Ледяная душа

Автор: Susan Stellar, идейный вдохновитель и гамма — Anna-Maria Blanshett Пэйринг и персонажи: Хьюга Иошито/Миюки Учиха, мелькают Ичиро, Кушина, Минато со своей командой и Гай Рейтинг: PG-13 Жанры: только ромааантика, как заказывали) Предупреждения: сопли Размер: вери биг, 21 страница Таймлайн: немного после смерти Котоне Примечание: Обон — традиционный в Японии фестиваль поминовения усопших. Он не имеет статуса государственного праздника, однако отмечается достаточно широко, правда, немного в разное время. Дело в том, что раньше Обон отмечался строго в пятнадцатый день седьмого лунного месяца, и с переходом на григорианский календарь мнения разделились: на севере Канто, например, по-прежнему крепки старые традиции, а вот в Иокогаме усопших поминают пятнадцатого июля. Большая часть Японии, тем не менее, предпочитает даты с 13 по 15 августа. В моём драббле Коноха сечёт в Обоне и тоже его отмечает, причём, как заведено у большинства, в конце августа. Приятного чтения!

Обон

Время обладает удивительным свойством: оно летит неустрашимо, неостановимо и неумолимо, оставляя свои отпечатки на лицах и душах людей. Его невозможно задержать, его не получится обернуть вспять — остаётся только лишь предпринимать бесчисленные попытки удержаться с ним на одной волне, дабы не быть им ненароком обиженным. С момента гибели Котоне прошло уже немало времени. Команда Узумаки, с честью носящая свои генинские звания, победила Тоширо и возвратилась в Коноху. Лето, совсем недавно казавшееся бесконечным, вдруг представилось коротким, точно куцый хвостик щенка тануки*. Конохи, что удобно расположилась под отрогом скалы с высеченными в ней мужественными лицами легендарных Хокаге, уже порой касалось прохладное дыхание ветра, да и солнце не жгло теперь округу, а лишь лениво грело, точно начиная готовиться к уходу на покой. Едва освободившиеся сенсеи в Академии, выпустившие новую партию ниндзя, готовились заступить на свою вахту опять, и к воротам уже начинали стекаться ручейки из будущих учеников, которые заинтересованно осматривали здание и знакомились с одноклассниками. Молодые шиноби тоже в большинстве своём отдыхали. После устранения бездомных ниндзя и победы над Тоширо Коноха успокоилась, и это казалось всем её жителям великим благом. Земледельцы могли спокойно возделывать свои огороды и убирать частями урожай, женщины не толпились теперь у газетной лавочки, с тревогой ожидая увидеть в списке убитых своего близкого, а сидели по домам и занимались хозяйством. Дети гражданских, заливаясь смехом, носились по мирным улицам, старики всё так же бурно обсуждали что-то в раменных, кафе и тенистых уголках деревни, а подрастающее поколение шиноби усердно тренировалось, чтобы стать достойной сменой поколению старшему и сохранить этот мир, растянуть его — желательно бы на целую вечность. Это был один из первых дней начала августа, когда Миюки, проснувшись, покосилась на календарь и поняла, что её грызло в течение всего того времени, что она тренировалась вместе с Обито, бабушкой или же самостоятельно. Приближался чёрный для их семьи, хоть традиционно он и считался фестивальным, день — Обон. Обон, день поминовения усопших… каждый шиноби хоть кого-то в жизни потерял. Хокаге не мог отказаться от такого важного праздника, и поэтому каждый год в середине августа, с тринадцатого по пятнадцатое число, в деревне устраивался масштабный фестиваль. Гражданские, присоединяясь к ниндзя, выходили из своих домов и усердно работали на общих кухнях, выпекая традиционные лепёшки, и конструировали алтари для поминовения. Незадолго до начала празднования полагалось посетить могилы своих родных и близких и прибраться там, а также положить угощение, чтобы душа, спустившаяся ненадолго к живым, не отправлялась в обратный путь усталой и голодной. Бабушка Ай, как ревностная хранительница устоев, прекратила тренировать Миюки, едва календарь показал пятое августа. — У нас остаётся чуть больше недели, — сказала она, когда измученная девочка, прижимая руки к саднящему после долгого использования Катона горлу, шумно упала в траву лицом. — За это время мы должны как следует подготовиться. Твой брат, — она поджала губы, — как всегда, не участвует. У него нашлась очередная миссия — так обычно и происходит, когда я его о чём-либо прошу. Миюки считала, что бабушка Ай не умеет просить и только отдаёт приказы. Тем не менее, она не стала ни соглашаться со старухой, ни защищать брата. Мамору и в самом деле поступал отвратительно: с тех пор, как родители Миюки погибли, он всего лишь один раз принял участие в организации поминок. Как он себя вёл раньше, девочка не могла сказать точно: тогда она была ещё слишком мала и многое забыла, но сейчас ей казалось, что Мамору всегда был таким бесчувственным («и безответственным», как ядовито добавляла возмущённая Ай). Мэзэо и Тоши, в отличие от своего беспутного старшего брата, были дисциплинированными и ответственными мальчиками, а потому взяли на себя готовку, поскольку бабушка немедленно принялась сооружать алтарь. Никого из внуков она к этому делу не подпустила, заявив, что те всё равно ничего не понимают и могут только следить за её действиями, если им и впрямь интересно. Ребята покивали, пуча глаза — и тогда Ай, ловко выцепив Мэзэо за руку, подтащила к себе и посадила на татами рядом. — Как будущий глава семьи, ты должен научиться конструировать наш алтарь, — сказала она наставительным тоном, — у каждого рода даже внутри клана он свой, поэтому ты должен хорошенько запомнить всё, что я тебе сейчас покажу. Без шарингана тебе придётся нелегко, лучше записывай и зарисовывай, потому что в следующем году ты попробуешь возвести алтарь сам. Мэзэо выглядел так, словно готов был вспыхнуть от радости. Он весело закивал, твердя без устали радостным голосом: — Конечно, бабушка Ай! Я уже готов! — А вы чего стоите? — обратившись к Миюки и Тоши, грозно вопросила старуха. — Или вам нечем заняться? Тоши, твоё место сегодня — на кухне. Миюки отправится на кладбище и почтит память наших близких. — Что? — возмутился Тоши, обиженно надув губы. — Но бабушка! Почему это ане-сан пойдёт на кладбище, а я — на кухню? Должно быть наоборот, ведь это она — женщина! Ай строго прищурила глаза, и чёрная, хоть и несколько выцветшая, радужка тут же стала рубиново-красной, а кругом зрачка проступили, свернувшись, три томоэ. Тоши мгновенно перестал спорить и принял несчастный, но на всё согласный вид, и Ай величественным жестом отослала его прочь. Это было традицией, которой Миюки уже давно перестала удивляться. Раньше на кладбище незадолго до Обона приходила не только она, но и Ай, но сейчас Ай была занята тем, что передавала Мэзэо свои знания главы пусть и небольшого, но всё же по-своему известного среди Учих рода, и поэтому Миюки пришлось отправиться в одиночку. Коноха вовсю готовилась к фестивалю. Выходя из кланового квартала, Миюки заметила нескольких женщин с огромными, почти в их рост, мётлами, а неподалёку от цветочного магазинчика Яманак возились, натужно пыхтя, четыре крепких мускулистых мужчины: они ловко и скоро производили фонарики, которые положено было запускать в день проведения фестиваля, а крутившиеся рядом детишки неустанно подкидывали материал и забирали уже готовые фонарики. Среди этих ребят Миюки заметила и Ичиро: сняв футболку и обмотав ту вокруг шеи, он увлечённо копошился в своём фонаре. Очевидно, сейчас Ичиро считал, что он выглядит взрослым, независимым и сильным, но на самом деле он изрядно напоминал храбрящегося мокрого птенца. — О, Учиха! — радостно заорал Ичиро, когда, подняв голову, он выцепил Миюки взглядом. — Здорово, Учиха! Ну что, как дела? Миюки покивала в знак приветствия и того, что она хорошо расслышала слова товарища, а затем, показав большой палец без раздражающего оптимизма Майто Гая, побрела дальше по улице. В этот день все куда-то торопились, спешили и невообразимо громко говорили, а из раскрытых окон многих домов вылетали аппетитные запахи: там вовсю варился в блестящих чанах рис, гудел, накрытый крышками сосудов, суп мисо, и скворчали аппетитные лепёшки. И на кладбище было не менее многолюдно, чем в центре Конохи. Длинными белёсыми рядами тянулись по зелёной от бодро выпячивающейся травы земле могильные плиты с выгравированными на них именами усопших и датами их смерти — и почти у каждого памятника кто-нибудь сидел, или стоял, тихо говоря покойнику что-то. В крайнем правом ряду Миюки заметила вытянувшегося во весь рост Какаши: тот стоял, слегка склонив голову, над траурной плитой, и сверлил плиту ледяным взглядом. Если бы Миюки считала, что Какаши умеет выражать чувства, она сказала бы, будто тот обвиняет в чём-то ушедшего, называет его про себя слабым — это оскорбление у Какаши было универсальным и применялось практически ко всем. Миюки посмотрела в его сторону с несколько мгновений — и прошла дальше, к той плите, которая давно стала ей родной. Ей уже давно не было больно, когда она приходила поговорить со своими родителями, прибрать их могилу и положить угощение незадолго до Обона. Скорее, она даже радовалась: каждая такая встреча означала, что она вновь приближается к духам близких людей и может передать им о себе весточку. В том, что у них всё хорошо, Миюки никогда не сомневалась. Благодаря бабушке Ай, которая посещала кладбище с железной регулярностью, могилы родителей Миюки всегда пребывали в подчёркнуто аккуратном состоянии. Иероглифы имён, выбитые посредине плиты, всегда блестели, и на белом камне не было заметно ни единого пятнышка. Ай часто оставляла перед могилами цветы и курила фимиам, ведя с усопшими долгие и содержательные разговоры. Таким же вниманием она одаривала и плиты, под которыми спали вечным сном родители Мамору, Тоши и Мэзэо, поэтому Миюки не нужно было много трудиться, чтобы привести могилу в порядок. Она тихо опустилась на колени, вынимая из корзинки, которую захватила с собой, букет цветов, и прошептала: — Я пришла. Бабушка велела мне прийти сюда и положить угощение, которое она вчера приготовила, а ещё убрать у вас здесь. Знаете… столько всего произошло за последнее время, — она неловко приняла сидячее положение и улыбнулась, — я стала генином, и мне даже довелось выполнить несколько опасных миссий… я… я не смогла проявить себя хорошо, правда, — девочка горько покачала головой, — но я буду очень стараться, чтобы больше по моей вине никто не погибал. Мэзэо и Тоши прилежно учатся, и с бабушкой Ай всё тоже хорошо, а Мамору… не обижайтесь на него, пожалуйста. Я знаю, что он обязательно вас навестил бы, если бы смог, но ему доверяет сам Хокаге и поручает охранять деревню, вот Мамору и не может прийти. — Она положила лепёшку на белую плиту и глубоко вздохнула. — У нас всё хорошо и мы со всем справляемся, поэтому вы не должны волноваться. Вот, надеюсь, вам понравится угощение: его ещё бабушка испекла. Я не знаю, какими получатся лепёшки у Тоши, поэтому сначала попробую их сама. Примяв подошвами сандалий траву, Миюки встала и выпрямилась во весь рост. С его высоты белые плиты, под которыми спали, как и многие герои прошедшей войны, её покойные близкие, казались совсем беззащитными и маленькими. Пусть люди, ушедшие в эту землю, давно были мертвы, они всё ещё нуждались в заботе своих выживших родственников, и Миюки знала, что не имеет права их разочаровывать. Развернувшись, она ещё раз скользнула по молчащему кладбищу взором. Где-то там, справа, Ито Горо со своим младшим братом курили перед могилой фимиам, Какаши всё ещё обвиняюще смотрел на лежащую у его ног могильную плиту. Миюки уже готова была покинуть кладбище, но фигурка, неожиданно распрямившаяся в самом конце земельного квадрата, там, где были захоронены последние жертвы, привлекла её внимание. «Иошито?» — спросила она себя, сама в это не веря. Хьюга аккуратно уложил небольшой букет рядом с могильной плитой и двинулся прочь. В том, что это был он, у Миюки не оставалось никаких сомнений: она хорошо знала его походку и фигуру. «Кого Иошито мог похоронить на этом кладбище? — удивлённо спросила она себя. — Обычно Хьюги проводят погребальные обряды на территории своего клана, и только в редких случаях, как и мы, Учихи, хоронят родственников с другими жителями деревни». Она могла сказать, что хочет протянуть руку и окликнуть Иошито, остановить его — но почему-то не находила сил признаться в этом даже себе. Внутри неё жило убеждение: сейчас Иошито лучше не трогать. «Оклемается, — малодушно успокоила она себя словами Ичиро, — в конце концов, он ведь разговаривал со мной на прошлой миссии и даже меня спас».

***

В течение всего дня Миюки не могла избавиться от назойливого вопроса: к кому же всё-таки приходил Хьюга? — Понятия не имею, — сокрушённо выдохнула Кушина-сенсей, которая, как Миюки заметила, ходила возлагать ритуальное угощение на могилу жены Шодай, Узумаки Мито. — Ты ведь знаешь, какой Иошито скрытный, даттебане… ну вот, — Кушина огорчённо покачала головой, — опять я сказала это глупое слово! — Спроси чего полегче, а, — Ичиро и вовсе не собирался помогать сокоманднице. — Как будто я специалист по Хьюгам! Да и вообще, если тебе так интересно, чего к нему сразу и не пошла? Миюки промолчала и спешно отошла. Она боялась признаться, что ей стыдно и страшно общаться с Иошито. Домой она вернулась с пустыми руками и полной догадок головой. Внутри дома старой Ай всё кипело, казалось, будто бы на кухне и вовсе воюют. Как оказалось, царящей суматохе имелось объяснение, которое Миюки услышала, едва переступив порог. — Если бы я только знала, я не подпустила бы тебя к своему очагу! — буйствовала бабушка Ай. — И ты собрался вот этим почтить души усопших? — Бабушка, я… — глухо и жалко попытался оправдаться распекаемый Тоши. — Убирайся прочь! — громыхнула старуха, и сёдзи незамедлительно распахнулись с испуганным полустоном. Ярко-красный и растрёпанный, Тоши выскочил из комнаты, прижимая к себе пустую кастрюлю. — Сестрица, — взглянув на Миюки безумными глазами, шепнул Тоши, — не суйся туда ни за какие коврижки! Бабушка тебя убьёт! Но было уже поздно: из просторной кухни слышался металлический злой голос старухи Ай: — Миюки, нам как раз не хватает свободных рук. Иди сюда. Тоши аккуратно подкрался к девочке и хлопнул её по плечу: — Надеюсь, что ты выживешь, — прошептал он страшным голосом. Миюки, осторожно вступая в тёплое помещение, совсем не ожидала увидеть там хоть одну душу, кроме старухи, однако оказалось, что в комнате также находились бледные, тихие и съёжившиеся Обито и Рин. Они аккуратно помешивали суп каждый в своём котелке и периодически косились на Ай с благоговейным ужасом. Если появление здесь Обито было вполне объяснимо: он ничего не знал о своих корнях и не мог поминать души усопших, как все, а потому часто привлекался для помощи соклановцам, — то Рин выглядела тут совершенно неуместно. — Э-э… — замялась Миюки. — На, — бабушка тут же всунула ей в руки плошку риса. — Твоя задача — создать как минимум десять съедобных онигири, пока я буду следить, чтобы твои братья не наделали глупостей. Заметь, что времени у тебя не так уж и много, — и с этими пугающими словами Ай неслышно выплыла из кухни. Миюки аккуратно уселась справа от Рин и, беспокойно взглянув на дверь, которую бабушка оставила приоткрытой, принялась за работу. Хотя любопытство звенело у неё в крови, ровно две минуты она молчала и усердно трудилась — а затем, не вытерпев, заговорила с друзьями. — Я рада, конечно, что вы нам помогаете, но я не могу взять в толк, почему… — Почему я здесь? — уточнила Рин, и Миюки усиленно закивала. — Понимаешь ли, дело в том, что у меня, как и у Обито, нет корней. Мои мама и папа — оба сироты из граничащего с Суной маленького сельца: его уже много лет не существует. Когда это село было уничтожено войной, мама и папа пришли сюда, и им тут так понравилось, что они не стали идти дальше. Потом родилась я и пошла в Академию. Мы помогаем тем жителям деревни, которые не могут сами управиться с поминальными обрядами, но своего алтаря и могил у нас по-прежнему нет. — Разве можно ухаживать за чужими могилами? — от изумления Миюки едва не выронила чашку. — Я слышала только о помощи на кухне… — Можно, — Рин поглядела на неё слегка удивлённо. — Ведь ты сама знаешь: часто у одной семьи оказывается слишком много хлопот. Особенно шиноби… ведь их так много погибает. Миюки не слушала дальнейших объяснений: всё для неё словно заволоклось туманом, и лишь одно осталось непререкаемо ясным. — Слушайте, — пробормотала она, — если я попробую помочь Иошито с поминовением… он не обидится? Обито и Рин широко раскрыли глаза и обменялись быстрыми взглядами. Обито давно уже не помешивал свой суп, на поверхности которого начинали проступать мелкие дрожащие пузырьки. — Я бы всё-таки не стал, — пробубнил он и спрятал взор на дне своего котелка. — Да, — кивнула Рин с виноватым видом, — я тоже… Миюки переполняла суицидальная решимость. — А я всё-таки попробую, — с мрачным видом объявила она и взялась за готовку.

***

Загруженная домашними обязанностями по подготовке к Обону, Миюки, тем не менее, так и не сумела всерьёз взяться за выслеживание Иошито. В те редкие моменты, когда ей удавалось вырваться из кланового квартала, она старательно искала Хьюгу, но тот всё не появлялся в её поле зрения, будто бы он тоже сбежал из деревни, как и Мамору. Миюки утешала себя предположениями: Хьюги, как и Учихи, были большим кланом с богатой историей, и наверняка все они должны были принять участие в традиционном поминовении усопших. Хотя догадки Миюки и были близки к правде, долгожданная встреча, к которой она готовилась не хуже, чем к фестивалю, всё же состоялась, когда девочка уже почти прекратила надеяться: у корней самого почитаемого в Конохе дерева. Был ровно полдень, когда Миюки с безумными глазами и фонарём в руках, прокладывая себе дорогу сквозь шумную конохскую толпу, заметила впереди себя знакомого человека с таким же фонариком. — Иошито! На её призыв Хьюга не отреагировал — как будто и не услышал. Между ним и Миюки втёрлись, радостно шумя, две болтливые старушки из клана Яманака, и Миюки ненадолго потеряла Иошито из виду. «Он ведь сейчас уйдёт!» Обожжённая этой мыслью, она кинулась сквозь людское скопление, стараясь вежливо огибать всех мешающих, но временами и отталкивая их с дороги. — Иошито! Знакомая спина в бледно-серой куртке вздрогнула, и Хьюга обернулся. Его взгляд, обычно невыразительный, сейчас явно был холоден. — Ты, — хмуро обронил он. — Ну что? Нам дали новую миссию? Миюки отрицательно покачала головой и удобно перехватила фонарик, что выскальзывал из вспотевших рук. — Тогда зачем ты пришла? — в голосе Иошито не было ни нотки дружелюбия. — Я… — Миюки постаралась придать лицу максимально открытое выражение, — я хотела поговорить с тобой. — Я занят, — тут же сообщил ей Хьюга. — Я должен идти. — Стой! — Миюки ухватила его за рукав мягкой куртки прежде, чем он успел обратить к ней спину, и резко рванула на себя. В светлых глазах Иошито промелькнуло изумление. — Слушай… я знаю, что бессмысленно извиняться перед тобой, что я причинила тебе боль в этом случае… но постарайся, пожалуйста, хотя бы попробуй услышать меня. Я всегда буду винить исключительно себя в смерти Котоне, я буду тренироваться изо всех сил, чтобы подобное никогда больше не случилось… но прошлое не поменять. Шиноби, живущий призраками, быстро теряет навыки и погибает… Хьюга слушал её, не перебивая, его лицо оставалось бесчувственным. — Я не хочу твоей смерти, — ободрённая этим молчанием, Миюки осмелела и опустила ладонь ниже. Её пальцы коснулись ладони Хьюги: та была холодной и как будто каменной. — Я не хочу смерти вообще никого из своих друзей и соотечественников. Знаю, ты не очень хорошо относишься ко мне, у тебя нет причины считать меня даже приятелем… но, пожалуйста, Иошито… Иошито, не унывай! Если есть что-то такое, что я могу для тебя сделать… Хьюга медленно моргнул, фонарик в его руках дрогнул. — Ты мне ничего не должна, — сказал он и, развернувшись, пошёл прочь. Миюки растерянно смотрела в его спину, на которой распластался клановый герб Хьюга. «Что я сделала не так?» — обиженно спросила она себя. Ждать ответа, видимо, не имело смысла.

***

Несколько дней суматошной подготовки пролетело быстрее мгновения. Тринадцатого августа исходящего года, стоило часам отбить шесть, как Обон официально начался. Ещё задолго до этого традиционные поминки были проведены в клане Учиха. Утром Фугаку-доно собрал всех соклановцев в своём величественном доме, и Учихи вместе воззвали к памяти достойнейших. Помянуты были загадочный Индра-доно, о котором не было известно ничего помимо того, что он дал начало всему клану; храбрый и честный Кагами-сан, Аматерасу-сама, развившая и углубившая знания Учих в ниндзюцу и погибшая в Первой Мировой, Таджима-сан, великий воин эпоху Сенгоку Джидай и отец Мадары-самы, который, к вящей радости Ай, тоже не был забыт. Ритуальное кушанье было возложено у общекланового алтаря, все взрослые Учихи, собравшись кругом, торжественно возгласили: — Мы блюдём нашу честь. Мы бережём наш клан! Миюки в глубоких сомнениях глядела на алтарь — высокое металлическое сооружение на тонкой чёрной ножке. Широкий в своей передней части, куда можно было ставить угощение и возлагать цветы, он занимал большую часть помещения и в высоту лишь совсем немного не доставал до потолка. Казалось, что в создании алтаря — этого монументального памятника не забытым героям — принимали участие все Учихи, хотя, конечно, это было не так. Традиционную клятву приносили все, но сооружением места поклонения занимались только Фугаку-доно с женой Микото — это были их право и обязанность как людей, стоящих во главе клана. Громадное чёрное страшилище, похожее на одинокое пугало, с отстранённым величием приняло дары, и Учихи устремились прочь — на вольные и спокойные коноховские земли. До начала Обона в Конохе, что жила за стенами, оставалось ровно два часа. Домохозяйки Учиха взяли своих детей на руки, резкими выкриками загнали подростков внутрь домов. К началу общего праздника в квартале чаще всего уже давно танцевали ритуальные танцы гибкие куноичи и бродили раскрашенные и разряженные до неузнаваемости ниндзя. Между Конохой и Учихами словно шло соревнование, кто начнёт и закончит праздник раньше, и Учихи ценой немыслимых усилий всегда лидировали. Однажды, когда немало уставший от таких выходок нидайме-сама приказал закрыть фестиваль в полночь третьего дня проведения, проведавшие об этом хитром плане Учиха исхитрились и запустили свои фонарики в одиннадцать часов и пятьдесят две минуты вечера. Подобные действия были расценены советом старейшин Конохи как вопиюще неуважительные в отношении старинных устоев и традиций, и Учихам было строго воспрещено расходиться с общего праздника раньше полуночи. Тем не менее, все основные мероприятия в клановом квартале по-прежнему проводились форсированно, а правящая верхушка деревни, хотя знала об этом, не предпринимала ничего: пока Учихи сидели у себя в квартале, над ними никто, кроме Фугаку-доно, не был властен. Сгущались тени, в тяжелом, низко висящем небе зажигались остроугольные звёзды. Они были всяких оттенков: и светло-жёлтые, и и нежно-кремовые, и золотистые, и бледно-голубые, и даже перламутровые — и их тусклое сияние равномерно распределялось между скучивающимися вечерними тучками. Мягкая поступь первого дня Обона чувствовалась в воздухе, рассыпалась неслышными шагами отдельных людей и объединялась шагами колонн празднующих. Размеренно напевали цимбалы, погромыхивали маленькие барабаны, звенели таинственные сямисены и протяжные ноты выдували короткие флейты. Обон крался вдоль крылечек покинутых домов, любопытными глазами гуляк заглядывал в окна. Шуршали, задеваемые руками и головами, распушенные концы сверкающих гирлянд, — миллиарды светлых искорок разбегались по округе, смешивались с агрессивным пламенем ярко пылающих факелов. В воздухе витали, сталкиваясь и смешиваясь, запахи отчищенного металла, новых костюмов, сгоревшего дерева, бумаги, краски и разнообразнейших духов. Обон близился, сверкал причудливыми масками, выбеленными лицами и вычурными просторными нарядами. Миюки чувствовала, что теряется в причудливом смешенье красок, улыбок и радостного, чуть приглушённого гомона. Она не любила Обон за его броские условности, а в особенности — за жуткое торжественное кимоно, в которое её каждый год едва ли не силком запихивала бабушка Ай. Бабушка заставляла Миюки одеваться в тяжёлые торжественные наряды всякий раз, как Коноху потрясали громкие события. Таких в деревне случалось немало, но далеко не на все Учиха реагировали. Один из самых сильных кланов Конохи был также одним из самых закрытых — если Учихи не желали принимать участие в каком-либо аспекте деревенской жизни, их невозможно было заставить. Нельзя было также увидеть улыбающегося Учиху: Учихи, если и бывали счастливы, так смущались, что принимали как можно более неприступный и злой вид: именно об этом Ичиро не уставал говорить, посмеиваясь: — К твоим родичам на праздниках лучше не подходить, женщина: вот он стоит, супится, и ты не знаешь, то ли он всех в объятиях задушить хочет, то ли просто задушить и кишки на катану намотать. Среди шумного, разудалого скопления ликующего народа Учихи всегда выделялись, вызывая стойкую ассоциацию с мрачным красно-чёрным пятном, и их легко было выделить из толпы: кругом них не водили хороводы, рядом с ними не смеялись, их даже огибали стороной, утишая голос и ускоряя шаг. Дети Учиха, однако, такими не были. Строгие отцы и забитые матери не отпускали смешливых, улыбчивых черноволосых ребят далеко, но те не становились замкнутыми или злыми. Встречаясь своим взором с взорами этих малышей, завернутых в парадные одежды так, что они напоминали коробки, Миюки улыбалась, подмигивала и неловко махала рукой. Свободным движениям её препятствовали неудобные и широкие рукава кимоно с множеством накладок и забавных ленточек. Учихи скучивались у выхода из квартала, и стражники терпеливо сортировали соклановцев, выстраивая их в колонну по двое, а то и по трое по росту, точно бы Учихам предстояло отправиться в укрытие или же, напротив, в ожесточённый бой. Над головами у многих из ждущих рассыпались разноцветные искры: это высоко в чернеющем небе взрывались россыпи фестивальных огоньков. — Не выбивайтесь из строя! — строго воскликнула бабушка Ай, прежде чем, покинув внуков, присоединиться к старейшине Ивао. Уважаемые люди клана пользовались множеством особых привилегий: например, они входили и выходили первыми, им кланялись ниже, чем прочим людям того же возраста, но иного положения. Миюки, Мэзэо и Тоши строго воспрещалось сопровождать бабушку Ай на торжественных мероприятиях, в особенности на тех, где присутствовали жители Конохи. Инаби, который стоял рядом с ребятами в ждущей колонне, упорно добивался такой привилегии вот уже два года, но Ивао-доно оставался непреклонен и ничем не выделял племянника из толпы других молодых и амбициозных Учих. — Как думаешь, нам тут долго придётся стоять? — философским тоном поинтересовался у сестры Мэзэо. — Привратники так стараются, — задумчиво ответила Миюки. — Я прежде за ними подобного усердия не замечала… Такое чувство, будто они стремятся поскорее выкинуть нас всех в Коноху. Вытянув шею, Мэзэо внимательно осмотрелся и фыркнул. — Ну да, сегодня же первый день фестиваля. Все столы накрыты: подходи да ешь. Ещё и Маки там на посту, а я издалека вижу, что у неё глаза голодные. — Да, такояки, — зачастил Тоши, втёршись между братом и сестрой с горящими голодными глазами. — И данго, и онигири, и сладкие соки, и конфеты… Мэзэо, не глядя, отвесил брату лёгкий подзатыльник, и Тоши, замерев, примолк. Одной рукой он обиженно потирал голову. Очередь у ворот редела, сокращаясь, и вот уже совсем скоро Миюки сумела различить среди одинаковых чёрных макушек ждущих Учих встрепанного Обито. Как полагалось в мирный праздничный день, он снял повязку шиноби, но не очки: их узнаваемые угловатые очертания сразу бросались в глаза. Рядом с Обито был Инаби, на чьих плечах восседал, заинтересованно оглядываясь с простодушным детским любопытством, радостный Шисуи. — А мы вас как раз везде высматриваем, — весело зачастил Обито, едва Миюки с братьями приблизились к нему. — Такое чувство, будто вечность ждём, — он сердито покосился на взрывающиеся далеко впереди яркие огоньки. Инаби скрестил на груди руки и только и заявил с чувством неугасимой учиховской гордости: — Подождём столько, сколько потребуется. Нечего давать Конохе повод думать, будто мы примчимся, как только ей это будет нужно. Обито, Миюки и Тоши чуть слышно вздохнули, обмениваясь понимающими взглядами. Судя по поселившемуся в чёрных злых глазах Инаби жёсткому блеску, он нацелился произнести длинную и страстную речь. Над головами ребят проплыли, приветливо моргая, красно-жёлтые фонарики. Плотными гроздьями причудливые светильники лепились друг к другу, и казалось, будто они сливаются в одно существо: помесь змеи и дракона. По улицам разносилась колдовская музыка. Плыли, мелко перебирая крохотными ступнями, девушки с цимбалами. Красавицы позвякивали многочисленными бубенчиками на своих ручных и ножных браслетах и умело драпировались в летящие яркие ткани так, что чудилось, будто мимо только что прошелестели невесомые загадочные богини. У Миюки в голове повис густой туман. — Вот это да, — Обито восторженно хлопал глазами. — Вот так ничего себе… У Инаби, Тоши и Шисуи были такие же бессмысленные круглые глаза. Тяжёлый вечерний воздух постепенно пропитывался ароматами традиционных кушаний. Из-за фонарей, разорвав плотную границу тьмы и света, выныривали всё новые и новые фигуры празднующих. Светлые маски, прикрывавшие их лица, казалось, сияли в неверном свете уличных огней. — Миюки-чан! «Ну вот…» — только и успела подумать девочка. Простоту и загадочность момента в два счёта удалось разрушить одному-единственному громкому выкрику, что раздался из бредущей мимо в полутанце толпы. Инаби повернулся и посмотрел на Миюки с отголоском сочувственного понимания. — Аоки? — без особенного интереса спросил он. — Аоки, — мрачно подтвердила Миюки. И это действительно оказался Джуничи. Как всегда, он выглядел так, словно по пути успел сразиться с сильным соперником и пару раз упасть; как всегда, он широко, безвинно улыбался и неуклюже пытался избежать столкновения со встречными прохожими, но лишь врезался в других людей, которых даже не замечал, и долго кивал им и кланялся, извиняясь. У Джуничи, оказалось, были деньги на покупку карнавального костюма (в прошлом году он явился праздновать, не переодевшись из привычной формы шиноби даже в гражданское платье), он смог приобрести маску, которая теперь висела, приспущенная, у него на шее и упиралась в затылок. — Миюки-чан, — радостно заключил Джуничи и бесцеремонно пожал Миюки руку, которую та не протягивала. — Нашёл-таки. Послушай, я хотел тебя спросить: я тут твоего старшего брата везде искал… «Ну вот, — про себя отметила Миюки с усталым разочарованием, — снова он видит только Мамору вместо меня. Всегда он так…» — Мамору на миссии, — отрубила девочка. — И я думала, что уж ты об этом точно знаешь… Джуничи медленно выпустил руку Миюки, и уголки его радостно улыбающихся губ тут же поползли книзу. — Нет, — помотав головой, пробормотал Джуничи, — он мне ничего не рассказывал. Я думал, что мы вместе сможем… — Не сможете, — тут же отрезала Миюки. — Нии-сана не имеет смысла ждать ещё как минимум неделю. Теперь Джуничи поник совсем, и даже его улыбка совсем стёрлась с посеревшего лица. — Ладно, — он отступил от Миюки ещё на шаг и поднял руки кверху, — ладно, я понял. Ну, я пошёл. Ты пове… то есть, не переживай так из-за этого, Миюки-чан. Долг шиноби остаётся долгом даже тогда, когда положено зачехлять оружие. Обито медленно моргнул и, ткнув Миюки в бок, слишком громко спросил: — Это точно он сейчас сказал? Инаби, наверное, в одно мгновение овладел умением убивать взглядом: обратив вздрогнувшего Обито в ничто за секунду, он подвинулся к Джуничи и напыщенно заявил: — Настоящий шиноби никогда не зачехляет оружие, иначе он гибнет! — Не спорю, — тотчас согласился Джуничи, — хотя иногда я и думаю, что все войны в нашем мире случаются именно из-за того, что люди постоянно держат оружие на виду. — Это необходимо, — процедил Инаби, сердито сверкнув глазами, — чтобы жить в мире. А ты просто идиот, раз этого до сих пор не понял. — Я, когда был твоего возраста, тоже так, как ты сейчас, думал, — упрямо твердил своё Джуничи. — А теперь вижу я больше, чем тогда, вот и считаю уже по-иному. И я не думаю, что сейчас я ошибаюсь. Инаби обмерил Джуничи уничтожающим взглядом — тем самым, которым он чуть ранее испепелил Обито, — ещё раз. В течение нескольких мгновений он словно бы пытался прожечь в собеседнике сквозную дыру с обугленными краями, а Джуничи спокойно стоял на прежнем месте и не только не думал менять точку зрения и сбегать подальше, но и даже очевидно не понимал, почему Инаби сердится. — Пойдём, — наконец, процедил Инаби и развернулся, зло дёргая плечами. — Не имеет смысла тратить на него своё время. Сгрудившиеся на входе в деревенскую черту Учихи продолжили своё шествие и проникли, наконец, на шумные улицы Конохи. В разноцветном сиянии множества расплывчатых огоньков, в переплетеньях тени и света даже самые привычные предметы становились неузнаваемыми. Миюки пришлось трижды потрясти головой и всмотреться внимательнее, чтобы признать в кособоком дереве со зловеще раскинутыми ветвями своё родное и любимое дерево-домик, а в чудном приземистом старичке с горбом, который так и льнул к каменным бордюрам — скамейку учителя Кушины. Миюки не раз заставала сенсея там в компании Минато. — Ане-чан! — Тоши взбудораженно задышал, дёргая сестру за рукав. — Ане-чан, смотри! — Ну да, — протянула Миюки по слогам, — огни, я знаю. Они уже загораются. И Миюки, и Тоши, разумеется, не впервые видели, как люди разводят огонь перед своими жилищами, но это зрелище продолжало оставаться для них завораживающим. Вдоль широкой улочки, по которой они шли, вдоль обеих сторон, медленно, друг за другом, появлялись жёлтые шарики. Шарики были разных размеров, они не имели постоянной конфигурации и, подрагивая, часто сжимались, а потом снова расправлялись в потоке жёлтых лучей. — Совсем как глаза чьи-то моргают, — шёпотом уверенного в себе пророка возвестил Шисуи, и ребята его почему-то очень хорошо услышали, хотя кругом них не утихала шумная возня празднующих. Инаби нащупал у себя на голове шляпу из жёсткой соломы и стащил ту, задумчиво прищуриваясь. — А ведь и вправду, — сказал он и сложил у груди ладони, — сегодня духи предков возвращаются домой. Давайте же помолимся, чтобы они смогли отыскать дорогу и вернуться обратно без приключений. Миюки, Шисуи, Мэзэо и Тоши притихли, соединяя в молитвенном жесте руки и возводя взгляды к серьёзному, непостижимому, как и всегда, сиреневому небу. Глубокую высь то там, то здесь подсвечивали ярко-рыжие подпалины.

***

Обон — святая для любого жителя Конохи дата. Шумная и многолюдная, в трёхдневный праздник фестиваля вся деревня становится ещё теснее, словно бы души умерших, вернувшись, занимают свободное пространство. Когда проводится Обон, деревня Листа шире распахивает свои гостеприимные ворота, привечая всех путников и любопытных. Не впустить к себе в дом усталого путника — грех для жителя Конохи; не сделать это в фестивальный день — грех куда более серьёзный. Помня об этом, господин и госпожа Яманака законопослушно позволяют Джуничи переступить свой порог и вместе с ним долго смотрят на фото погибшей Азуми, беседуют с ней, будто она их в самом деле слышит и понимает. Они не слишком рады своему гостю, но и не прогоняют его вовсе не потому, что не могут пойти против традиций. — Звёздная ночь сегодня, Яманака-сан, — задумчиво говорит Джуничи, поднимая выше растрёпанную голову. На тяжёлом и низком небесном полотнище, раскатанном поверху, точно свиток энтузиаста-художника, бледнеют мелкие серебристые точки. — Как и всегда в это время, — отвечает Яманака-сан и кладёт руку на плечо жены. — Обещали звездопад. Госпожа Яманака звучно выдыхает, и её глаза заполняются мелкими серебристыми бликами — отражениями небесных светил. — Она вернётся сегодня, — рвущийся голос её по-девичьи тонок и полон веры. И Джуничи отвечает, хотя в этом, кажется, нет смысла: — Обязательно… Так для него проходит первый день Обона.

***

Тоши радостно притоптывал, подпрыгивал и хлопал в ладоши, рядом вертелся неугомонный Шисуи. Шёл второй день фестиваля. Миюки давно потеряла надежду найти не только неуловимого Хьюгу, но хоть кого-нибудь из своей команды. Впрочем, в безумной коноховской сутолоке масок, где все лица походили друг на друга и были одинаково неузнаваемы, едва ли получилось бы заметить даже хорошо знакомого человека. «Он не мог уйти из деревни, — утешала себя Миюки, — значит, он где-то тут и тоже празднует, но я не вижу его. Неважно… мне стоит лишь немного поискать, и я его обязательно встречу!» Звонко стучали по мостовым толстые подошвы подбитых железом гигантских башмаков. Коноха праздновала вот уже второй день. Деловитые молодые ниндзя, приняв поручение от Хокаге, вовсю мели улицы, скребли их и чистили, безжалостно сгребая в общую похоронную кучу сухие листья, и обрывки лент, и фрагменты вянущих цветочных венков, и бумажные обрывки, что остались от изготовления огромных фонариков, и сор, и всегдашнюю дорожную пыль. Во главе «уборочного батальона» Миюки с немалым удивлением увидела Гая. Он широко шагал впереди небольшой группки юных низкоранговых шиноби и старательно орудовал метлой, как оружием, пуская пылевые волны в лица товарищам. — Ну же! — задорно вопил Гай. — Почему вы такие медлительные? Разбудите же в себе силу Юности, наконец! Куренай, Асума и Анко, которым не повезло оказаться под началом у такого строгого командира, еле плелись по улице, поочерёдно закатывая глаза и вздыхая. «Может»… — озарённая суицидальным вдохновением, Миюки неловко шагнула к Гаю. — Миюки, — зашипел Инаби, — ты что удумала? — Сестрица, — мрачно процедил Мэзэо, — если ты свяжешься с Гаем, он до следующего Обона от тебя не отстанет. — В самом деле, ане-сан, — вздохнул Тоши, — Гай немного… — Я это знаю, причём не хуже вас троих, — рассеянно промолвила Миюки и сделала шаг вперёд. Глаза у неё были пустые, стеклянные. Как зачарованная, она приблизилась к своей погибели почти вплотную, никак не реагируя на сигналы бедствия, которые ей активно подавали и спутники Гая, и оставшиеся позади мальчики, и произнесла: — Ну, здравствуй! Что это ты убираешь улицы, разве больше, кроме вас, добровольцев не нашлось, а, Гай? — Миюки! — Гай бодро усмехнулся, забрасывая метлу к себе на плечо (шедший позади Асума едва успел увернуться и упал, утеряв равновесие). — Рад встрече! Как твои… — Нет, подожди, сначала ответь на мой вопрос, — мягко остановила его Миюки. Гай несколько сник и без особой охоты сознался: — Хокаге-сама велел нам заняться чем-нибудь энергозатратным. Куренай, Асума, Анко и Эбису, который искусно прятался у Анко за плечом, хором сказали: — Нет, это он тебе велел! — В общем, — проигнорировав возмущение товарищей, промолвил Гай, — нам надо было немного почистить Коноху: ну, улицы там подмести, колодцы привести в порядок… Плотно прилегавший к камням мостовой канализационный люк дёрнулся, приподнимаясь, и из него высунулась растрёпанная голова жутко злого мальчишки. Это был грязный, взъерошенный и неприлично воняющий Генма в повязке, съехавшей на один глаз и запятнанной чем-то очень нехорошим. — Канализации не забудь! — яростно посоветовал он Гаю. Казалось, что от Генмы можно прикуривать сигареты: от ярости он едва ли не дымился. Гай удивлённо поглядел на Генму, почесал в затылке и спокойно сообщил: — Зачем мне о них говорить, ведь ты туда полез! — Что?! — ресницы Генмы трепетали, а его губы бешено кривились. — Я туда пошёл потому, что меня заставили! Я всю канализационную систему исползал на брюхе, чтобы ты знал! Накрылся праздник! — Именно, — с умным видом поправив очки, заворчал Эбису, — а я так хотел посмотреть на дев… — он тут же нервно царапнул кончик носа и прострекотал: — На праздник, то есть! Обон, все дела, такое только раз в году бывает… и девушки… девушки-и-и… Куренай расчётливо стукнула Эбису по макушке, и тот картинно закатил глаза, издав слабый стон. — Серьёзно? Разве ты не услышала, что я и так страдал достаточно?.. — Всю деревню вычистили, в каждый угол заглянули, — пожаловалась Анко, — но тут стало грязно, не успели мы уйти. По-моему, сандайме над нами просто издевается. — Да, иначе быть не может, — вздохнул Асума. — Даже Хьюга это подтвердил, — добавила Куренай и бросила на Миюки многозначительный взгляд. Миюки среагировала моментально: её глаза осветились, она вздрогнула в предвкушении чего-то важного, безумно интересного — и вместе с тем страшного. — Эй, подождите, — Миюки вскинула руку, — вы какого Хьюгу… Бесполезно! Команда Чоузы и Анко, Асума и Куренай были настолько заняты выяснением отношений, что не обращали внимания больше ни на кого, кроме объекта всеобщей ненависти — жалко ухмыляющегося Гая. Куренай сверкала глазами, Анко изображала мельницу, размахивая руками, Асума пыхтел, Генма раздевался, чтобы вылезти на поверхность, а Гай стоял в кругу шумных товарищей, будто жертвенная овца, невинно поигрывал бровями и пристыженно молчал. Даже Эбису отвлёкся от изучения соблазнительных женских шей, почти не прикрытых от взоров всяких извращенцев, и тоже стал теснить Гая к тому самому люку, откуда едва вылез голый по пояс и чертовски злой Генма. — Я три года ждала, — шипела Анко, хрустя пальцами, — три грёбаных года… — Я воняю хуже куриного дерьма! — возмущался Генма. — Я мог бы заняться чем-то действительно полезным, — с горечью заметил Асума. — Да! — яростно поддакнул Эбису и снова поправил очки, отворачиваясь от симпатичной прохожей с бидонами. — Полезным! — Ты ещё нас идиотами выставил перед Кохэку и Иошито! — добавила Куренай звенящим от негодования голосом. Миюки героически попыталась вмешаться ещё раз: — Извините, но если вы видели Иошито, то где тогда… Это не имело смысла. Шумная компания дружно наступала на одинокого и растерянного Гая, и у Миюки никак не получалось втереться между плотно прижавшимися друг к другу ребятами. Гай, заметно потерявший во внушительности и даже побледневший, пятился к предательски развёрстому тёмному люку, сжимал кулаки и не переставал спрашивать: — Эй, ребята, ну вы чего? Ничего страшного ведь не случилось, правда? В глазах обступивших его товарищей плясало адское пламя. — Ну конечно, — прошипел Эбису, — ничего страшного… — Любая миссия полезна и важна, — мудро изрёк Гай, опасно балансирующий в шаге от чёрной дурнопахнущей пропасти, и важно поднял большой палец, — знаете, почему? Потому что все они учат нас новому, поддерживают в нас огонь Силы Юности и приносят пользу деревне! Между прочим, Горо и Хьюга всё то же самое нам сказали… Эбису мрачно уставился в спину Генмы: тот неуклюже проталкивал голову в ворот майки и устало пыхтел. — Да они просто над тобой смеялись, чурбан ты зелёный… Миюки в третий раз попыталась вклиниться в недобрую беседу. — У Кохэку и Иошито нет чувства юмора, — сказала она. — И кстати, об Иошито вы не знаете, случайно… Тоши обречённо вздохнул и провёл по лбу ладонью. — Она одна не понимает, что это бесполезно? — вполголоса спросил он у Инаби. Тот лишь вздохнул и развёл руками, Мэзэо поспешил скопировать непроницаемое выражение лица старшего товарища и сделал усталый жест тоже. Маленький Шисуи с интересом следил за потасовкой, и его рот был слегка приоткрыт, а большие чёрные глаза весело сверкали. — По-моему, это был тупой вопрос, — слегка пожурил брата Мэзэо. — По-моему, — вынес свой вердикт Инаби, — тут уже давно никто не говорит и не делает ничего умного. Миюки всё продолжала крутиться около шумной компании юных генинов, настойчиво спрашивая то у одного, то у другого из всех, кто попадался ей под руку: — Ну так… куда… когда… где? Но ответа всё не было. Неугомонная команда была занята безумно важным делом: объединёнными усилиями ребята сталкивали упрямого Гая в канализационный люк, а тот с невообразимой для нормального человека ловкостью держался на рёбрах собственных сандалий. — Я желал сплотить наше товарищество, поэтому я… — жалко супя мощные брови, оправдывался Гай. Эти слова стали для него роковыми: окончательно озверели все, даже мирная и мягкая Куренай. — В жопе я видала такое товарищество, понял, изврат зелёный? — проорала ярко-красная от ярости Анко и стянула с ноги сандалию. — Эй, а изврат-то я по… — Получай! Договорить Гаю было не суждено: сандалия звучно ударила его по лбу, и он пошатнулся, теряя равновесие. Конечно, позорно провалиться в люк и навеки сгинуть в вычищенной Генмой канализации ему не дали отменная реакция и неплохая физическая подготовка. Большим пальцем Гай ухватился за края люка и повис так между свободой и унизительным наказанием. — Ребята! Ребята! — в ужасе вскричал Гай. Куренай, Асума, Эбису, Генма и Анко не могли его не слышать — но они уверенно удалялись, равно как и бегущая за ними следом отчаянная Миюки, которой не терпелось получить ответ на свой странный вопрос. — Иошито и Кохэку… Иошито… Кохэку тоже не помешает… так где вы их… Гай уже почти превзошёл свой предел. Сострадательный Тоши попытался исчезнуть к нему и помочь, вперёд протянулась маленькая ладошка Шисуи — но Мэзэо решительно велел: — Не подходите. Его наказание справедливо. — Но жалко ведь, аники, — неуклюже прошептал Тоши, краснея. — Да и это ведь твой друг… — Ага, — тотчас подтвердил Гай с присущей ему непосредственностью, — так что уж по старому знакомству, Мэзэо, приятель, не мог бы ты… — Нет, — бездумно отрезал тот и повернулся к поверженному товарищу спиной. — Не собираюсь я вечно решать за тебя твои проблемы. — Но, Мэзэо… Инаби пристально следил за убегающей фигуркой Миюки: крохотный силуэт становился всё меньше и тоньше на фоне величественных громад коноховских строений. Из последних сил цепляясь за радостную свободу, Гай подтянулся, ненадолго высунул голову из люка и хрипло проорал: — Миюки! Я знаю, где сейчас Хьюга! И Кохэку тоже! Я всё это знаю… и тебе скажу, только помоги мне выбраться! Тёмная тень приостановилась, отделяясь от фигур уходящих прочь ребят. Неясно очерченная голова медленно повернулась к пыхтящему между землёй и канализационным люком Гаю (видимо, «энергозатратные» тренировки от Третьего проняли даже его, раз ему так и не удалось вылезти самостоятельно). Инаби чуть слышно проговорил: — Ну всё… Миюки примчалась к застрявшему под землёй Гаю быстрее, чем он успел открыть рот и сказать ещё хоть что-то. Её глаза встревоженно сверкали, и она едва ли не подпрыгивала от нетерпения, словно бы ей и впрямь было жизненно необходимо узнать, где сейчас Иошито. — Если ты знаешь, то говори! — воинственно потребовала Миюки и, схватив Гая за воротник, потянула к себе. В круглых тёмных глазах Гая читались ужас вперемешку с облегчением: теперь, когда Миюки приняла на себя большую часть его веса, ему легче стало удерживаться от падения в зловонную канализационную пропасть. — Я… я видел их возле спуска к реке, — пробормотал Гай, — они сидели на причале и о чём-то разговаривали… я не слышал, о чём именно, потому что подтягивался на ветке дерева, которое ещё у пригорка растёт, ну, того дерева, ты ведь зна… Миюки нависала над Гаем, словно грозный меч карающего божества, и сверлила Гая пристальным взглядом, точно пыталась наложить на него гендзюцу. Гай честно глядел в её сосредоточенное лицо снизу вверх и явно ожидал снисхождения, скучившиеся поодаль Инаби, Обито, Тоши, Мэзэо и Шисуи внимательно следили за Миюки и как будто бы даже пытались спрогнозировать её следующее действие. — Как давно ты их видел? — тут же спросила Миюки. — Это, ну, как бы это… вроде часа полтора назад, но они не могли уйти далеко… Иошито вроде бы обмолвился Асуме, что тренироваться будет, хоть сейчас и праздник, так что я тебе дорогу даже покажу покороче, чтобы наверняка… ты уж вытащи меня только! Миюки колебалась недолго. В её глазах всё ещё был виден слабый отблеск странного сострадания, пока она разжимала пальцы, выпуская отвратительную зелёную ткань комбинезона Гая из рук. Гай распахнул в ужасе рот, его взор стал несчастным, непонимающим, каким-то стеклянным — и вот он, утеряв равновесие, ухнул в канализацию, бесполезно царапнув пальцами по острым камням. Инаби с важным видом осмотрел сгрудившихся возле себя ребят и со странной гордостью объявил: — Вот видите, я же был прав. Она так и сделала. Миюки подступила к краю канализационного люка, опустилась на колени и заглянула внутрь. Гай, скорчившийся, точно эмбрион в утробе матери, лежал на каменном полу и глухо ворчал — не столько от боли, сколько от разочарования. Слёзы, застывшие в уголках его глаз, было хорошо видно даже с внушительного расстояния, когда он поднял голову и воскликнул дрожащим голосом: — Миюки! За что? — Понимаешь, — девочка озадаченно почесала в затылке, — я тебе едва ли смогу ответить чётко… с одной стороны, ты мне помог, спасибо тебе огромное, но ведь ты испортил своим товарищам праздник. Тебе придётся вытерпеть наказание, Гай. — Стой! — Гай в ужасе протянул руку. — Миюки, подожди! Но она уже повернулась к нему спиной и отступила от края люка, исчезнув из его поля зрения. Плечи Миюки были напряжённо сведены, губы искривлены в дрожащей бессильной ухмылке, но глаза её по-прежнему имели решительное выражение. Они сверкали так, как и должны были сверкать у подлинной Учихи, поступившей по собственной учиховской правде — и не имело значения, если эта правда не совпадала с чужой. В конце концов, Учихи были славны именно своей непокорностью и нежеланием действовать так, как от них требовали. — Идёмте, ребята, — мрачно сказала Миюки, — надо поторопиться, вдруг Иошито всё-таки уже ушёл?

***

Смеркалось. Множество фонариков загорались по бокам от длинной главной улицы Конохи, которая пронизывала всю деревню и распадалась на множество мелких улочек, переулочков и тупичков, соединявшихся друг с другом, сплетавшихся, образовывавших разнообразнейшие и страннейшие геометрические фигуры. У выхода из Конохи, там, где темнеет тихая река, сидели на причале два мальчика и задумчиво смотрели вдаль. Воды были спокойны, они почти не колыхались под дуновением слабого ветра, и отражения лиц мальчишек и их босых ног не дробились. — Ты нам действительно помог, Кохэку, — сказал Иошито, поправляя на лбу повязку. — Во всяком случае, мне. Я теперь точно знаю, в каком направлении я должен двигаться, чтобы стать могучим ниндзя. Кохэку искоса посмотрел на Иошито и, через секунду отведя взор, вздохнул. Солнце закатывалось за реку, его ярко-золотые блики укладывались на чёрную береговую полоску и покачивались из стороны в сторону, как пущенные детьми игрушечные кораблики. Глаза Кохэку были полны недоумения. — Чем я тебе помог? — неприступно фыркнул он. — Подлизываться вздумал? Показывать, какой ты благородный и весь из себя Хьюга, что ли? Перестань, это меня унижает. — Я не имел намерения тебя унизить, — спокойно объявил Иошито. — Я всего лишь сказал то, что думал. Благодаря тебе я понял, каким должен быть истинный шиноби. Я думал, что шёл по правильной тропе, в течение всего этого времени, и считал несчастным себя, а всех кругом — виноватыми, но после того, как я сразился с тобой… — Я продул. — Кохэку мрачно сжал в ладони круглый камушек и даже замахнулся, словно бы собираясь пустить блинчик, но вдруг неловко опустил руку и поджал ноги. — Что может быть красивого в проигрыше? — Не каждая победа красива, — отпарировал Иошито. — Я это теперь понимаю. Кохэку сумрачно смотрел на своё отражение, а то супило брови в ответ и поджимало губы, скрещивая руки на нелепо раздутой груди. — Эй, Хьюга, — тихо сказал он, не поворачиваясь, — тебе ведь есть, кого защищать, правда? Иошито лишь свёл плечи и ссутулился, и его рука коснулась тёплой водяной глади. Отражение его тут же распалось на странные неровные блики, поплыло, и от речного двойника Иошито не осталось ничего, кроме светлых пятен и едва угадывающегося размытого лица. — Да, — подтвердил Иошито. — Я обязан это делать. — Я не об этом, — Кохэку живо покачал головой и ткнул себя пальцем в лоб, — а о… о живых… и нормальных. Иошито подумал ещё с мгновение. Осторожно и плавно он отнял руку от воды и повернулся к Кохэку, вздыхая. — Да. — И ты… — На всё пойду. — Иошито поджал губы и поднялся. С высоты его роста речка не казалась такой глубокой и таинственной, и она не возбуждала особого торжественного трепета, который обязан был испытывать всякий житель Конохи, понимающий, что уже совсем скоро по этой самой реке поплывут, рассекая мелкие волны, светящиеся домашним тёплым светом фонарики — знак памяти и любви для ушедших. Фонарики были не только знаком — они, как путеводная звезда, помогали душам предков отыскать дорогу в родную деревню. Иошито сунул руки в карманы штанов, повернулся, будто бы на официальном смотру, и глухо сказал в воротник, как будто бы обращаясь совсем не к Кохэку, который тут же участливо повернулся и стал слушать, что совсем не было ему свойственно: — Я пойду туда. В третий день я должен быть там… хотя бы утром. Кохэку поинтересовался: — С тобой сходить, а, Хьюга? За компанию там… — Нет, не утруждай себя, — Иошито уже удалялся размашистым шагом взрослого и уверенного в себе мужчины, точно бы не допускал даже призрачной возможности, что Кохэку последует за ним. — Тебя это вообще никаким боком не касается. Но знаешь… твоё общество не самое паршивое из всех, где мне приходилось бывать. — Ага, — растерянно подтвердил Кохэку. — Выражать благодарность ты, видимо, тоже не умеешь? — Я учусь, — таковы были последние слова Иошито перед тем, как он разбежался и в несколько огромных прыжков добрался до линии растущих вдали деревьев. Кохэку посмотрел ему вслед с пару мгновений, а затем тоже поднялся и пожал плечами. Его лицо снова стало равнодушным, как будто ему и дела не было до странного собеседника — и лишь брови тревожно дёрнулись, выдавая волнение. — Удачной тебе учёбы, — сказал Кохэку и медленно побрёл прочь с пристани. У этого разговора, конечно, не должно было быть свидетелей — Иошито нарочно выбирал такое место, куда едва ли потянуло бы адекватных жителей Конохи во второй день Обона, но он просчитался. Кушина и Минато не любили толчею и стремились провести праздничные дни вдали от толпы. Они совсем не собирались подслушивать и подглядывать, но так сложилось, что они встретились у поворота на пристань и простояли там, не шевелясь, пока Кохэку и Иошито не прекратили свой разговор и не разошлись. — Думаю, с ним всё будет в порядке, — сказал Минато, переведя взор на Кушину и ободряюще ей улыбнувшись. — Видишь, он уже пытается взаимодействовать с людьми. — Да, — откликнулась та, — надеюсь, Иошито и впрямь скоро совсем оправится. Ниндзя не пристало долго грустить. Наша жизнь коротка: будешь тратить её на скорбные мысли, умрёшь в печали и будешь приносить печальный дух в дом, когда вернёшься… — тут она умолкла и подняла взор к небу. Её глаза омрачились, и уголки губ опустились книзу. — Такое нельзя предполагать, — сказала она сдавленным тихим голосом, — стыдно о таком думать, но… но я хотела бы, чтобы они не слишком грустили. Чтобы они все пришли сюда, ко мне, раз от Узушио ничего не осталось. — Они и придут к тебе, — уверенно заявил Минато, — ты же знаешь, Кушина, что дом твоих близких там, где твой дом. Они приходят туда, где о них думают. Далеко-далеко, там, где едва виднелась чёрная береговая полоса, начали подниматься к небу яркие разноцветные полосы. Полосы были составлены из рассыпчатых блёсток, которые сияли, как горсть алмазов в ладони — словно маленькие дорожки, они вели к облакам, терялись там, в разрывах, а потом разрывались сияющим облаком. Над Конохой раскрывали зловещие пасти драконы, сворачивались клубками змеи, появлялись доверчивые морды тануки, сплетались стеблями ирисы, хризантемы, ветки сакуры — все эти силуэты возникли, когда грянул залп салютов. Так окончился второй день Обона.

***

Миюки сердито разбрасывала гальку кончиком сандалии. Мелкие камушки, проскакав по неровному помосту, срывались с его грубого края, ухали в воду, и по той стремительно расползались неровные подрагивающие круги. Отражение, глядевшее на девочку из реки, сердито сдвигало брови и кусало губы. — Эй, ане-сан, — Тоши неловко положил руку к Миюки на плечо, — слушай, может, хватит уже за ним бегать? Миюки зло сощурилась. — Ты что это имеешь в виду? — не оборачиваясь, прогудела она. — Ну, — Тоши устало вздохнул, — ведь понятно, что мы никак не отыщем Иошито: он от нас словно нарочно скрывается. Праздник уже почти закончился, а мы так ни разу и не побывали в центре деревни. — Каждый год туда ходим, — мрачно заявила Миюки и подобрала колени к груди. — Не пойму, что тебя там так интересует — в этой толчее даже вздохнуть нормально не дают, всё в рёбра кулаки суют. — А здесь лучше, что ли? — подал голос Мэзэо. Важно выкатив грудь, он прошествовал к краю помоста и сел с сестрой рядом так невозмутимо, словно бы обладал на это нерушимым правом. Его глаза, не мигая, смотрели в спокойную водную гладь. — Плюнь ты на Хьюгу, — посоветовал Мэзэо, — насильно мил не будешь, знаешь ведь? Миюки дёрнулась, закрывая измятыми рукавами кимоно зардевшиеся щёки, и тут же вскочила. Её движение оказалось настолько неловким, что она чуть было не сбросила в воду Тоши — ему повезло отскочить за секунду до того, как локоть Миюки просвистел совсем близко от его лба. Инаби со скептическим видом стоял поодаль, и маленький Шисуи висел у него на спине, обняв обеими руками за шею и прикрыв глаза. Обито сидел на земле, обхватив свои сандалии, и раскачивался взад-вперёд, будто маятник, а его праздничные одежды покрывались слоем пыли и грязи. Все собравшиеся Учихи выглядели утомлёнными, злыми и глубоко несчастными — и Миюки не могла не стыдиться, понимая, что именно она испортила фестиваль всем своим спутникам. — Не надо только глупости бормотать, отото, — пробурчала Миюки в рукав и отвернулась от мальчишек. — Я не заставляла вас идти со мной, если вы помните. Вы сами решили, что хотите меня сопровождать. — Да, а теперь мы хотим уйти и говорим об этом уже полдня, — бестактно, как и всегда, напомнил Инаби с мрачным видом, — но ты ничего не слышала. Миюки всё ещё закрывала рукавами лицо, а краснота заливала уже и её нахмуренный лоб. — Да идите, — буркнула она, — я же сказала, что никого на цепи не держу! Уж повеселитесь хорошенько, ладно? Её голос звучал настолько раздражённо, что принять её слова за чистую монету не смог даже бесхитростный маленький Шисуи. Шисуи разлепил сонные глаза, потянулся, едва было не соскользнув со спины у согбенного, будто дряхлый дед-путешественник, Инаби и проворчал: — Ну знаешь, нехорошо так говорить, сестрёнка… — Я же пожелала вам хорошего дня, — возмутилась Миюки, — что я сделала не так? — Ты изначально накосячила, — пояснил Обито и метнул в сторону подруги жалостливый взгляд. — Ну, понимаешь, тут ведь какое дело получается-то, а… тебе вообще не надо было бежать за Иошито. В такой день, конечно, оставаться одному нехорошо, но с другой-то стороны, Миюки, если он не хочет, чтобы вокруг него клубились, то и трогать его не надо, наверное, правда? Миюки долго стояла, закрывая рукавами рот и щёки, и тупо смотрела в землю под своими сандалиями, как будто в этот миг ей открылась величайшая тайна мироздания. Обито устало вздохнул, прекратил раскачиваться и поднялся, деловито счищая с боков прилипшие комочки земли. — Конечно, — согласилась Миюки, — но ведь далеко не всегда то, что человек хочет, ему на самом деле нужно, ведь так, ребята? Застывшие за спиной у Миюки мальчишки синхронно закатили глаза и обменялись долгими страдальческими взорами. Миюки опустила руки и сжала кулаки с самым решительным видом. Когда она обернулась к своим товарищам, те синхронно обнаружили её невероятное сходство с густобровым, громкоголосым и невероятно раздражающим своей верой Гаем. — Когда животное ранено, оно прячется, — сказала Миюки, — а мы, шиноби, во многом недалеко ушли от зверей. Именно поэтому я должна найти Иошито и хотя бы поговорить с ним. Если он скажет, почему не хочет встречаться со мной и Ичиро, ему уже станет лучше, а мы хотя бы поймём, в какую сторону нам надо двигаться, чтобы стать его товарищами. Инаби приставил ладонь ребром ко рту и громким язвительным шёпотом осведомился: — Она действительно уверена, что Хьюга вообще хочет иметь товарищей? Миюки взглянула на него так холодно, будто желала приморозить к месту, и Инаби тотчас прекратил паясничать. — Товарищи нужны всем, — отпечатала она, — только не все их заслуживают. Вы идите, идите, куда хотели. Всё равно вам лучше не следовать за мной дальше, иначе ничего у меня не получится. Обито первым подал замешкавшимся мальчикам пример. Он решительно приблизился к Мэзэо и Тоши, взял тех за плечи и потащил прочь от причала, от застывшей на его кромке Миюки, которая осматривалась кругом так, словно бы пыталась взять давно испарившийся след Иошито. Инаби фыркнул с истинно учиховским апломбом, чуть-чуть подумал, а затем спустил Шисуи со своей спины, схватил за руку и тоже пошёл прочь. — Вот тебе пример, как не должен вести себя Учиха, — с нарочитой важностью поучал он мальчика, утаскивая того всё дальше и дальше от весело посверкивающей серебристой нитки реки. Мэзэо окинул сестру таким жалостливым взглядом, словно бы подозревал её в сумасшествии. — Удачи тебе, Миюки, — вздохнул он, — раз уж ты так и вправду считаешь… Миюки постаралась ободряюще улыбнуться братьям и другу, пока они удалялись от неё, возвращаясь в шумный и счастливый центр деревни. Сегодня в Конохе и впрямь было не протолкнуться от народа: женщины в цветастых нарядах, мужчины в просторных хакама, ряженые и крашеные скупали, сметали с прилавков особые фонари, изничтожали ассортименты ароматических свечей, масла, фитилей и особых разноцветных лент, которыми жители Конохи обвязывали фонари, прежде чем спустить те на воду. Конечно, среди общего гвалта и сутолоки с трудом удалось бы уловить присутствие душ умерших — а потому те, кому действительно хотелось ощутить единение с потусторонним миром, удалялись прочь от любопытных глаз чужаков. Миюки знала, что Иошито спустится к восточному берегу реки, там, где виднелось забросанное сломанными ветками илистое углубление — там, где низко нависшие ветви плакучей ивы скрывали образовавшуюся выемку, как навесом. Иошито должен был прийти: ей оставалось только дождаться, когда это, наконец, произойдёт.

***

Миюки сидела, неловко болтая ногами, и смотрела на хмурую линию горизонта. Вечер плавно надвигался на Коноху, и там, на другом берегу, медленно загорались десятки ярко-жёлтых путеводных шариков, которые ограничивали неудобную дорогу, вьющуюся меж неровных скалистых уступов. Становилось прохладно, и в воздухе начинал звенеть тонкими голосками приставучие комары. Они садились на рукава, путались в многочисленных складках, лезли в глаза и забивались в уши. Миюки давно устала хлопать себя по голове и лицу и теперь не реагировала даже на самые агрессивные покусывания. Судя по неприятной зудящей тяжести в щеках и веках, те давно уже опухли, ей даже было тяжело смотреть на мир, держа глаза открытыми. А между тем Обон близился к завершению. Миюки знала, что до времени запуска фонариков остаётся совсем немного времени: чуть больше часа, должно быть. В Конохе вовсю танцевали традиционные танцы, женщины и мужчины, взмахивая длинными полами одежды, кружились возле ярко пылающих костров, длинные языки которых поднимались к самому небу, точно бы в намерении спалить его дотла; позвякивали многочисленные ловцы снов, бусы, отполированные до блеска зеркальца, гремели маски чудовищ и ёкаев, развешанные вдоль дорог. Учихи, сгрудившиеся поодаль от эпицентра веселья, сверкали мрачными шаринганами, но не торопились никуда уходить: сандайме и его советники, что пришли на праздник, держали мятежный клан в поле зрения. Рядом с Учихами возвышались и невозмутимые Хьюги: они, наверное, даже не заметили, что один из них не явился на официальное закрытие праздника. За просторными белыми юката и хакама не удавалось разглядеть подростковую фигурку Иошито. Зато Миюки почувствовала его присутствие, когда он, держась за почти вросшую в землю ветвь плакучей ивы, заглянул в своё убежище и тут же вздохнул: — Ты здесь. — Я знала, что ты придёшь, — неловко пояснила Миюки и с готовностью повернулась. Светлый силуэт Иошито расплывался у неё перед затуманенным взором, и ей не удавалось понять, с каким выражением лица он сейчас глядит на неё. — Просто… это было какое-то наитие. — Весьма удачное, — вздохнул Хьюга. — Почему ты не со своим кланом? Ты ведь очень долго здесь ждала. Что ты хотела у меня спросить? Миюки отвела взгляд и на всякий случай прикрыла голову руками. Голос Иошито оставался всё таким же холодным и сдержанным — казалось, будто он говорит не с нею, с сокомандницей, которая вместе с ним попадала в опасные для жизни ситуации, а с посторонним и не слишком приятным человеком. — Я… я хотела просто составить тебе компанию, вот и всё, — неуклюже промолвила Миюки. — Я подумала… конечно, из-за Котоне и всего того ты нас с Ичиро не любишь… и я не могу тебя в этом упрекнуть… но всё же в такой день оставаться одному нельзя. Хьюга ещё раз устало вздохнул. Хруст его приближающихся шагов заставил Миюки вздрогнуть и отползти в сторону: она всё ещё боялась его, его холодной и безэмоциональной близости. Иошито медленно опустился рядом, и Миюки отчаянно зажмурилась, закрывая широкими рукавами слезящиеся, опухшие от укусов комаров глаза. Её ослепил ярко-жёлтый, интенсивный свет, который изливался из больших прямоугольных фонариков — их у Иошито было два. Один он молча подтолкнул к Миюки, другой обхватил обеими руками и поставил к себе на колени. Он смотрел в сторону, и сияние, которое исходило от фонарика, мягко очерчивало его скулы, играло на металле повязки. — Я ни в чём тебя не виню, — сказал Иошито. — Раз это случилось, значит, так должно было произойти. Это была судьба. Всё в нашей жизни решено за нас, мы не можем изменить предначертанное. — О чём ты таком говоришь?! — возмутилась Миюки. — Если всё и впрямь происходит так, как ты считаешь, то и делать ничего нет смысла! Судьба ведь: что нужно, то само случится! Иошито отстранённо смотрел вдаль. — Я думаю, что я прав, — тихо сказал он и вдруг схватился за гибкую ветвь ивы, наклоняя её так, чтобы листики коснулись глади воды. — Но ты ошибаешься, — уверенно промолвила Миюки. — Вспомни, как основали Коноху. Мадара-сама и Хаширама-сан не стали терпеть бесконечные войны и решили установить мир на земле! Они пришли сюда и построили Коноху — а если бы они смиренно чего-то ждали, быть может, мы с тобой вообще не родились бы! И я… и Обито… мы видим, что Учих недолюбливают, и мы знаем, что это неспроста, но мы никогда не сдадимся, мы изменим отношение к нашему клану и вообще… — она стукнула кулаком по доскам и добавила: — изменим весь этот мир! Хьюга только отстранённо усмехнулся, поправляя фонарик на своих коленях. Яркий свет скользнул по его лицу, озаряя весь протектор, полностью, и снова переместился ниже, к верхней линии скул. — Я знаю о судьбе куда больше, чем ты, — только и промолвил он, — если ты не понимаешь, то посмотри сюда хорошенько, вот на эту печать, — и он одним движением ослабил узел повязки, поворачиваясь к Миюки так, чтобы свет падал на его лоб. Миюки замерла, вжавшись в грубые доски помоста. Далёкий счастливый гул беснующегося вдали праздника сразу стал для неё совсем ничего не значащим, а зудение комаров она услышала совсем отчётливо, как и дыхание придвинувшегося к ней Хьюги. С его лба на неё глядела странная печать, которой она никогда прежде нигде не встречала, и от этой печати исходила злая, неприступная и гордая чакра. — Что это… такое? — с трудом выдавила из себя Миюки. — Печать подчинения, — сумрачно оповестил её Иошито и сосредоточенно стал вязать хитай на голову снова. — Мне её поставили, когда я был ещё совсем мал. Печать означает, что я принадлежу к побочной ветви и обязан защищать её. Это моя судьба. Если я вздумаю бунтовать, Хиаши-сан имеет право активировать печать, и тогда мои мозги взорвутся изнутри. Как видишь, судьба существует, и только ты, относительно свободная, имеешь право её игнорировать. — Я её не игнорирую, — прошептала Миюки. — Прости, Иошито… прости… я не знала… Она казалась себе жалкой и беспомощной сейчас. Иошито сердито затянул узел потуже и отодвинулся, снова прижимая к себе фонарь и опуская ноги в воду. — Не имеет значения, — бросил он, — это давно перестало меня как-то задевать. Но Миюки даже в полумраке видела, что его сжатые в бледную полоску губы чуть-чуть подёргиваются. — Иошито… — негромко сказала она и аккуратно протянула руку, — пожалуйста, Иошито, выслушай меня… я не отрицаю, что какие-то моменты в своей жизни мы контролировать не можем, но… но, Иошито… знаешь, всё-таки очень многое — в наших с тобой руках. И если тебе не хватает решимости встать и начать что-то менять, если ты не уверен, что в одиночку у тебя это получится, я… — дотянувшись до плеча Хьюги, она резко сомкнула пальцы и воскликнула: — Давай тогда менять мир вместе! Иошито не повернулся к ней и даже не моргнул, но она почувствовала, как дрогнуло его плечо под её пальцами. Миюки казалось удивительным, что такой холодный человек, как Хьюга, может быть тёплым на ощупь — это было странно и завораживающе, и потому она не могла его выпустить. Вдалеке вдруг загорелся горизонт. Казалось, будто бы десятки тысяч гигантских светлячков в один миг вдруг взмыли к луне, которая проглянула в разрывах облаков, и взмахнули своими крылышками, и отбросили на землю тень. Иошито подался вперёд и крепче обхватил свой фонарик — так крепко, что даже пальцы его побелели. — Смотри, — сказал он невыразительным голосом, — началось. Миюки тут же отстранилась. Потными, неловкими пальцами она впилась в свой фонарик и подняла тот выше — так, чтобы свет озарил убежище миллионами оттенков тёплого оранжевого, яркого, полного веры и надежды золотого, проникновенного красного — и аккуратно спустила на воду. Река всколыхнулась, когда совсем рядом занял место другой фонарик — тот, что держал Иошито. Нежный свет разлился по тёмной воде, блики, дробясь в глади волн, проникли куда-то в её надёжную, незамутнённую глубину, — и погасли. Иошито сидел, обернувшись к Миюки, и зачем-то смотрел на неё пристально, неотрывно, пока совсем недалеко от них гремела и шумела Коноха: жители пришли отмечать последний день фестиваля сюда. Миюки видела, как по реке вниз сползают и другие фонарики. Они были разных размеров и светились тоже по-разному: одни полыхали агрессивно, будто бы приказывая душам предков явиться домой, другие сияли спокойно и мягко, третьи светились едва-едва, словно им совестно было красть внимание у своих собратьев. В небе было светло, словно днём: тучи гигантских «мотыльков» поднимались всё выше и выше, и хлопанье и переливы музыки провожали к границе реки чудесную и таинственную процессию. Где-то среди всех этих фонариков, несомненно, плыл фонарик Какаши, Обито исполнительно принёс свой — его кривобокого светляка Миюки увидела и опознала сразу же, как показалась первая волна фонариков. Степенно рассекали волны фонарики Минато-сенсея и учителя Кушины — рядом, притираясь боками, как и всегда. Плыли хороводом фонарики Хьюг, за ними гнались те, что спустили на воду Учихи, где-то вдалеке одиноко и меланхолично двигались фонарики клана Абураме, которые часто смешивались с обгоняющими их фонариками напористых Инудзук. Несомненно, на реке сейчас были и Ичиро с матерью, братом, дядей и отцом, которые всё-таки помирились в честь праздника, не могли не явиться и два брата Горо, и все немногочисленные важные Хатаке, и бабушка Ай, и бестолковый Джуничи с цветочниками-Яманака — вот только не было нигде Мамору. Одинокий, он отмечал Обон, глядя в небо, вспоминал всех своих близких, ушедших слишком рано, и желал всеми силами сердца, чтобы больше ему никого не пришлось потерять. Миюки не сразу поняла, что Иошито коснулся её руки, разжимая удерживающие его пальцы. — Т-ты… — На самом деле, — тихо сказал Хьюга, — очень хорошо, что ты сюда сегодня пришла. Только не надо нести всякую чушь, как Обито или Ичиро. Я рад, что именно ты меня нашла, потому что с тобой можно помолчать спокойно. Миюки неловко кивнула: такие слова в устах Иошито были по меньшей мере комплиментом. — Спасибо… — Я сказал правду, — добавил Иошито, — я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя — это я не смог ничего сделать. Я виноват и должен стать сильнее. — Мы все станем сильнее, Иошито, — тут же промолвила Миюки, — только не надо взваливать на себя неподъёмный груз. Поверь, тебе будет легче идти, если рядом с тобой будем мы с Ичиро. — Я обещаю, — серьёзно сказал Хьюга, сверкнув вдруг активировавшимся бьякуганом, — что, если мы снова окажемся в такой ситуации, я… — Тихо, — Миюки опустила руку в светящуюся воду, — не надо обещаний. Я знаю, что мы всегда можем на тебя положиться. Остановив на ней серьёзный взгляд, Хьюга медленно кивнул и тоже поспешно склонился над тихой рекой. Кругом них плыли фонари, фонари парили в небе, разбрасывая кругом себя слепящие лучи, и казалось, будто бы они могут разглядеть дно реки со всеми мелкими камушками, запутавшимися в иле. Тишина, накрывшая их убежище, была необходима обоим — как воздух. Нет, даже больше. Так и кончился третий день Обона.