Ледяная душа

Миюки никогда не любила большие города. Она родилась и большую часть жизни провела в Конохе, более того — она была пленницей квартала Учиха, самого тихого и замкнутого в поселении. Обилие цветов, звуков, движений и эмоций заставляло её чувствовать себя зверем, окружённым толпой зевак, и она начинала оглядываться кругом с ужасом жертвы, которая только и ждёт подлого нападения. В Юме-но-Ичи по-прежнему было шумно. Феодал мог болеть, скорбеть и отказываться праздновать собственный день рождения — подданные всё решали и без него. Они не знали Михо-сан, не были с нею обручены, не любили её, а потому не видели причин бросать веселье по примеру своего господина. На своём пути к центру города Миюки встретила шестерых танцовщиц (в их сторону она старалась не глядеть, памятуя, какие фокусы теперь любит выкидывать её организм), нескольких клоунов, вставших на ходули, пятерых маленьких детей с оборванными венками и неисчислимое множество гуляк, чьи цветастые тряпки успели помяться за сутки бесконтрольного веселья. По обеим сторонам широкого тракта ещё продавались сувениры и вяло шутили бродячие артисты с запавшими глазами, но дух буйной, свободной радости уже исчез. Обтрёпанные флажки, смявшись, висели по туго натянутым верёвкам, на землю сыпалась тонкая мишура. Пока Миюки не удавалось обнаружить ничего подозрительного. «Может быть, я просто себя накручиваю, и это только совпадение? — спросила она себя, заинтересованно осматриваясь. — В конце концов, это всего лишь один преступник, и он вполне в состоянии хорошо спрятаться. Если бы Юме-но-Ичи был небезопасным городом, все эти люди не были бы так счастливы и спокойны». Она отшатнулась, скорее, на инстинктах, когда из раскинувшегося справа от неё шатра вдруг выскочила старуха с безумными глазами и закаркала: — День добрый тебе, путница! Не желаешь ли узнать, что пророчат тебе звёзды? Линии на твоей руке… о, как много я могу тебе рассказать! Миюки попятилась ещё дальше, чуть было не врезавшись в какую-то толстозадую прохожую, открестилась от старухи- "ясновидящей» руками и поторопилась дальше. Тем не менее, уйти далеко она не успела: старуха, вскинув голову, вдруг объявила зловещим утробным голосом: — Вижу, вижу много потерь на твоём пути. Ты часто плакала и приносила на руках безжизненные тела, а потом погружала их в землю. Тот, кто мог бы быть твоим любимым, мёртв, и… и кто-то родной стоит за твоим плечом… уж не отец ли? — старуха прищурилась и замолчала. Миюки заинтригованно обернулась. Это не могло быть совпадением, — стучала в её голове мысль. Безобразная женщина с растрёпанными седыми волосами, которая стояла у обочины дороги с решительным видом, явно знала о Миюки куда больше, чем ей полагалось. «Но откуда? — спросила себя девочка и аккуратно сунула ладонь в подсумок. — Неужели она — замаскировавшаяся куноичи? Но это невозможно, я вообще не чувствую поблизости никакой чакры, — это мирный город, я совершенно уверена. Откуда тогда? Как она могла?..» Всё ещё сомневаясь, девочка сделала один короткий шаг к прорицательнице и замялась. Сейчас она разрывалась между двумя желаниями: метнуть в выпученные глаза старухи кунай, чтобы избавиться от опасного свидетеля, или же подойти ближе и попытаться разгадать эту загадку. Так как людей поблизости было много и убийство не осталось бы незамеченным, Миюки склонилась ко второму варианту. Растрёпанная ведьма торжествующе заулыбалась, показывая желтоватые кривые зубы, и протянула к девочке свои костлявые руки. Ногти у прорицательницы были в тон зубам и такие же неровные; длинные, похожие на зубья грабель, они даже загибались к подушечкам. — Ну так что, — сплющив вспотевшую ладонь Миюки обеими своими руками, хитро заулыбалась женщина, — ты пойдёшь со мной? — Можете на улице рассказать? — Миюки глядела настороженно, и её рука оставалась напряжённой. — Ну, — прорицательница сплющила ладонь девочки и хитро сверкнула выпученными глазами, — если ты хочешь, чтобы кто-то другой подслушал твою судьбу, ты, конечно, можешь остаться здесь… — А что, будет плохо, если мою судьбу подслушают? — скептически протянула Миюки. — Зная чужие судьбы, человек может их переписывать, — старуха только повела плечами и разжала руки. — Ну так что, ты хочешь послушать, что тебе готовит будущее, или и дальше мяться собралась? Миюки опасливо огляделась. Бурлившее кругом неё народное месиво не было особенно расположено к подслушиванию — однако она, куноичи с достаточно богатым боевым опытом, не могла сказать с уверенностью, что там, между широкими юбками двух беседующих женщин и колесом телеги, или там, за гигантской расписной вазой, которую силился сдвинуть с места перепачканный мальчик, — не прячется исполненный любопытства и хорошо замаскировавшийся шпион. «В конце концов, — успокоила себя Миюки, — в её шатре я смогу использовать шаринган и ниндзюцу, если что-то пойдёт не так, и меня никто не заметит. В этой женщине нет ни капли чакры, неужели же мне стоит её бояться?» — Ладно, — она покорно сделала ещё один шаг вперёд, — пойдёмте.

***

Юме-но-Ичи, определённо, был одним из худших городов, в какие Какаши доводилось забредать. Конкретно здесь он бывал уже не впервые: своё первое задание в качестве пушечного мяса он, как и Миюки, выполнял тут, но тогда с ним была Аяме-тайчо, и он чувствовал себя более спокойно. К тому же, само задание соответствовало его рангу АНБУ-новобранца: поиск и устранение нукенина класса «В» с минимальным шумом и максимальной скоростью. Какаши обнаружил беглеца с помощью острого обоняния Паккуна и наблюдательности Аяме-тайчо, схватился с ним и без жалости пробил его грудь Чидори. Обездвиженное тело, из которого были вытащены все ценные техники, командир Аяме упаковала в плотный мешок, наложила хенге, и оба АНБУ с добычей возвратились домой. Но это задание в корне отличалось от того, предыдущего, да и вообще от всех заданий, которые Какаши только успел выполнить в качестве АНБУ. Мало того, он был выбран капитаном — а Какаши категорически не хотелось снова примерять на себя эту роль. Он уже был предводителем отряда, когда отправлялся с Обито и Рин на подрыв моста Каннаби — и Обито погиб героем, а он, Какаши, едва было не провалил задание и не отправил на верную гибель также Миюки с отрядом, что страховали их от чрезмерного наплыва врагов. Он снова был выбран капитаном, когда надо было совершить диверсию в логово ниндзя Киригакуре — и он убил Рин собственными руками, собственным дзюцу, которое так долго и старательно изобретал, оттачивал, доводя до совершенства с помощью шарингана Обито. Рин погибла, а он сам даже не успел понять, как же так получилось. Какаши совершенно искренне считал себя никчёмным лидером. Он именно поэтому ушёл в АНБУ: ниндзя этого отряда зачастую работали либо в одиночку, либо небольшими группами как равноправные партнёры; каждый нёс личную ответственность только за собственные действия, и это успокаивало. В качестве шиноби Конохи Какаши рано или поздно просел бы под настойчивыми требованиями Хокаге и получил бы команду из троих генинов — а он не хотел никого к себе под начало, потому что его ученики и подчинённые имели скверное обыкновение погибать у собственного капитана на глазах. И вот теперь он снова оказался в ненавистном себе чине, мало того, Аяме, словно в насмешку, подсунула ему Миюки, ненависть которой слишком ясно читалась в каждом её взгляде, в каждом движении. Вдобавок ко всему этому, миссия их и вправду была очень опасной. Какаши начал действовать, едва оказался в значительном удалении от больших скоплений народа. Присев между двумя мусорными баками в каком-то тупичке, он быстро надкусил палец до кровавых капель, сложил печати и ударил ладонью по земле. Прямо напротив него в облачке белого пара возник, лениво почёсывая за ухом задней лапой, апатичный пёсик с грустными глазами и приплюснутым носом. — Какаши, — констатировал Паккун, скользнув по мальчику взглядом, — ты уже достаточно подрос. Видимо, прошло уже много времени с тех пор, как ты меня в последний раз призывал. — На самом деле не очень, — ответил Какаши и тут же перешёл к делу. — Послушай, Паккун, мне нужен твой нюх. Мы должны прочесать весь этот город и поискать человека с вот таким запахом, — отстегнув от пояса подсумок, он аккуратно вынул герметично закрытый пакет с упакованными внутри обрывками ткани. Это были фрагменты одежды Джуничи, Анко и Орочимару, которые были изъяты АНБУ из шкафов у бежавших. Были выбраны самые грязные костюмы — те, что сохранили запах своих владельцев — и во избежание потери этих запахов лоскуты всегда хранились в плотно закрытых пакетиках с соблюдением всех мер предосторожности. Какаши приоткрыл пакетик ровно настолько, чтобы Паккун сумел всунуть внутрь свой нос. После нескольких секунд сосредоточенного изучения пёс фыркнул и попятился, и Какаши тут же прижал края мешочка друг к другу. — Это ужасная вонь, — сообщил Паккун, прежде чем повернуться и энергично принюхаться к городскому воздуху, — такую я точно не забуду. — Подожди, — Какаши остановился и снова стал складывать печати, — так мы потратим слишком много времени, а отчёт надо составить уже к полудню. Мы с тобой пойдём искать Орочимару, а остальные… — он снова раскрыл пакет, подставляя тот под морды появившимся призывным псам, — а остальные пойдут за Джуничи и Анко. Кстати, — Какаши выпрямился и сокрушённо покачал головой, — пожалуй, вам придётся снять жилеты и повязки. Паккун возмущённо завилял хвостом, оборачиваясь и скалясь так, будто бы он собрался с боем отстаивать свою одежду. — С чего бы это? — Согласитесь, что собаки в одежде ниндзя, да ещё и с протекторами Листа, выглядят очень подозрительно, — сказал Какаши, потирая переносицу. — Не забывайте, что у Орочимару могут быть пособники, о которых мы не знаем и которых мы даже не думаем искать. А вот они сразу заметят неладное, и мы потеряем след. К тому же, пока я ходил по улицам, у меня сложилось такое впечатление, будто бы в этом городе слишком многие не любят шиноби. Впрочем, — Какаши вернул пакетик в подсумок, — это не должно казаться удивительным после всех прошедших войн. Снимайте жилеты и повязки. Вы должны выглядеть как обычные собаки. Паккун ощерился и, подняв одну лапу, демонстративно резко начал избавляться от стягивающего его лоб хитая. — Не думай, будто Орочимару не сказал своим прихвостням, как мы выглядим, — процедил он. — В таком виде у вас меньше шансов быть замеченными, — отрезал Какаши. Показывая разные степени недовольства, вся свора послушно сняла жилеты и повязки и свалила те к ногам своего хозяина. Какаши методично сложил каждую вещь, собрал их все аккуратной стопочкой и засунул в свой заплечный мешок, благо что собачья одежда не занимала много места. Грозная стая, за считанные мгновения из внушающих трепет ниндзя превратившаяся в обычных псов, сидела напротив и нервно чесалась, некоторые псы наполняли слезами большие бархатные глаза, будто бы давили на жалость. Но Какаши, так и не подумавший сдаться, спокойно отчеканил: — Встречаемся здесь же, как только закончим поиски. Готовы? Расходимся! Извилистый узкий переулок опустел меньше, чем за несколько мгновений.

***

— Покупайте, покупайте газеты! — кричал мальчика-торговец, вставший у своего лотка с радостным видом. — Скорей, скорей! В нашем выпуске есть всё: от придворных новостей до прогноза погоды! Налетайте, налетайте, а то не останется! Скоре-ей! — Да когда он заткнётся, — проворчал Джуничи усталым голосом и съёжился, засовывая голову меж колен. Неутомимый газетчик всё продолжал буйствовать. Этот мальчика-зазывала простоял на улице, всем предлагая свои газеты, уже больше двенадцати часов. Он появился на площади, где в углу, между двумя сенными копнами, стояла побитая повозка Джуничи, в девять вечера предыдущего дня и с тех пор не замолкал дольше, чем на полчаса. Казалось даже, что он не человек: ему явно не требовались сон, отдых и пища, ему хватало только стакана воды из расположенного поблизости фонтана, чтобы освежить мощное горло. Солнце заползало на небо всё выше и выше. В том, что день будет жарким, Джуничи уверился ещё даже до того, как исчезли ночные мрачные тучи. Воздух оставался сухим, как будто раскалённым, даже ночью, он жёг лёгкие и слизистые, словно предупреждая: совсем скоро станет ещё хуже. Скученность, присущая большим торговым городам, только ухудшала положение: из-за огромных скоплений вплотную притёршихся друг к другу потных, тяжёлых тел дышать становилось практически невозможно. Вонь пота людей и животных удушливо смешивалась, к этому запаху прибавлялись пары саке, гнилостный запах навоза и перележавшего сена, скисшегося молока, которое брали с собой матери годовалых детей, перепревших фруктов и протухшего мяса. Поскольку Джуничи, Орочимару, Амачи и Анко отсиживались вплотную к стене старого склада, к этому яростному коктейлю примешивался ещё и тяжкий дух сырости. — Нужно скорее покинуть этот город, — покачал головой Орочимару, — я чувствую чакру Какаши Хатаке. Он наверняка уже призвал своих псов и ищет нас по всему городу. В Конохе остались наши личные вещи; выследить нас, когда развеется маскировочный запах, будет легче лёгкого. — Но… всегда можно раздавить ещё одну ампулу, Орочимару-сама, — не распрямляясь, жалко предложил Джуничи. Амачи поднял со своих колен длинный кожаный пояс и выразительно потряс им в воздухе. К поясу было пришито по двадцать маленьких кармашков в каждом ряду — а всего рядов было три, — и больше трёх четвертей от этих кармашков пустовало. Поблескивало всего четырнадцать крошечных ампул со спасительной жидкостью. — Можно перегнать новые, ведь так, Орочимару-сама? — ненадолго выпрямившись и скользнув по поясу грустным взглядом, осведомился юноша. — Можно, но не в нынешних условиях, — Орочимару развёл руками. — Нам понадобится весьма тонкая и точная аппаратура, которую невозможно установить в этой повозке. Придётся уходить из города уже сегодня, пока запах ещё действует. — Неужели его не хватит даже до конца дня? — встревожился Джуничи. — Ведь раньше нам было достаточно… — Сейчас жарко, — оборвал его саннин. — Испарение увеличилось, и также увеличилась интенсивность твоего потоотделения. Это будет весьма проблематично замаскировать, нам понадобится увеличить количество расходуемых ампул, а так как в бегах мы трое, думаю, не стоит объяснять, что четырнадцати ампул нам едва хватит до вечера. Пока маскировка ещё действует, нужно добраться до выхода из города. Шаринган видит иллюзии, причём он есть и у Какаши, и у девочки с ним, у Миюки. Оба пробудили три томоэ, значит, их глаза сильны, а мы в опасном положении. Тем не менее, видеть сквозь предметы шаринган не умеет, поэтому нам легче всего было бы доехать до городской черты в повозке — но она сломана. — Я пробовал починить… — Джуничи замялся, — но, Орочимару-сама, у нас пробито днище… и колёса изуродованы… если бы мы тогда не использовали технику подмены тела, эта толпа набросилась бы и на нас… ремонт отнимет слишком много времени. — Значит, наложим другое хенге и поищем себе повозку, — решил Орочимару. — Что с нашими финансами? Джуничи отвязал от пояса крошечный кошелёк, сосредоточенно порылся внутри и издал обречённый вздох. — Не думаю, что этого хватит, — прошептал он, показывая саннину двенадцать покореженных серебряных монет. У Орочимару дёрнулась губа, и на мгновение Джуничи даже показалось, будто бы тот сейчас обернётся змеёй из старинных сказок, набросится на него, своего помощника-неумёху, и проглотит в один присест. Впрочем, Джуничи был уверен, что такая кара заслужена им сполна. — Тебе придётся сменить внешность и выйти в город ещё раз, — прошипел саннин, — я отправил бы Амачи, но его познания в ирьёниндзюцу куда шире твоих, и ты не сможешь заменить его сейчас. Если мы прервём эксперимент, то Анко может умереть, а я не хотел бы потерять такую перспективную подопытную. Джуничи опустил непонимающий взгляд на девочку. Как всегда, напоенная какими-то лекарствами, затормаживающими работу нервной системы, она лежала на своей подушке в ногах у учителя с его подручным. Орочимару занимался тем, что рисовал на коже шеи Анко какие-то чернильные завитушки, словно бы апробировал на ней некую печать, которую позже собирался изучить детально, а Амачи прокалывал кожу тонким шприцем и вводил в кровь блестящую сине-зелёную жидкость: кубик за кубиком. Джуничи медленно поднялся. Ему совсем не хотелось исполнять отданный приказ: его мучил странный страх — и одновременно с этим он достаточно чётко понимал, что не может задерживаться и рисковать ещё больше. — Я вас понял, Орочимару-сама, — отвесив уважительный поклон, произнёс он. — Я скоро вернусь. — Будь осторожен, — бросил ему саннин. — И возьми шесть ампул на всякий случай. Не забывай следить за временем очень внимательно… и помни, что сейчас, в жару, запахи испаряются быстрее. К Юме-но-Ичи медленно и мягко подкрадывался полдень.

***

Стрелки вырисовывающихся на горизонте высоких башенных часов почти лежали на двенадцати. Миюки стояла на том же месте, где мы её оставили, когда к ней подкатилась странная старуха с пророческим даром, и тупым взглядом сверлила свою сжатую в кулак правую руку. В руке этой Миюки держала тот самый холщовый мешочек на потёртых завязочках, который ей как своей напарнице выделил Какаши. — Это тебе на мелкие расходы, — сказал он, — но это не значит, что ты можешь тратить эти деньги как попало! «А я потратила! — в ужасе подумала Миюки и встряхнула кошельком. Внутри не было ни единой монетки, и это подтверждало отсутствие какого бы то ни было обнадёживающего позвякивания. — Я потратила все деньги, которые он мне дал! Что хуже всего… я даже не понимаю, как это произошло!» Миюки вцепилась себе в волосы и отчаянно заскулила, как щенок, получивший чувствительный пинок под мягкую часть тела за вызывающее поведение. Кругом неё всё ещё шумела многоголосая, многорукая толпа, сиявшая улыбками и делившаяся своими планами, а Миюки так и стояла, точно окаменевшая, держалась за голову и подвывала жалобным тоненьким голосом. Она нисколько не боялась гнева Какаши и даже втайне желала его как-нибудь спровоцировать, чтобы затеять драку и убить его, а потом забрать глаз Обито, но мысли об Аяме, Сузуму и их крепких кулаках заставляли девочку трепетать. «Они ведь обязательно узнают! — перед глазами Миюки танцевали разноцветные мушки. — Человек, у которого мы остановились, он-то знает, сколько мы ему заплатили и кто раскошеливался… вот расскажет он Аяме-тайчо, и они с Сузуму-фукутайчо на пару мне голову оторвут! Да как же так вышло-то, что эта женщина меня обдурила? Я ведь, когда входила в её шатёр, совершенно точно проверяла, на месте мои деньги или нет, и они все, до последней монетки, были в кошельке, я их даже пальцами ворошила, пока мою руку там разглядывали… ну вот зачем, почему я вообще согласилась пойти куда-то с этой бабкой? У неё на лице же было аршинными буквами написано, какая она подозрительная, а я… поверила в какие-то россказни о мертвецах у себя за плечами, идиотка! — Миюки с чувством выругалась себе под нос и, притопнув от досады, пустилась нарезать круги по мостовой. — Естественно, она это всё придумала, а я повелась, как будто бы я не куноичи, а гражданская курица, да ещё и суеверная! Мёртвый отец за плечом… да как только она заговорила о покойниках, у меня сразу стало такое глупое лицо, что и спрашивать дальше не надо было: ясно же было, что в цель попала!» Отплёвываясь от собственной глупости с величайшим презрением и яростным гневом, Миюки кружила по тому самому месту, где на свою беду повстречала лжепрорицательницу, и продолжала спрашивать себя, зачем ей потребовалось вытряхивать в подставленную морщинистую ладонь все наличные деньги без остатка с просьбой рассказать как можно больше об её грядущем. Ухмыляясь, старая ведьма выгребла монеты Миюки своими уродливыми пальцами с загибающимися ногтями, спрятала в свои глубокие карманы (там наверняка хранилось впятеро большее количество денег, вытянутое из таких же легковерных простофиль), а затем стиснула запястье девочки и жутко торжественным голосом объявила: — Я вижу на твоём извилистом жизненном пути много опасностей, ох, много… ты часто рискуешь жизнью, и твои мёртвые говорят тебе: «Будь аккуратней!» Особенно опасайся четвёртого апреля любого года, кончающегося четвёркой* либо девяткой*». Даже не думая подозревать что-то нехорошее, Миюки кивала, соглашалась и требовала: — Дальше, дальше-то расскажите! — А дальше я вижу неожиданное известие, — с мудрым видом добавила старуха и прошлась своими жуткими когтями по доверчиво подставленной ей руке, — путешествие, но не длительное, и… да, пожалуй, ты увидишь своего любимого. Эти слова заставили Миюки насторожиться, и она тут же выпрямилась, выдернув свою ладонь из цепких пальцев прорицательницы. — Не может такого быть, — категорично заявила она. — Это почему? — вконец обнаглевшая женщина смотрела на неё выпученными глазами и уголком губ усмехалась. — Неужели ты считаешь, что твоя собственная судьба тебе врёт? Ты б не разбрасывалась такими категоричными суждениями, девочка… — Не могу я никакого любимого увидеть, — настаивала Миюки, — потому что я никого не люблю… и не люблю, поняли? Прорицательница быстро сориентировалась и, пожав плечами, только сказала: — Что ж, значит, это будет тот человек, который любит тебя. Символы, начёртанные на ладонях, достаточно трудны для толкования, и каждый может иметь несколько равноценных значений помимо основного. «Джуничи ведь бежал с Орочимару вместе, наверняка до сих пор с ним таскается, — подумала тогда Миюки вместо того, чтобы протянуть руку и забрать у старой шарлатанки казённые деньги, — и если мы выследим Орочимару, то, конечно же, найдём и Джуничи, а Джуничи ведь сказал мне…» Додумывать у неё не было никакого желания: хватало лишь вспомнить о происшествии на празднике Плодородия, о прощании с Джуничи — и у неё сразу же возникало странное чувство вины и стыда. Миюки множество раз сказала себе, что она не повинна в том, что Джуничи из желания её защищать связался со змеиным саннином и превратился в преступника, однако ей никак не удавалось убедить себя: это действительно так. Потому она и покинула палатку старой прорицательницы, и оставила там своё жалованье, и оказалась сейчас в наиглупейшем положении, какое могла только себе представить. «Будь на моём месте Мэзэо, Рин или Иошито, они не наделали бы таких глупостей, — снова укорила себя Миюки. — Ками-сама, да мне сейчас кажется, что Ямамото — и тот поступил бы более толково!» Толпа кругом неё изменила направление движения, и Миюки отвлеклась от самоуничижения, вскинув голову и опустив, наконец, бесполезный мешок в карман штанов. Если раньше женщины в цветастых кимоно и летящих платьях, мужчины в традиционных костюмах и дети в бантиках двигались разобщённо, разделяясь на несколько потоков, то сейчас большая часть людей вдруг сплотилась и единым косяком, точно рыба в нерест, двинулась к центру площади. Миюки непонимающе осматривалась: она находилась слишком далеко и не отличалась особенным ростом, чтобы иметь возможность смотреть поверх голов, однако она чувствовала, что перемене настроения масс была своя причина. — Извините, — обернувшись, она поклонилась первому попавшемуся человеку, который показался ей наиболее дружелюбным на вид, — вы не знаете, что происходит? Человек держал в руках корзинку и, вытянув шею, пристально всматривался вдаль. Он был достаточно высок: выше Миюки больше, чем на полторы головы, — и поле его зрения было несравнимо более широко. — Честно говоря, я сам пока не могу понять точно, — после пары секунд молчания сказал он, — но там, на площади, кажется, появился новый фокусник. — Фокусник? — удивилась Миюки. — Ну, пока праздник не был закрыт официально, мы можем отмечать день рождения своего даймё, — высокий человек пожал плечами, — и в город постоянно прибывают новые артисты. Вот этого юношу с подручной я ещё не видел. Какая забавная девочка, кстати, — он хмыкнул, — наверное, чуть младше тебя, а что творит! Можно подумать, будто она какая-нибудь куноичи или что-то навроде того. «Девочка-куноичи? — Миюки тут же захмыкала, успокаивая взбесившееся сердце. — Да нет, не может такого быть: Орочимару и Джуничи не настолько глупы, чтобы позволять Анко разгуливать по городу в своём истинном обличье. Как плохо здесь ни относились бы к ниндзя, Хокаге-сама и сюда присылал портреты, которые мы сами нарисовали, и даже пару фотографий (их нам так и не отдали, кстати). И я отлично знаю Анко: если бы она оказалась посреди толпы, то тут же попыталась бы бежать!» Рассуждая так, Миюки, тем не менее, продолжала постепенно ввинчиваться в толпу. Этот процесс не был лёгким: стоило ей миновать относительно разреженные последние ряды зевак, где стояли лишь ярые флегматики и отпетые дылды с острым зрением, как на неё навалились жара, духота, теснота и увесистые чужие локти. Солнце почти подкралось к точке зенита, и Миюки, почти ползущей, медленно просачивающейся между разгорячёнными чужими телами, казалось, будто воздух — это плотный пылающий сгусток, который насильно проталкивают в её ноздри и приоткрытый рот раскалённой кочергой. Женщины радостно аплодировали, мужчины посвистывали, и дети, усевшиеся отцам на плечи, размахивали кулаками и громко смеялись. Миюки шла в темноте и часто кашляла: ей казалось, что она задыхается, по её вискам скатывались крупные капли пота, и порой она даже теряла чувство ориентировки и начинала двигаться в обратном направлении, инстинктивно вырываясь к свежему воздуху. Миюки пошатывалась, утирала рукавом глаза, которые слезились из-за попадающего в них пота, встряхивала головой, будто сонный бык, и упрямо продолжала своё движение. Наверное, прошло больше целой вечности с половиной, когда она, помимо собственного шумного дыхания и восхищённого рёва толпы услышала и звонкий, громкий, уверенный голос молодого мужчины впереди себя — наверняка это кричал тот самый фокусник, которого увидел долговязый наблюдатель. — Подходите, подходите! — завлекал толпу фокусник. — Сейчас вы увидите… ну-ка, давайте-ка немного подумаем… Миюки резко растолкала женатую парочку в переднем ряду, которая зачарованно наблюдала за представлением, и упала на колени, стараясь отдышаться. В груди у неё было так тесно, словно ей пришлось пробыть под водой без каких бы то ни было вспомогательных приспособлений, а токи чакры смешались и задвигались хаотично, как будто она побывала в плену мощного гендзюцу. — Подыши огнём! — заорал какой-то пучеглазый малыш лет восьми, что стоял неподалёку от Миюки и держался за руку своего гороподобного отца. Фокусник прищёлкнул пальцами и восторженно отозвался, подмигивая: — То-очно! Ну конечно, именно это мы сейчас и сделаем… и для кого? Для всех вас! — артист эффектно раскинул блестящие от пота загорелые руки, постоял с секунду, а затем ухмыльнулся и добавил, обращаясь к мальчику: — Но, конечно, для тебя в первую очередь, мой юный друг! Хочешь побыть сегодня моим вторым помощником? — А? Я? — мальчик удивленно завертел головой, наставил указательный палец на девочку в летящем платье, которая стояла рядом с фокусником и тупо смотрела перед собой, и протянул с неуверенностью в голосе: — Но ведь у Вас уже есть одна по… — Одна — хорошо, но двое — это куда лучше! — фокусник ухмыльнулся и протянул малышу руку. — Давай, не стесняйся! Неужели ты нас боишься? Это проняло мальчика, и тот, получив от отца одобрительно-разрешающий кивок, неуверенно зашагал на освободившийся площадный пятачок, где выступал безвестный фокусник со своей апатичной ассистенткой. Едва разобравшись с потоками своей чакры и восстановив дыхание, Миюки тут же сконцентрировала на нём всё своё внимание и начала придирчиво искать хотя бы клочок подозрительной энергии. Стоявший в нескольких метрах от неё темноволосый молодой человек энергично салютовал зрителям своей цветастой шапкой причудливого фасона, которая походила на перевёрнутый котёл для варки пищи, и широко улыбался. Он двигался пружинисто и легко — в его свободных движениях не было ничего похожего на скованность неуклюжего Аоки, а стоявшая рядом девочка, пусть её волосы и топорщились на затылке, точно петушиный гребень — любимая причёска Анко, — и пряди были такого же тёмного цвета, больше ничем не напоминала пропавшую. «И всё-таки они мне не нравятся», — категорично подумала Миюки и осторожно стала складывать печати. Фокусник тем временем успел вызвать на лице своего нового помощника улыбку и заручиться его доверием. Развернув счастливого и явно гордого собой мальчика к зрителям, артист звонко выкрикнул: — Как вы видите, наши руки пусты, а намеренья чисты! Ариса, покажи свои ладони! Апатичная ассистентка покрутила запястьями из стороны в стороны, показательно станцевала и снова замерла. Фокусник нахмурился, по его гладко выбритому лицу бродило безумно счастливое выражение. — Ну что ж, раз вы убедились, что мы не обманываем вас… «Я не могу понять, что мне не нравится в фоне этой компании, — Миюки злобно сцепила зубы и деактивировала сенсорную технику. — Кругом слишком много людей, я просто не могу понять, действительно ли крупицы чакры, которые я тут чувствую, принадлежат фокуснику… и его подружке. Ничего не попишешь, придётся активировать шаринган. Надеюсь, никто этого не заметит». Фокусник сцепил руки на уровне головы своего подопытного, изящная Ариса метнулась к нему — и в следующую секунду, когда Миюки, раскрыв глаза, пробудила шаринган, по контуру, что отделял первые ряды зрителей от площадных булыжников, протекла огненная струя. Женщины заахали, мужчины радостно засвистели, и в воздух полетели цветы, конфеты, украшения, даже мелкие монетки. Огонь не был иллюзией: это настоящий жар, как мифический дракон, дохнул в лицо зрителям, они ощутили слабое потрескивание пламени и увидели его дрожанье своими собственными глазами. Миюки напряглась и сцепила зубы. «Ниндзя! — сверкнула полная ярости мысль в её мозгу. — Я видела, что он сложил печати за спиной мальчика, прежде чем дохнул огнём… но зачем ниндзя скрывать свою чакру, да ещё и таким хитрым образом, если он не серьёзный преступник? Все нукенины, которых мы с Какаши повстречали в этом городе, даже прятаться не желают, а этот парень… к тому же… его лицо, оно и вправду изменилось, когда я активировала шаринган, или мне это только кажется? Такое ощущение, будто я смотрю на него сквозь толщу колеблющейся воды и никак не могу разглядеть целиком…» — А теперь вода, пожалуйста! — закричала полная женщина, которую Миюки толкнула, пробираясь в передние ряды. Зрители тут же подхватили её слова неистовым гомоном: — Во-ды! Во-ды! Мы все пить хотим! — Дайте воды! — Воды! Фокусник сдержанно улыбнулся и поднял руки, устанавливая этим жестом молчание. Зрители, впечатлённые его номером, тут же согласно притихли, и артист опустил руки на плечи мальчика, глаза которого стали круглыми и бессмысленными от восхищения. — Ты отлично потрудился, малец, — усмехнулся артист и щёлкнул ребёнка по носу. — Ариса! Девушка взмахнула руками, и из её рукава таинственным образом выпал букет колокольчиков, который мальчик рассеянно поймал, не прекращая глядеть на фокусника с трепетом преданного фаната. Артист приставил ладонь к уху ребёнка и громким шёпотом, который явственно расслышали многие зрители, сообщил: — Поверь, это не простой букет… а теперь давай, беги к папе. Видишь, у нас с Арисой есть работёнка: всех тут хорошенько напоить! Миюки продолжала сверлить тяжёлым взором лицо фокусника. Нет, это не тени скользили по нему, делая неузнаваемым: теней, казалось, вообще не было на этой площади в удушливый полдень, — и её шаринган не мог её обманывать. Слой за слоем, словно плохая краска, смывались последовательно наложенные иллюзии, и истинные черты артиста, что развлекал публику простейшими техниками суитона, становились всё более понятны и знакомы девочке. Под многочисленными наложениями чужих лиц, фигур и улыбок прятался Джуничи — и он, в отличие от всех его масок, не улыбался. «Я была права!» — мысленно ахнула Миюки. Медленно и осторожно, стараясь оставаться незамеченной, она сконцентрировала всё своё внимание на Арисе — та стояла плечом к плечу с фальшивым фокусником и театрально взмахивала руками, ловя в ладони тугие водяные струи. Собравшиеся зрители подставляли свои шляпы под благословенную прохладу, пили из пригоршень или вовсе хватали крупные капли широко раскрытыми ртами; их лица были полны тупого животного блаженства. Поддельная личина слетела, точно счищаемая шелуха, и Миюки с тяжёлым сердцем признала правду. Двумя фокусниками, развлекавшими народ сейчас, у неё на глазах, были беглый Джуничи и украденная им Анко.