, но многое ли значит мой старый голос? Я теперь знаю, что всего лишь одна из многих: уж слишком многое я поняла, когда встретилась с Фугаку, Ивао и Кадзуо и ещё раз стала просить за Тоши. Я хотела заключить союз с несколькими амбициозными, подающими надежды маленькими кланами Конохи, но по вине Тоши старейшины Хатаке, согласные сотрудничать с нами, погибли, а Горо так измучены бесконечными внутрисемейными дрязгами, что не хотят слышать, о чём им говорят Учихи. Когда я была молода и здорова, мечтала о величайших свершениях, но что в итоге я смогла? От меня сейчас почти не осталось толку, и всё-таки… всё-таки я знаю, что я ещё могу сделать». Уверенно шагнув вперёд, Ай подцепила с низкого кресла старую накидку, в которую завернулась от головы до колен, и поковыляла прочь из вымершего дома. Дорога, что она избрала, была одной из самых коротких в квартале Учиха, и дорога эта вела к дому главы клана. Пусть время было ещё очень раннее, Ай шла с необоримым достоинством, словно бы знала, что Фугаку и его жена не посмеют закрыть перед ней ворота.

***

— Вы уверены в этом, Ай-сан? — настороженно спросил Фугаку, когда старуха, торжественно присев на выделенный ей татами и отхлебнув чаю, изложила свою просьбу. Встреча состоялась в небольшом квадратном зале, где обычно проводились совещания узкого круга старейшин. Так как солнечный свет с трудом проникал за стены квартала Учиха, здесь, внутри, было ещё достаточно темно, тогда как большая часть Конохи уже была озарена целой тучей светло-жёлтых и розовых бликов. Чтобы разогнать тоскливую тьму, Фугаку приказал жене зажечь по углам помещения несколько светильников: высоких согбенных ламп с громадными абажурами. Микото торопливо обошла комнату, не производя никакого шума, она часто посматривала на мужа и на застывшую напротив него в упрямой позе Ай так, словно хотела бы узнать, какова причина столь раннего визита. В тускло мерцающих тёмных глазах Микото было заметно слабое беспокойство. — Ай-сан… — тихо сказала она, закончив разбираться со светильниками, — могу ли я поинтересоваться, что Вас сюда привело? Когда Ай объясняла причину своего прихода Фугаку, Микото была на кухне: старалась состряпать на скорую руку какое-нибудь угощение для нежданной гостьи. Старуха только повела плечами и величаво фыркнула. — Микото, — не поворачивая головы, мерно проговорил Фугаку, — выйди из комнаты. Женщина вздрогнула, и в её глазах прибавилось подозрительности. Она окинула собравшихся ещё одним долгим, хмурым взором, вздохнула и тихо покинула помещение. Внутри остались только Ай и Фугаку, сидящие на татами друг напротив друга и прожигающие друг в друге дыры острыми напряжёнными взглядами. — Это неблагоразумное решение, я не могу такое одобрить, — сказал Фугаку, сурово отпечатывая каждое слово. — Полагаю, что я могу распоряжаться своим имуществом так, как это угодно мне, — в тон ему процедила Ай. — Вы просите о невозможном. Как велико ни было бы моё уважение к Вам лично, на первом месте стоит благо всего клана. Я не могу позволять себе терять никого: мы и так слишком многих лишились на этой войне. — На первом месте всегда должно стоять благо нового поколения, — процедила Ай, сверкнув выцветшими глазами, — а не таких дряхлых старух, как я. Тем более, что Вы, как Вы сами сказали, Фугаку-доно, не имеете права лишать клан хотя бы одного действующего шиноби. — Я не намерен… — Фугаку-доно, — сухо припечатала старуха, — я не испрашиваю Вашего разрешения, а ставлю Вас и весь клан перед фактом так, как будто бы он уже свершился. Я прошу лишь одного — опытного ирьёнина. Фугаку долго смотрел в жёсткое, застывшее лицо старухи, и молчал. Казалось, будто бы они мысленно сражаются с таким же отчаянием и самозабвенной яростью, как Хаширама и Мадара-сама в Долине Завершения — и Фугаку уступал, не желая признавать это. Наконец, старуха победоносно фыркнула, и он вздохнул, склоняя голову как проигравший. — Вы ведь знаете, что такая сложная операция чревата непредсказуемыми эффектами? — тихо поинтересовался он с почти мёртвой надеждой в голосе. Ай величественно расправила плечи. — Поводов для беспокойства нет, Фугаку-доно. В масштабах клана эффекты, даже если они проявятся, не имеют особенного значения. Фугаку медленно выдохнул, опуская взор, и едва заметно стиснул ткань халата большими пальцами. — Хорошо. Я пришлю к Вам Хоно-сан. Когда Вы будете готовы? — Завтра, — немедленно ответила Ай, — завтра ранним утром, пока многие ещё будут спать. Сегодня мне ещё нужно сделать несколько дел. — Я уважаю Ваше решение… и всё же посоветовал бы Вам подумать ещё раз, — наставительно промолвил Фугаку. — Моё решение принято не под влиянием эмоций, и Вы это неплохо знаете, — отрезала старуха и медленно стала подниматься со своего татами, — я долго думала и взвешивала все плюсы и минусы. Я уже не могу быть полезна как воин, но мой разум пока ещё не помутился, и завтра в полдень он будет работать так же исправно, как и сегодня. Это — наилучший выход из сложившейся ситуации. — Но тогда получается, что миссия, которую мы определили Миюки недавно… — Да, эта миссия теряет своё первостепенное значение, — Ай быстро кивнула. — Конечно, она всё ещё важна, но её выполнение можно перенести и на более беспокойные времена: именно тогда, когда кипят войны и смуты, легче всего удаётся проворачивать тёмные дела. — Вы прекрасно меня поняли, — Фугаку хлопнул ладонями по коленям и тоже стал подниматься. — В таком случае, я прикажу Инаби отправить к Миюки призывных кошек с сообщением. — Поторопитесь, Фугаку-доно, — посоветовала ему старуха, — Миюки могла уже начать действовать.