Ледяная душа

Какаши устало вздохнул, привалившись спиной к осыпающейся стене одного из тупичков на окраине города, и начал старательно вытирать лицо от пота. Хотя тут, в отдалении от шумного и богатого на развлечения центра, было несравнимо меньше народа, Какаши всё же задыхался от жары: казалось, она выедала ему лёгкие и расплавляла нос изнутри. Тяжкая пелена окутывала разум, мешая соображать; Какаши хорошо понимал, что сейчас его реакция и умственные способности заметно притупились. Ему нужно было взять хотя бы небольшую передышку, освежиться и посидеть в тени, но поблизости не было ни одного заведения, где продавались бы прохладительные напитки, и в самых захудалых районах Юме-но-Ичи не стоило надеяться на какую-нибудь забегаловку, всегда готовую выставить зонт на улицу для спасения потенциальных покупателей. Паккун, неотлучно находившийся при Какаши в течение всего времени, что велись поиски, тоже выглядел замученным. Большие бархатные глаза пса едва ли не слезились, и к дороге он принюхивался едва-едва, видимо, опасаясь, что не сможет поднять голову, если опустит её достаточно низко. — По-прежнему не чувствую, — тихо сказал Паккун и высунул язык, тяжело дыша. — К тому же, здесь очень много людей… нам не повезло быть отправленными в такой большой город, да ещё и во время карнавала… когда так жарко, запахи усиливаются… и мне становится ещё труднее в них разобраться. Какаши осмотрелся и, ненадолго высунув нос из широкого воротника, с наслаждением вдохнул полной грудью. Хотя этот воздух ничем особенно не отличался от воздуха, который он глотал до сих пор, ему показалось, будто его окунули в благословенный источник с холодной хрустальной водой. — Нужно передохнуть, — принял решение он. — Давай поищем какое-нибудь кафе… и посидим там. Мы должны составить отчёт как можно скорее, но я не думаю, что стоит делать это впопыхах и упускать важную информацию. — К тому же, — Паккун принюхался, — тебе придётся пойти в центр за Миюки, чтобы вы написали отчёт вместе… не думаю, что ты сумеешь туда сейчас пробиться. Судя по запахам, которые я улавливаю, именно в той точке сейчас собралось больше половины всех горожан. Какаши сердито стукнул кулаком по мостовой, и на костяшках его судорожно сжатых пальцев проступили капельки крови. — И вот что она делает в центре? Развлекается? Я велел ей… — Если она туда пошла, значит, была причина, — не согласился Паккун, — она пахнет настороженностью и сосредоточенностью. Она отправилась не веселиться, а собирать информацию, вот в чём я уверен. — Там нет ни сражений, ни стычек? Орочимару не чувствуешь? — уточнил Какаши, снова сунув нос в воротник и прищурив глаз. — Нет, — Паккун тут же покачал головой. — Там много запахов, но я не чувствую ни Орочимару, ни его помощника, ни пропавшую девочку. Только Миюки. Какаши глубоко вздохнул и запрокинул голову, тоскливо глядя в сверкающее золотистыми искорками небо. Солнце, кажущееся ему жёлтым кругом с размытыми краями, висело точно посредине свода и безжалостно сияло. Тени на мостовых и кругом домов практически исчезли, а остатки их обрели небывалую чёткость, точно их нарисовали чернилами прямо на земле. — Заходите, заходите! — прорезая густой, тяжёлый воздух, звонко кричала какая-то незримая девушка. — Сегодня всем посетителям — скидки! Стакан зелёного чая всего-то за полтора рё! Заходите, заходите! Какаши тут же подскочил на земле, вытягиваясь, и Паккун бодро завилял коротеньким хвостиком, жадно приоткрывая пасть. Не помня себя от вожделения, пёс и мальчик сорвались с места, отринули усталость и бросились вслед за звонким голосом девушки-зазывалы: для их исстрадавшихся ушей каждое её слово было как музыка. Зазывала находилась совсем рядом с Какаши и его призывной собакой: она стояла на низеньком, аккуратном крылечке невысокого домика с золотистой квадратной вывеской, размахивала руками и нежно журчала: — Заходите, заходите! Всем посетителям сегодня — особые скидки! Жара, жара, так хочется освежиться… у нас вы можете купить стакан прекраснейшего зелёного чая всего-то за полтора рё! — Хоть я и могу в любой момент переместиться к себе домой и там налакаться воды вдоволь, мне очень хочется попить в заведении, где служит такая милая девушка, — галантно прошептал Паккун, покорно следуя за Какаши. Тот молча плёлся на безадресный зов девушки, как будто бы она наложила на него мощное гендзюцу голосом. Едва ли такое могло произойти: Какаши, как обладатель шарингана, имел превосходную устойчивость к самого разного рода иллюзиям и, к тому же, отлично умел накладывать их сам. Вдобавок, девушка в традиционном костюме, активно завлекавшая посетителей, совершенно точно не обладала зачатками чакросистемы и, следовательно, использовать даже самое слабое гендзюцу не могла. Это была самая обычная горожанка из тех, какие толпами слоняются по улицам, разве что удивительная худоба была её отличительной чертой. Виновато и затравленно посверкивая глазами, девушка немного неуклюже разводила руки в стороны, размахивая плакатом с названием заведения, ассортиментом и выставленными ценами, словно она совсем недавно поступила на такую работу, но голос её оставался мягким, уверенным и чарующим. Когда Какаши в сопровождении Паккуна втащился на крыльцо, девушка тут же прекратила свои славословия и повернулась к нему. Её бледные тонкие губы растягивала малоприятная, неуверенная усмешка. — Добрый день тебе, гость, — затянула девушка традиционное приветствие, — с какой целью ты пришёл сюда? Неужели хочешь пить? — она внимательно взглянула в непроницаемое лицо Какаши и усмехнулась, нервически закрываясь рукавом. — Пойдём со мной! Я же говорила: сегодня за полтора рё ты получишь самый вкусный чай, который никогда ещё не пробовал! Ну же, давай! — и она потянула мальчика двумя пальцами за рукав. Упираясь, Какаши показывал пальцем на Паккуна, который усиленно притворялся обыкновенной собакой, которая страдает от нехватка воды, и спрашивал: — А можно ли… с питомцами? Девушка скользнула по псу непонимающим взглядом, а затем широко улыбнулась. — Ну конечно, — сказала она, — можно! Паккун победоносно вилял коротким толстым хвостиком, вывалив язык, как самая обычная исстрадавшаяся собака.

***

Примерно десять минут спустя Какаши и пёс, устроившись в самом скромном и прохладном закутке битком набитого кафе, с удовольствием приканчивали уже шестую порцию ледяного напитка, который им услужливо подносила всё та же девушка. Паккун забрызгал всю морду водой из глубокой деревянной миски, Какаши не вытаскивал из-под своего маскировочного костюма правую руку: левой он только и успевал, что поднимать стакан и переправлять тот под свой воротник, где перехватывал стакан правой ладонью и подносил к губам. Со стороны такое поведение могло бы казаться странным, но в этом кафе было много посетителей. В жару и духоту толпы людей, не сумевшие или не пожелавшие пробиться в центр, полюбоваться на зрелищные представления, тянулись освежиться и выстраивались в метровые очереди. Заведение, куда попали Какаши и Паккун, очевидно, было открыто совсем недавно: сюда стекалось не слишком много гостей, но и на них не хватало персонала. В качестве обслуги тут была единственная девушка, которую наши герои уже видели на улице зазывающей покупателей. Когда девушка отправлялась на крыльцо за новой партией жаждущих, её подменял такой же худой и бледный, как и она, мужчина с настороженным взглядом, чья голова, казалось, ушла в плечи. Эта парочка часто обменивалась понимающими взглядами и вздохами: кажется, они давно знали друг друга и состояли в далеко не самых однозначных отношениях. — Мне кажется, они давно друг с другом знакомы, — сказал Какаши после четвёртой чашки зелёного чая, впиваясь в снующую туда-сюда девушку внимательным взглядом. — Я слышу в твоём голосе ревность? — флегматично уточнил Паккун, и Какаши спокойно отрезал: — Нет. Но эти двое выглядят так, будто бы их только вчера подобрали с улицы. Почему бродяжек взяли обслуживающим персоналом в такое приличное на вид заведение? Подозрительно… — Многие ниндзя из предшествующих поколений, — задумчиво сказал Паккун, — призывая меня, отправлялись в Юме-но-Ичи. Это в принципе подозрительный город, Какаши-кун, и некоторые вещи здесь лучше воспринимать как должное. — Даже такие вещи? — Какаши задумчиво отхлебнул из стакана, продолжая следить взглядом за обслугой. Девушка снова выбежала на улицу зазывать, завлекать прохожих своим чудесным бархатным голосом, а молодой человек, притулившись в углу, словно старая тумба, принялся перебрасывать мокрую тряпку из одной чуть подрагивающей руки в другую: кажется, такое странное занятие его успокаивало. Паккун тоже сосредоточил своё внимание на слуге, понаблюдал за ним пару секунд, а затем, фыркнув, снова засунул морду в плошку с водой. — Даже такие, — подтвердил он. Какаши, тем не менее, не успокоился. Настороженно и почти зло он осматривал светлую широкую залу, как будто бы выискивал здесь, среди голых стен и беззащитных спин посетителей, рассевшихся на циновках, замаскировавшихся ниндзя или же отпетых головорезов из числа тех, которых старательно разыскивали в Конохе и умело игнорировали тут, в Юме-но-Ичи. Источники чакры в заведении отсутствовали, никто не буянил, и всё же на сердце у Какаши почему-то было неспокойно. Он даже заволновался было за Миюки, хотя беспокоиться насчёт пушечного мяса не входило в его обычаи, и попросил Паккуна ещё раз поднапрячься и вынюхать девочку. Пёс страдальчески закатил глаза, но просьбу хозяина исполнил и вскоре сообщил, что с Миюки всё в порядке и её запах по-прежнему находится на площади. Тогда Какаши отставил от себя стакан прохладного чая и воззрился на него с глубочайшим недоверием. Ясно чувствуя угрозу, он не мог определить, откуда та исходит, и потому ему всё вокруг казалось подозрительным. Старинные инстинкты нашёптывали ему в уши: «Беги!» Морозные пальцы тревоги липли к его вспотевшей коже — но он не двигался. Разморённый усталостью и жарой, Какаши привалился к прохладной стене уголка, куда его усадили, и пытался собраться с мыслями. Не зря его сердце так сжималось, отстукивая зловещее крещендо. Не зря он никак не мог успокоить собственные потоки взбесившейся чакры. «Беги! — требовали инстинкты. — Кто не двигается, тот умирает. Замрёшь — и лишишься головы». Но куда он должен был бежать без информации, Какаши понять не мог — и потому сидел, ни к чему более не прикасаясь, и сканировал чакрой окружающие предметы. Сенсорные способности у него никогда не были развиты особенно хорошо: ещё работая в седьмой команде, он всегда полагался на невероятное чутьё Минато-сенсея, а затем — на такое же чутьё Рин, которая, как ирьёнин, куда лучше него контролировала свою энергию и потому легко могла находить и идентифицировать источники чужой. В АНБУ Какаши служил самостоятельно, без товарищей и друзей, и если ему нужно было кого-то найти, он предпочитал прибегнуть к помощи своего обострённого, как и у всех почти вымерших Хатаке, обоняния, или призвать Паккуна со сворой. Но сейчас нюх не подсказывал ему, где могла притаиться опасность, и Какаши уже начинало казаться, что у него развивается паранойя. Тихо запели колокольчики, привешенные к лёгкой двери. Шатающейся походкой девушка, что раскраснелась после очередного марафона на пекле, вернулась в зал и побродила между посетителями. Пока её напарник, настороженно дёргая плечом, принимал заказы у какого-то нового гостя, девица разносила новую порцию напитков, улыбалась и кланялась, складывая руки на груди в благодарственном жесте. Обойдя всю залу, она добралась, наконец, и до Какаши, но не склонилась к нему, как она это делала раньше, а указала на пустующую циновку рядом и тихо спросила: — Могу ли я присесть? Этот вопрос показался Какаши настолько естественным, что он не преминул сообщить спокойным голосом: — Конечно, садитесь. Девушка радостно ему кивнула, улыбнулась, прищурив запавшие глаза, и аккуратно примостилась на краешек циновки, благовоспитанно сжав худые руки перед собой и потупив взор. Сбоку её лицо походило на наспех обтянутый кожей череп: её тёмные глазницы напоминали провалы с мерцающими внутри искорками, нос заострился, от губ и вовсе осталась только слабо заметная розоватая полоска, в углах которой ещё краснели плохо зажившие язвочки и рубчики. Девушка вздрогнула, когда поймала на себе изучающий взгляд Какаши, и извиняющимся тоном промолвила: — Я всего лишь выросла в не очень благополучном районе. Но наш хозяин был очень добр, что взял меня на службу. Какаши с трудом встрепенулся. Ему казалось, будто некие невидимые цепи окутывают его, прижимают к земле за горло и плечи, опутывают разум и мешают соображать трезво. — Ваш хозяин? — уточнил он и на всякий случай показал в сторону тощего парня в углу. — Вот этот господин? Девушка быстро глянула в ту сторону, куда он указывал, нервическим жестом намотала на палец прядь ломких сухих волос и рассмеялась. Смех у неё, в отличие от голоса, был безжизненным, отрывистым и каким-то лающим, будто бы девушка давным-давно отучилась веселиться. Её пристыженный взор засновал по ярко освещённому, с воском отдраенному полу. — Нет, разумеется, нет, — сказала она и снова издала неприятный неестественный смешок. — Это мой старинный товарищ, мы вместе выросли, почитай, на улице, и господин взял нас к себе на работу одновременно. Это случилось совсем недавно, вот мы и не можем привыкнуть к такой радости. — А где же тогда этот человек, господин? — едва ворочая языком, спросил Какаши. Жара давила на него, будто многокилограммовый булыжник, а опутывающее разум тёплое одеяло всё увереннее убаюкивало его, заставляло всё тело расслабиться, будто в преддверии дрёмы. — И как его… как… — У господина много важных дел, — девушка улыбнулась и, опустив руку в карман кимоно, поднялась. — Сейчас мы тут за старших остались, потому что он отбыл ненадолго в соседнюю деревню: кажется, у него там запланирована встреча с торговым компаньоном или нечто в таком роде, правда, подробностей я не знаю. Паккун высунул морду из плошки и сердито оскалился. С его вибрисс и шерсти капали холодные водяные капли. — Спасибо, что заглянули к нам, — девушка приблизилась к Какаши вплотную, присела, заслоняя его собой от посетителей. Их лица почти соприкасались, а взоры сталкивались. — Вы мне с первого взгляда понравились. Паккун оскалился и, прижавшись к земле, задрожал. Из его горла вырвался недовольный рык, и он заскакал с одной лапы на другую, прожигая Какаши требовательным взглядом. Но Какаши даже не видел своего пса: занятый исключительно девушкой, он смотрел на ту расширившимся, одурманенным глазом и размеренно кивал, даже не вслушиваясь в её слова. Одну руку девушка мягко положила к нему на плечо, а ладонь другой руки переместила на затылок. Её нос коснулся переносицы Какаши, не закрытой плотной тканью высокого воротника, и дыхание обоих смешалось. — Хороший, добрый молодой господин, — шептала девушка чарующим голосом, перебирая растрёпанные волосы Какаши. — Вы так хорошо сделали, что сами к нам пришли. Ведь если бы мы Вас не нашли, нас бы наказали. Помутневший глаз Какаши вдруг широко распахнулся, в нём появились проблески сознательности. Обеими руками он упёрся во впалую грудь девушки и толкнул её, стараясь отстранить от себя, но она лишь плотнее прижалась к нему, спуская пальцы к молнии воротника. Паккун протестующе зарычал, замотал головой. Ощущение тревоги, покинувшее разморённого Какаши, передалось псу и забурлило в его крови. Прятаться и хитрить смысла не имело: всерьёз убеждённый, что происходит нечто нехорошее, Паккун оскалил клыки и молча набросился на девушку со спины. Он повис на её костлявой руке, утонувшей в складках просторного традиционного одеяния, именно в тот момент, когда девушка, потянув вниз молнию на воротнике Какаши, обнажила нижнюю часть его лица и прижалась к его губам, бессовестно целуя. Глаз Какаши закатился, и он задёргался, всё ещё пытаясь вырваться. Паккун рычал, терзая руку девушки и разрывая в лохмотья мясо; кровь пропитывала тяжёлый рукав, но девушка не останавливалась. Она удерживала жертву, пока та не прекратила сопротивляться и не обмякла, привалившись к стене, сражённая снотворным окончательно, а пёс не исчез, превратившись в едва заметное облачко белого пара. Когда девушка отстранилась от Какаши и медленно, неуверенно встала, её правый рукав от локтя до запястья был буровато-красным, и похожие на бледную нитку губы были закушены до крови. — Просто мы ненавидим ниндзя, Какаши-сан, — тихо пояснила девушка и провела ладонью здоровой руки по лицу оглушённого шиноби, возвращая на место воротник. — Вот и всё. Ни один из посетителей забегаловки не обратил внимания на привалившегося к стене гостя. Многие засыпали так, в прохладных тенистых углах помещения, и никто не удивлялся, когда таких людей тощий помощник сладкоголосой зазывалы вскидывал на плечо с уважительной бережностью и аккуратно переносил наверх — в спальные комнаты. Кто из посетителей смог бы догадаться, что один уснувший был доставлен вовсе не в мягкую постель?

***

«Нужно срочно придумать план», — такой была первая мысль, что посетила голову Миюки. Сидя посреди бурлящей, неистовствующей толпы, она силилась сосредоточиться и разработать оригинальный и крепкий план действий. К сожалению, она никогда не считала себя хорошим стратегом: в команде Узумаки лидером всегда был Иошито, и именно он принимал большинство ответственных решений; Мэзэо, пока не пожертвовал собой в бою с Кэтсуми из Кумогакуре, заменял погибшего Хьюгу, и Миюки не приходилось включать логику, исключая лишь одиночные поединки, когда от её умения шевелить извилинами быстро и эффективно зависела её жизнь. «В принципе, сейчас та же самая ситуация, — девочка сжала кулаки и глубоко вздохнула, деактивируя шаринган, чтобы не привлечь внимание раньше времени, — я тут совершенно одна, и можно считать, что мне предстоит сразиться с врагом один на один. Я вообще нисколько не нервничала бы, если бы это не был Джуничи, и если бы я не знала, что должна сразиться с человеком, похитившим Анко…» Лжефокусник и его подружка продолжали развлекать народ. После того, как передние ряды напились вдоволь, к центру площади неожиданно устремились зеваки, стоявшие сзади: стоило им прослышать, что более удачливые не страдают теперь от жажды, как они метнулись к артисту с мольбами, и требованиями, и даже угрозами. В течение нескольких последующих минут Миюки и не думала насчёт составления плана и его осуществления: зажимаемая между потными телами, толкаемая из стороны в сторону и периодически получающая больной удар по голове, она могла сконцентрироваться исключительно на желании выжить и не задохнуться. При помощи проворства и настойчивости бывалой куноичи она сумела даже удержаться в передних рядах и перебраться на наиболее выгодную со стратегической точки зрения позицию: точь-в-точь за спиной у Джуничи и похищенной Анко, где они не могли её заметить, но откуда она могла наблюдать за ними и держать под контролем все четыре наиболее благоприятных пути для отступления. Так как Джуничи прибыл на площадь без повозки, без даже самого захудалого мула, Миюки могла не беспокоиться, что он разовьёт заметно превосходящую скорость и сбежит, воспользовавшись проулком справа по центру, или перемахнув через мусорные баки и стену в тупичке слева, или проломившись сквозь толпу зевак по центру, или же постаравшись проскочить мимо неё, Миюки, по кратчайшему пути к городским воротам. Она не могла напасть на Джуничи сейчас, когда на него смотрело так много глаз, и ей оставался единственный выход: скрупулёзное наблюдение. Миюки сидела в засаде, разрабатывая план, а мышцы её понемногу начинали ныть от перенапряжения. Ей хотелось сорваться с места сейчас же, наплевав на то, что кругом полно народу, раскрыть своё инкогнито, рассекретить шаринган и наброситься на Джуничи с кулаками, как оскорблённая младшая сестра, и обрушить на его глупую дырявую голову всю свою боль, всё разочарование, которые она скопила за время его отсутствия. «Ну и чего тебе не сиделось дома? — задавала она немой вопрос иллюзорной спине лжефокусника; спрашивала то же самое, что спросила бы и у Мамору, очутись он тут. — Чего ты добился своими безумствами? Ведь ты теперь преступник, Джуничи, и если ты не отдашь мне Анко по-хорошему, мне придётся тебя убить… Если я вообще смогу это сделать». По коже Миюки пробежался ощутимый холодок: это казалось странным в такой удушливый знойный день. Толпа, развлекаемая Джуничи, весело орала и притоптывала, повторяя какой-то причудливый танец, что Джуничи, очевидно, изобретал на ходу. В воздух то и дело подлетали увядшие цветочки и раскисшиеся венки, женские шляпки, зонтики от солнца, ленты и банты детишек. Джуничи, уныло ссутуливший плечи под личиной жизнерадостного фокусника, радостно отбивал неуклюжий ритм носком правой ноги и крутился на левой, будто волчок. Его апатичная ассистентка двигалась куда быстрее и изящнее, но каждый её шаг, каждый поворот головы и каждый взмах тонких рук были выверены до автоматизма, лишены жизни и кипучей энергии. Не стоило удивляться, что внимание большей части зрителей упорно оставалось прикованным к не такому проворному, но куда более раскованному и радостному Джуничи. — Раз, два, три, — считал он, — хлопок, поворот! Зрители, будто загипнотизированные, синхронно развернулись и подпрыгнули, ударяя себя соединёнными ладонями по коленям. — У вас отлично получается! — подбодрил их Джуничи и снова заскакал по раскалённым камням, отбрасывая с лица прилипающие мокрые пряди. — Ну-ка, а теперь давайте все вместе наклонимся назад… о, вы так добры… для нас это честь… — ухмыляясь, он подцепил с камней небольшую шляпу пагодой, в которую зеваки радостно бросали деньги, и побрёл по краю зрительской полосы, не прекращая танца. Анко, оставшаяся на площади в одиночестве, механически подпрыгивала, хлопала и наклонялась, а её лицо оставалось совершенно бесстрастным: как у той личины, что она носила, так и у неё настоящей, замотанной в несколько слоёв гендзюцу. «Орочимару, очевидно, очень силён по части иллюзий, — с уважением подумала Миюки и поспешно затёрлась за плечо восторженно пляшущего плотника, когда Джуничи проскакал мимо со своим котелком, — я не могу нащупать чакру Анко, хотя вижу её настоящее лицо, как будто бы передо мной очередное гендзюцу… Что же эти ублюдки с ней сотворили? Она выглядит так, словно бы спит наяву. Наверняка оно так и есть: Орочимару накормил её всякими таблетками, накачал разными препаратами, чтобы она держалась тише, и теперь она даже не сознаёт, кто она! Я почти уверена, что он и чакроподавляющими лекарствами её пичкал всё то время, что был в Юме-но-Ичи, а побочные эффекты от таких веществ весьма серьёзные… сколько надо было съесть, чтобы мне не удавалось засечь никаких крупиц её энергии?! В кого они её вообще превратили?!» Ярость и боль жгли Миюки, будто пролитая на кожу кислота. Глядя, как зомбированная девочка, которая была её товарищем, спокойно носит чужое лицо и выплясывает перед жадно горящими глазами зевак, словно приученная к этому с детства дочь шутов и фокусников, Миюки не могла не скрипеть зубами и не сжимать кулаки. Больше всего на свете ей сейчас хотелось растереть в порошок кости саннина, разорвать в клочья его кровеносные сосуды, чтобы он в полной мере прочувствовал страдания, на которые обрёк Анко, и позор, который из-за него пережил доверчивый, легковнушаемый Джуничи. Впрочем, Миюки солгала бы, если бы стала утверждать, что в этот момент Джуничи вызывал у неё хотя бы каплю прежних отстранённо-дружеских чувств. Закончив обходить зрителей, фальшивый фокусник лёгкой походкой возвратился в центр площади. Анко уже выдохлась и теперь не танцевала, а лишь стояла с воздетыми к небу руками, и зеваки осыпали её цветами, аплодисментами и монетами. Анко не дёргалась, когда тяжёлые слитки ударяли её по открытым участкам тела, её отстранённо-одухотворённое выражение лица не менялось. Когда Джуничи игривой, немного неуклюжей иноходью приблизился и торжественно застыл рядом тоже, поток денег, цветов и даже элементов одежды, которые швыряли особо вдохновлённые поклонники, увеличился; казалось, будто парочка фокусников стоит под непрекращающимся дождём. — Спасибо, спасибо всем! — голос Джуничи прерывался и отдавал хрипотцой, когда он кланялся, выкрикивая свои благодарности. — Спасибо за ваше внимание, спасибо за ваши подношения, спасибо за ваши улыбки! Дорогая публика… — тут он прекратил отвешивать поклоны и встал в интригующую позу, строя глазки сразу всем дамам в толпе, — особенно это касается вас, милые, прекрасные девушки, очаровательные и мудрые женщины… вы, конечно, всегда интересовались тем, что таит в себе ваша судьба, верно? «Он, что, собрался одурачить этих легковерных глупышек так же, как та старуха одурачила меня?» — скептически фыркнула Миюки про себя, высовывая голову из-за плеча плотника. Женщины недолго колебались: Джуничи едва успел умолкнуть, как из разных концов обожжённой площади потянулось, сливаясь в громкий и уверенный рёв, гулкое восклицание: — Да-а! На утомлённом, блестящем от пота фальшивом лице Джуничи показалась знакомая Миюки обезьянья ухмылка, некое подобие которой она зачастую замечала у Ичиро. Джуничи радостно хлопнул в ладоши и тут же переменил позу с внушительной и загадочной на решительную, неприступную. — Что ж, вам повезло! — воскликнул он. — Сейчас моя милая помощница установит шатёр, и каждая из вас, милые женщины, очаровательные девушки, кто желает узнать свою судьбу, сможет подойти и выяснить её всего за три с четвертью рё. Толпа взбесилась, забурлила и завопила, и головы и руки, поднятые над головами, закачались; заблестело множество глаз, затопало множество ног, и десятки ладоней захлопали одновременно и не в такт друг другу. Женские голоса восторженно ревели, шипели, пищали на тысячи разных ладов: — Да-а! О да-да! Да, да! Проказливая усмешка Джуничи стала ещё шире. Разведя в стороны руки, он опять героически застыл и провозгласил, упираясь подбородком в ярко-жёлтый солнечный луч, который отвесно падал с неба: — Вставайте в очередь, занимайте очередь, моя прекрасная публика! Всего три с четвертью рё — и ваша судьба будет у вас на ладони! — Я тебя люблю! — истерически провизжала какая-то девочка рядом с Миюки, раскраснелась, прижимая к лицу ладони, и навзрыд заплакала. — И я, я тоже вас всех люблю! — с отменным обаянием опытного артиста выдал Джуничи и, приблизившись к Анко, которая уже деловито разбирала небольшой чемоданчик, принесённый артистами на площадь, стал вытаскивать наружу таинственно светящиеся тёмно-бордовые ткани с прикрепленными к ним шестами. — Ну же, выстраивайтесь в очередь, не стесняйтесь, не робейте: такого вы ещё точно не видели! Волнующиеся потоки раскрасневшихся, отменно воняющих потом женщин с горящими глазами быстро оттеснили Миюки от плотника и переместили в центр толпы. Зеваки бесновались, будто вырвавшиеся из клетки макаки: они подпрыгивали, и смеялись, и жонглировали своими зонтами и головными уборами, и орали нечто нечленораздельное, и плакали, и шарили по чужим карманам — словом, нигде здесь, на раскалённой площади, не было покоя и тишины. Миюки силилась вырваться в передние ряды снова, но её грубо отшвыривали прочь, примораживая к месту резкими выкриками: — Не видишь, это моё место? Я раньше тебя встала в очередь, поимей уважение! — Не пущу, не пущу! — Так хочешь охомутать его вперёд меня? Ха, вот я тебе и позволила! Наконец, Миюки совсем утомилась и, признав своё поражение, прекратила попытки проскочить в середину или даже начало очереди. Живая цепочка, преимущественно состоявшая из совсем молоденьких девушек с отбеленными лицами и взволнованных, с искусанными губами и блестящими голодными глазами женщин в опасном возрасте, который расплывчато обозначается как «за тридцать пять», составилась быстрее, чем Миюки успела обработать синхронно возникший план с позиций логики. «Нельзя дольше тянуть», — тревожно подумала она и стиснула кулаки. Уверенно работая локтями и проскальзывая в узких промежутках между разгорячёнными телами, Миюки пробралась к хвосту очереди и вывалилась из толпы, на ходу довершая хенге. Когда ничем не примечательная девочка с жидкими каштановыми волосами и сильно загорелым лицом подсоединилась к последней ждущей, массивной широкоплечей женщине, которая походила на булыжник, обтянутый кимоно, в колонне было уже больше сорока человек. Тут порой встречались даже мужчины: под руку со своими супругами, дочерьми, сёстрами и матерями, вдвоём, поодиночке, — они стояли, нервно покручивая между пальцев сверкающие монетки. Миюки спиной чувствовала, как увеличивается давление и жар позади неё: казалось, вся площадь настолько прониклась к Джуничи симпатией, что решилась узнать у него своё будущее. Лжефокусники между тем ловко сооружали простенький шатёр, и возле них крутились перевитые лентами, как подарочные коробки, ребятишки. Дети услужливо предлагали артистам свою помощь, но, к сожалению, в большей степени лишь мешали, путая колышки и таинственно посверкивающую плотную красную ткань. «Он никогда не был хорошим сенсором, — вспоминая досье Джуничи, утешила себя Миюки, — мне хватит всего лишь осознанного сдерживания чакры, чтобы он меня не заподозрил. Его глаза не видят того, что доступно шарингану — он меня не раскусит. Правда, я до сих пор не знаю, что я буду с ним делать, когда мы останемся наедине в палатке. По сути, он стал преступником из-за меня — да, я не просила его об этом, я никогда не давала ему никаких поводов себя полюбить… и всё-таки почему я тогда чувствую себя перед ним виноватой? — Миюки с горечью смотрела на орудующих перед толпой фокусников, что возводили шатёр быстрыми ловкими руками, и её сердце ныло, будто зажатое в тисках. — Когда он уходил из деревни, то спас мою жизнь. Он всегда и всё делал ради меня и ради Мамору, а я даже не догадывалась об этом. И вот сейчас мне придётся с ним сражаться… возможно, мне даже нужно будет убить его, если он станет сопротивляться слишком упорно. Я не хочу это делать, но… но разве существует иное наказание для таких, как он? Неважно, из каких побуждений он пошёл по этому пути, неважно, чего он хотел добиться в итоге — он похитил человека и сотрудничал с опаснейшим маньяком. Он выступил против деревни и законов родной страны, — такому нет прощения. Родственные, дружеские, любовные связи — всё это не имеет значения, когда есть долг, — продолжала рассуждать Миюки, до скрипа в костях сжимая кунай, который был спрятан в нагрудном кармане её кофты, прикрытой лёгкой накидкой. — Я пришла в АНБУ, зная, что когда-нибудь меня могут обязать сразиться с бывшими товарищами, зная, что, быть может, я должна буду напасть на Мамору, пусть он и мой старший брат. Это всего лишь одно из первых моих заданий. Если я отступлю, я стану такой же преступницей, как и Джуничи. Он нукенин и мой враг — вот о чём я должна помнить».