Ледяная душа

— Кака… Кака… ши… Алые, вишнёвые потоки струились изо рта и пробитой груди застывшей на месте девочки. Дрожащее маленькое тело, всё исполосованное дождём и боевыми царапинами и ссадинами, такое беззащитное, такое… вялое, противное, как и все трупы, было невероятно тяжёлым. Оно висело на вытянутой руке, залитой кровью, на руке, пальцы которой были окутаны трещащими зарядами синеватых молний Чидори, и ещё слабо — на автомате — подёргивалось. В широко распахнутых глазах застыл железной стеной мертвящий ужас, в углах окровавленных губ медленно надувались и лопались: один за другим — мелкие пенистые пузыри. — Какаши, — прошептала девочка, и в её опустевших глазах не осталось ничего — даже того предсмертного ужаса, который ввёл его в ступор. Только эта невыразительность пугала ещё больше. — Рин! Ему хотелось звать её по имени, кричать, раздирая горло, пока она не отзовётся, не встанет, наплевав на дыру в груди и пробитое мёртвое сердце, и не пойдёт с ним рядом, бок о бок, как это всегда было. Ему это было нужно — нужней всего на свете. — Рин! Упавшая в окровавленную лужу холодной воды девочка вдруг дёрнулась, будто оживая — и дождь тут же яростно зашумел кругом неё, отрезая её от Какаши, оставляя его в одиночестве — с окровавленными руками, в пустоте, с ужасом и виной в душе. Свет забрезжил неожиданно. Дёрнувшись, Какаши попытался сесть и схватиться за голову — он так всегда делал, когда ему снились кошмары с Рин. Эти сны терзали его каждую ночь с тех пор, как он её убил, и алгоритм дальнейших действий уже прочно впечатался к Какаши в разум. Сейчас он должен был сесть, потереть пульсирующие виски, мысленно жалуясь на очередной приступ головной боли, а затем, поднявшись, поплестись в ванную комнату или любое другое место, где можно было хорошо вымыть руки. Эта процедура была для Какаши самой важной: он остервенело тёр мыльным куском свои ладони, откалывал маленькие мягкие кусочки от целого и заталкивал их под коротко обрубленные ногти, снова и снова совал руки в ледяную воду ниже запястий, пока кожа не теряла чувствительность, и потом, плеснув немного себе в лицо, чтобы разлепить тяжёлые веки, уныло шагал прочь. Неважно, что ему предстояло сделать: отправиться на миссию от Аяме-тайчо или полить цветы у себя в зачахшем, почти погибшем маленьком садике, который развела ещё его мать, а в порядке поддерживали старейшины и немногочисленные члены клана — в первую очередь он всегда шёл к могиле Рин. Она была похоронена под тяжёлой мраморной плитой на общем кладбище конохских героев. Сюда часто приходили многие люди со схожими трагедиями: кто-то потерял брата, кто-то — мужа, кто-то — дочь, сестру или жену; кто-то терзался от гибели товарищей, — однако Какаши ни разу ни с кем не заговорил. Впрочем, здешние скорбные гости тоже его избегали: он был тут словно зачумлённый, прокажённый, и он знал, что за его уныло ссутулившейся фигурой волочится, как старый изорванный плащ, мрачная кличка: «Убийца Друзей». Какаши знал также, что многие ниндзя с удовольствием изгнали бы его из деревни или даже убили — однако он по-прежнему жил в Конохе, и он по-прежнему ходил на кладбище, возлагал цветы к могиле Рин и иногда разговаривал с ней, как с живой, рассказывал о своей и деревенской жизни. Даже если ему приходилось уйти на миссию надолго, букеты у её надгробия не успевали завять. Наверняка их сюда приносила Миюки: она не покидала деревню так часто и на такие долгие промежутки времени, как Какаши, и всегда находила минутку привести в порядок могилу подруги. Какаши ни разу не столкнулся с ней на кладбище, но знал, что это делает именно она: больше было некому, да и Макото — единственная из ребят их выпуска, кто не считал Какаши мерзавцем, — это подтверждала. Он тосковал все дни, что не бывал в Конохе: посещение кладбища стало для него важной частью жизни. Он даже просыпался и засыпал с мыслями о могиле — где-то там, на периферии сознания. Порой Какаши даже зло иронизировал над собой: когда Рин была жива, он мог не вспоминать о ней неделями. Сегодняшний день был совершенно неправильным. Какаши даже не проснулся — он очнулся от странного тяжёлого забытья, когда его тело, задетое кем-то тёплым, соскользнуло вбок, утеряв опору, и неуклюже обрушилось на пол. Нос его тут же заныл от гулкой боли. В горле у него безбожно саднило, словно он не пил почти сутки, а голову распирала тупая, откатывающаяся от одного виска к другому горячая боль. Его руки и ноги точно что-то резало, и поменять позу ему никак не удавалось. Какаши пришлось потратить несколько мгновений, чтобы понять: он крепко связан, а его чакра заблокирована. «Что произошло?» В его мозгу постепенно начинали восстанавливаться недавние события. Он достаточно легко вспомнил, как пошёл с Паккуном в ближайшую забегаловку, чтобы освежиться, вспомнил странную худую девушку и её тощего помощника, резво бегающих по залу и зазывающих клиентов. Дальнейшие происшествия всплывали в его мозгу с трудом: казалось, будто их растащили по кусочкам и запрятали в потаённых уголочках сознания. Тем не менее, Какаши удалось вызвать из памяти неестественную улыбку девушки, её странные слова, чашки зелёного чая, что она подсовывала ему мягкими движениями, а затем — жгучий, будто вынимающий душу насильный поцелуй. «Снотворное, — понял Какаши, — я достаточно устойчив к разным транквилизаторам, поэтому, когда ей не удалось свалить меня питьём, она решила ввести наркотик непосредственно в кровь… да, я помню, как она спустила мой воротник, и потом… она так меня обнимала… — он прикусил губу и тут же зашипел сквозь зубы: где он сейчас ни находился бы, при транспортировке с ним обращались не слишком аккуратно, и правая сторона лица его была сейчас разбита. — Да, я потерял бдительность и позволил ей себя обмануть. Это один из наиболее тривиальных методов, о которых меня предупреждали и Минато-сенсей, и Аяме-тайчо, однако я всё равно попался. Но я не могу понять, почему эта девушка на меня напала? Я не сделал ей ничего плохого, — Какаши нахмурился и попробовал разорвать путы на руках, но режущие его кожу верёвки были слишком крепки. — И я не чувствовал никаких следов чакры в забегаловке, следовательно, люди, которые меня похитили, совершенно точно не шиноби. Мне должно быть стыдно: меня одолела какая-то гражданская девушка! Если бы она была воровкой, то ей не было бы нужды так хитрить, да ещё и связывать меня. Она просто вытащила бы все мои деньги и ушла, и я не смог бы доказать, что именно она меня обокрала. К тому же, я не похож на человека, у которого трещит по швам кошелёк. Быть может, ей нужно моё додзюцу? Только зачем оно гражданской без чакросистемы? Максимум, что она может сделать с моим глазом, — это выгодно продать на чёрном рынке, и только. К тому же, если бы ей действительно требовался мой глаз, она, опять-таки, извлекла бы его из глазницы, пока я был без сознания, но я чувствую, что шаринган на месте, просто чакра к нему не подходит. Она похитила меня с какой-то определённой целью… с какой? Быть может, она желает меня о чём-то расспросить, раз позволила прийти в сознание? Но чего она хочет от меня добиться?» Надеясь найти ответ на эти вопросы, Какаши широко распахнул глаз, не скрытый повязкой, и принялся осматриваться. Мягкий кружок ткани, прикреплённый к той глазнице, где находился шаринган Обито, был зафиксирован слишком надёжно, чтобы поддаться смещению при ходьбе или неловких движениях, поэтому задействовать мощь додзюцу Какаши не удавалось, и он искренне об этом сожалел. Окружающий мир казался мальчику плоским, лишённым глубины, и он не мог адекватно оценивать положение предметов в пространстве и видеть то, что находилось сбоку от него. За время, прошедшее с момента потери своего родного глаза, Какаши немного адаптировался к суженным полям зрения и прочим неудобствам, однако он не мог сказать, что невозможность использования шарингана его сейчас не напрягает. Место, в котором он находился, не было ему знакомо. На первый взгляд это, казалось, была самая обычная просторная комната, лишь обветшавшая немного. В углах помещения скопились пыль и повисли пауки, у дальней стены лежал скопом какой-то трухлявый хлам. На широких окнах лежал толстый слой пыли, и одно окно наполовину прикрывали оборванные старые шторы, все в дырках и малопонятных пятнах. Какаши лежал прямо на полу, скорчившись, будто эмбрион, а рядом с ним на корточках сидел тот самый парень, которого он видел в забегаловке. — Ты! — воскликнул Какаши и дёрнулся. Парень поднял руку и меланхолично прочистил ухо оттопыренным мизинцем. — Очнулся, — сказал он без каких бы то ни было чувств в низком хрипловатом голосе и стал прочищать второе ухо. — Странно, я думал, что от такой дозы откинуться реально. Скажи, ты правда шиноби, что ли? Какаши предпочёл молча впериться в лицо похитителя взглядом. Вблизи парень выглядел ещё страшнее: его скулы резко обозначились, выпятились из-под сероватой тонкой кожи, глаза, наоборот, глубоко ушли в череп и теперь сверкали оттуда двумя полумёртвыми тусклыми огоньками. Растрёпанные каштановые волосы были неряшливо обрублены на уровне мочек ушей; мочка левого уха частично отсутствовала, словно из неё когда-то был вырван клок мяса. — Вот так дела, — юноша поднялся и без злого умысла, с каким-то глуповатым любопытством пошевелил тело Какаши ногой. — Я-то думал, что она не просекла, а она сечёт, ты и вправду ниндзя! — Зачем вы меня похитили? — нарушил свой обет молчания Какаши. Парень снова начал прочищать ухо мизинцем. По его лицу блуждала глуповатая ухмылка. — Да мне откуда знать, — сказал он, — моё дело маленькое: знай, доставляй себе посылки да господину Нэо помогай. — Нэо? — дёрнулся Какаши. В его мозгу яркой вспышкой мелькнуло свежее воспоминание: изорванный плакат, на котором было изображено мрачное широкоскулое лицо грозного на вид мужчины; витиеватая подпись внизу: «Разыскивается…» — Этот преступник… что ему от меня нужно, ведь он же не шиноби! — закричал Какаши. — А, — парень дотронулся до покалеченной мочки своего уха, и его ухмылка из глупой трансформировалась в посвящённую. — Ты вот до чего домозговал… ну, ладно, не буду я притворяться идиотом и кой-чего тебе расскажу, чтоб ты Нэо-саму не тормозил своими криками, потому как Нэо-сама ждать и трепаться попусту не любит. — Вздохнув, он пересел так, чтобы Какаши мог хорошо видеть его одним глазом, и продолжил. — Честно, без понятия я, зачем ты Нэо-саме, но он, как увидел тебя, сразу приказал тут оставить. А мы что, мы Нэо-саме верно служим. В конце концов, если бы он нас с Кацуми с улицы не спас, мы уже подохли бы… «Кацуми… — лихорадочно прошептал Какаши про себя и тайком попробовал растянуть путы. Очевидно, похитители его до сих пор не обыскали, ограничившись связыванием: он чувствовал маленький складной ножик в потайном кармане своих штанов и теперь надеялся как-нибудь просунуть туда руку. — Кацуми… наверное, это девушка, которая меня вырубила». — Нэо-сама много интересных вещей говорил, — задумчиво промолвил растрёпанный парень и поднялся, отряхивая одежду. — Он и тебе скажет, если посчитает, что ты достойный. Раньше ниндзя с нами не работали, ну… бывали исключения, конечно. Нэо-сама говорит, какой-то парень Мичи, шиноби, с ним в одной упряжке вился, но подох этот Мичи… Перед глазами Какаши всплыла другая картинка: он, словно перенёсшись в прошлое, увидел, как рослый мужчина в форме АНБУ Ивагакуре бросается сквозь оцепление ниндзя Конохи, как он разворачивается к своей дочери и одним точным ударом пронзает её сердце насквозь (так, совсем скоро, Какаши убьёт Рин, только использует он не холодное оружие, а тысячу электрических птиц Чидори). Он вновь увидел, как Мичи, выпустив труп дочери, разворачивается и пускается в бега, даже не оглянувшись ни разу. — Мичи… — не удержавшись, одними губами шепнул мальчик. — А? Чегось? — похититель недоумённо похлопал глазами. — Ты его знаешь, что ли? Какаши упёрся в невинное, бестолковое лицо над собой взглядом и чрезвычайно холодно промолвил: — Что вы с моей чакрой сделали? — Ничего я не делал! — тут же окрысился похититель. — Я тебе не вор какой-нибудь, мне до твоих шинобских вещичек дела нету! Ну… денюжки я-то у тебя забрал, конечно, — он заложил руки за спину и носком сандалии стал отковыривать от пыльной половицы непрочно держащуюся щепочку, — но мне ведь тоже на что-то жить надо, правильно? Так что ты это, ты меня за урода какого не считай, я и не разбойник, и не преступник тебе какой! Какаши совершенно искренне хотелось неожиданным, непонятным образом обрести силы, вернуть свою чакру и, разорвав путы, убить неугомонно болтающего похитителя — и вовсе не потому, что тот украл его жалованье. Неожиданно впереди Какаши и странного парня, который всё продолжал извиняться, будто бы не понимал, что его не слушают, распахнулась дверь. Она была маленькой, неприметной, и мальчик даже не обратил на неё внимания, осматриваясь. В проёме показалась чёрная плечистая фигура, окружённая слабым золотистым светом, и глубокий низкий голос промолвил: — Мэдока, отойди от него. Парень, чьё имя совсем не соответствовало его характеру*, подпрыгнул и в прыжке ловко отстранился от Какаши. Впечатление от его проворного движения было несколько смазано глухим стуком, который известил Какаши о том, что его тюремщик всё же впечатался в стену. Ойкая, Мэдока отстранился, сложился пополам и принялся быстро, порывисто кланяться в пояс и в ноги вошедшему. В промежутках между поклонами он умудрялся выдыхать голосом, преисполненным почтения: — Нэо-сама!.. Нэо-сама!.. Вы не думайте, я ничего… я правда ничего такого не сделал! Сощурившись, Какаши внимательно смотрел на приближающегося человека. Массивный и широкоплечий, беглый преступник Нэо, за чью жизнь давали баснословную (для гражданского правонарушителя) сумму, со стороны походил на быка. Его голова сидела на короткой жирной шее, и мясистые мочки ушей почти упирались ему в несуразно широкие плечи. Нэо двигался решительно и упрямо, как будто бы снося своим мощным телом невидимые преграды, и его маленькие злые глаза блестели так, словно он всех убеждал в том, что связываться с ним опасно. Его широко расставленные сильные руки были стиснуты в кулаки, на которых ясно проступили бугристые синие вены — эта деталь неожиданно заставила Какаши подумать, будто Нэо явился сюда, чтобы забить его до смерти. — Нэо-сама! — не унимался восторженный Мэдока. Крупный, мрачный преступник притормозил, медленно повернул несуразную голову к подельнику и соизволил его заметить. — Утихни. На круглых запавших глазах Мэдоки выступили слёзы. — Да, Нэо-сама, — покорно прошептал он и отстранился, съёживаясь и сливаясь со стенами. Какаши яростно задёргался на полу: путы, резавшие его кожу почти до крови, никак не желали рваться, и ему не удавалось нащупать даже крошечный источник чакры внутри себя. Ему было необходимо нащупать складной ножик, найти слабое место в верёвках, которыми его профессионально стянули, обнаружить чакру, как тогда, когда он ещё был мальчиком и ему совали специальный листок, реагирующий на стихии. Грозный преступник неумолимо приближался, становясь всё более массивным и чудовищным. Сохраняя тяжкое молчание, Нэо подошёл к валяющемуся на полу Какаши почти вплотную, присел на корточки, как это до него делал Мэдока, и с шумом выдохнул сквозь широкие ноздри. Какаши никогда ещё так отчётливо не чувствовал свою слабость и жалкость: он валялся, как никчёмный червь, в ногах преступника, которого мог бы повергнуть на землю одним ударом. Нэо наклонился — и от его фигуры, от его лица хлынуло удушливым ощущением чакры. Она обволакивала, как одеяло, полное блох, забивалась в мельчайшие кожные поры, заполняла нос и рот, давила, мучила. Такой злой и агрессивной чакры Какаши давно не доводилось улавливать: казалось, будто к нему склонился монстр, жаждущий только одного — кровопролития. Тем более диким мальчику показалось, когда зловещий преступник, склонив набок голову, усмехнулся и с грубоватым добродушием промолвил: — Ну, здрасьте-здрасьте, Какаши-сан. Давно хотел с Вами познакомиться!

***

Как только Нэо-сан появился в месте заточения Какаши, всё пошло совсем не так, как мальчик успел предположить. Ему никогда ещё не доводилось быть похищенным, но он видел множество пленников и знал, как с ними обращаются, а потому ожидал грубого насилия, издевательств, попытки сломить его волю и дух, превратив в бесполезное животное и вытянув всю полезную информацию. Так как гражданские не умели использовать техники ниндзя и не учились правильно добывать нужные сведения, Какаши настроился на мучительные пытки и несколько раз поклялся себе, что будет держаться так же стойко, как и Рин: молчать, что с ним ни делали бы, и умереть, если потребуется, как настоящий шиноби. Однако Нэо-сан, казавшийся таким грозным, Нэо-сан, от которого разило жаждой крови и агрессией, не стал даже пинать Какаши по рёбрам, чего следовало ожидать от любого тюремщика с такой чакрой, когда он приходит к едва оклемавшейся жертве. Нэо приказал беспокойно вертящемуся на цыпочках Мэдоке развязать мальчика и заменил грубые путы на несколько прочных синевато-серых браслетов, не успел Какаши сообразить, что происходит. Очевидно, это были специальные наручники, сделанные из чакроподавляющего материала — похожие Какаши видел на руках Яри Сучиру. Хотя радоваться в такой ситуации было бы странно, всё же он испытал физическое облегчение, когда его тело прекратили жечь грубые волокна, и он обрёл какую-то власть над самим собой, получив возможность сгибать руки и ноги и переворачиваться с боку на бок. Затем Нэо-сан волоком вытащил Какаши из захламлённой подсобки, пронёс по длинному тихому коридору и сгрузил в небольшой, тёплой и светлой комнатке, которая, очевидно, играла роль гостевого помещения. Комнатка была обставлена достаточно скупо, но вместе с тем уютно: на полу был расстелен мягкий ковёр успокаивающего кремового оттенка, на полу лежали мягкие татами, а по стенам были развешаны застеклённые ящички с загадочным содержимым. Что находится внутри, Какаши так и не смог понять: стекло было матовым, толстым. — Принеси ему попить чего-нибудь, — скомандовал Нэо своему подручному, — после такого яда просто адово горло сушит. — Есть, Нэо-сама! — Мэдока, угрём проскользнувший в комнату, тут же выскочил в коридор с оглушительным топотом. Сидя на уютном татами, Какаши пытался понять, что, собственно говоря, с ним сейчас делают. Массивная фигура Нэо возвышалась на татами напротив: скрестив ноги, преступник смотрел в точку чуть выше головы своего пленника и молчал. Какаши почему-то даже казалось, что сейчас Нэо самым подлым образом усмехается. — Зачем вы меня похитили? — задал всё тот же вопрос Какаши. Нэо встрепенулся, как будто выходя из транса, пробежался по зло съёжившейся фигуре мальчика взглядом и выдохнул: — Ну, знаешь ли… тебе не сказали мои, что ли? Какаши отрицательно покачал головой. — А, ну они туповаты, этого у них не отнимешь, — Нэо царственно кивнул, с божьей снисходительностью прощая своим подручным их бесспорные недостатки. Мэдока со смешной исполнительностью проскочил в комнату, сжимая в руках чуть дымящийся стакан, и по кивку Нэо всунул стакан в руку Какаши. Взять стакан обеими руками он не мог: ладони отталкивались друг от друга, не успевая сблизиться в достаточной степени: это было одной из мер, препятствующих сложению печатей. Мэдока покрутил головой, не дождался приказа и, вздохнув, снова покинул комнату, словно знал, что тут ему не место. — Ты пей, — Нэо кивнул в сторону стакана, — не отравлено. Какаши продолжал неуступчиво смотреть на плещущуюся в стакане жидкость, хотя его распирало от желания приникнуть к ней иссушёнными губами. Нэо пожал плечами и хмыкнул: — Ну, ты как хочешь, конечно, но я тебе предложил, и ты запомни хорошенько. Второй раз совать не стану, у нас экономия. — Он прокашлялся в кулак и вернулся к мрачному деловому тону: — Так о чём я тут… а, зачем мы спёрли-то тебя… была причина, если ты знать хочешь. И ты знал бы уже, если б мои тупицы тебе сказали сразу, но они ведь всегда: сначала сделают, потом языками ворочают — дебилы, что с них взять! Но ребята исполнительные: хоть чакры отродясь не бывало, а тебя, АНБУ, легендарного Убийцу Друзей… Какаши дёрнулся, услышав это прозвище. Нэо продолжал вдохновенно размахивать рукой и говорить: -… а свалили-таки! Знаешь, почему? Потому, что мы ниндзя ненавидим. Мальчик пристально всмотрелся в мрачное, суровое лицо преступника. Сощуренные глаза Нэо, его напряжённо сведённые плечи, сама его монолитная фигура, наклонившаяся вперёд — всё это исключало вероятность обмана, всё это показывало и доказывало, что Нэо серьёзен. — Вы такой не один, — тихо признал Какаши. — Да, но я один из немногих, кто действует, — преступник резко отклонился назад, коснувшись спиной стены. — Один из немногих, кто пытается изменить этот прогнивший мир. — И как Вы его измените? — фыркнул Какаши. — Вы можете убить меня, это верно, но ведь я не единственный ниндзя в мире, а похитить всех и перерезать им глотки вы не сумеете. — Это здравые рассуждения, — Нэо покачал головой. — Но не думай, что к моим действиям не примешиваются нотки личных мотивов. Ты слишком крепко связан со всеми нами, хотя ты наверняка даже не догадывался об этом до сих пор. Мы — организация, которая следит за миром из тени и видит, в какую пучину злости, ненависти и боли он постепенно погружается. Пока нас мало, но мы многое замечаем, причём нашему зрению доступно больше, чем зрению шиноби, потому что мы со стороны видим, в каком котле вы все варитесь. — Я не понимаю, — коротко сказал Какаши — а он и впрямь почти ничего из этого не понял. — Я говорю, — Нэо поднёс широкую ладонь к лицу, — что ты мне для мести нужен. Ты и твоя напарница — мы её всё равно скоро отыщем. В этом городе мы — свои, а вы — чужие, и мы знаем каждый шаг, что вы совершите. «Значит, их больше, чем три человека, либо эта девушка настолько опасна, что Нэо не боится посылать её в одиночку против чистокровной Учихи, — подумал Какаши, опасливо облизывая губы. — Чёрт возьми, да кто они такие?!» — Мы — организация, которая решила принести мир и благо в этот несчастный мир, — гулко отпечатал каждый слог преступник. — У нас пока нет названия, и оно нам не нужно. Для нас самое главное — это остановить ад, творящийся на земле. Все мы были затронуты беспощадными войнами, каждый из нас кого-то потерял и продолжает терять по сей день. Каждый из нас задавался вопросом: зачем, почему шиноби сшибаются друг с другом, почему они не могут угомониться? Знаешь, как часто я спрашивал себя об этом после того, как ниндзя разрушили мою родную деревню, мою мирную деревню и убили всех, кто не успел спрятаться? — в глазах Нэо промелькнул жадный, полный злобы и ненависти огонёк. — Это случилось задолго до твоего рождения, мальчик, и я не хочу обвинять тебя в том, чему лично ты не причина. Но я никогда не забуду кровавый протектор с кровавым листом, который я видел на шиноби тогда. Резня началась рано утром, как сейчас помню — в девять часов сорок пять минут. Я тогда поссорился с отцом и матерью и сбежал на речку пускать блинчики по воде. Я помню, как на воротах взволновались караульные: они не уходили с тех пор, как была объявлена очередная война между шиноби. Мы не должны были особенно волноваться, ведь мы были мирными, — и это нас не спасло. Сжав кулаки, Нэо медленно поднялся с татами и повернулся к Какаши спиной. Казалось, что все дальнейшие слова он не мог произносить, глядя связанному мальчику в глаза — каждое новое предложение вырывалось из его горла со странным хрипловатым бульканьем. — Караульные побежали по улицам, крича: «Военная тревога! Тревога! Начало эвакуации! Шиноби Конохи в получасе пути от ворот! Женщины и дети, построиться и в укрытие, мужчины — к оружию! Бросайте вещи, не берите с собой ничего! Повторяю, тревога, тревога! Начало эвакуации!» — Нэо выкликал эти слова таким звонким и чистым голосом, словно он сам был караульным, который бежал в тот день по испуганно притихшим улицам. — Нас на речке трое было: я и два моих лучших друга. Мы сразу же кинулись к родителям, хоть и не считали эту тревогу чем-то серьёзным: два или три раза мы слышали подобные предупреждения и уже не воспринимали их как опасность, потому что враг до нас ни разу не дошёл. Когда я достиг дома, отец уже взял свой вакидзаши и отправился в ряды ополчения, а мать носилась по нашему и соседским дворам и искала меня. Она сказала мне: «Скорее, они точно сюда доберутся! Хватай узелок и иди в укрытие, а я скоро, мне только лекарства забрать…» — она была больна, тяжело больна, и для снятия симптомов ей нужно было постоянно принимать таблетки. Всё кругом словно кипело: шаталось, дёргалось, люди носились туда-сюда, ревел скот… мне казалось, что я попал в настоящий ад, — голос Нэо стал глухим и чуть слышным. — Я отправился за ней. «Какие лекарства! — кричал я. — Забудь, глупая женщина, нам надо уходить!» Да, — тут он сделал короткую паузу и хмуро хмыкнул, — я так и сказал: «глупая женщина». Помню до сих пор. Она отказывалась уходить и всё искала свои дурацкие таблетки, когда ниндзя сломили первую линию обороны и ворвались в деревню. Наш дом был одним из самых близких к черте, и я видел сквозь окно, как люди убивали друг друга. Наших полегло так много, что у шиноби стали красными руки, кинжалы и протекторы. Я видел всё это через окно, понимаешь, и мне было так страшно, что я даже не понимал, кто я. Моя мать бросила свои поиски и заорала мне: «Уходи!» — но у меня как будто ноги отказали. Я стоял и трясся, как вшивый ублюдок, когда трое ниндзя, все в крови, сорвали дверь нашего дома с петель. Они выглядели как животные и, очевидно, даже не понимали, что они делают. Я не знаю, зачем тогда заорала моя мать: быть может, они и не заметили бы нас, если бы мы стояли тихо. Это такой же неразрешимый вопрос, как и вот этот: «Почему я не смог даже пошевелиться, хотя знал, что умру, если не уйду?» Какаши слушал молча. Ему не казалось неправильным, что сейчас ему фактически жалуется похитивший его человек, который не скрывал своих агрессивных намерений; куда более неправильным представлялась та ситуация, что он описывал. В нормальном, мирном и цивилизованном мире такого не должно, попросту не могло бы случиться — но Нэо столкнулся с миром шиноби, где возможным оказывалось практически всё — даже самое нелицеприятное. — Моя мать меня в подпол затолкала, — хмуро бросил он, — не знаю, как она это сделала, потому что, едва я успел увидеть темноту и провалиться вниз, как её убили. Я не знаю, сердце ей пронзили или что другое, потому что я трупа её не увидел. Я боялся вылезти и ссал, как трус последний, у себя в подполе, пока ниндзя шарились у нас в доме, выносили всё самое ценное. Потом пришла группа поумнее и стала орать, мол, чего это они гражданскую прихлопнули. «Так они все были гражданские», — вот что эти уроды сказали, и те, первые, тут же пасти прикрыли. Я слышал, как они волокли мою мать по полу и кричали снаружи, ругались, какой труп подкинуть в середину общего погребального костра. Я сидел у себя в подполе долго: уже и тела начали жечь, и я чувствовал этот прогорклый смрад крови и мяса, который просачивался в моё укрытие. Я сосал корку хлеба, которую мне дала мать, и отхлёбывал по глоточку из своей фляжки. Я сидел так долго… наверное, больше суток, потому что, когда я сумел вылезти, ниндзя ушли, трупы сгорели, а кровь высохла. Я увидел только свой пустой дом, где половицы были залиты кровью моей матери, красные улицы и огромный костёр на центральной площади, где от тел остались только прах да обугленные кости. — Нэо сунул руки в карманы, как будто ему было холодно, и тихо сказал, поворачиваясь к Какаши: — Вот с тех пор я и ненавижу шиноби, Какаши-сан. Но, как бы я ни был к ним суров, я не могу пожелать им всем смерти. Именно ниндзя подобрали меня на большом тракте, когда я уже сожрал всё, что было в узелке, и обессилел, и доставили к себе в деревню. Там меня определили в детдом, а когда выяснилось, что у меня тоже есть чакра, меня стали готовить к поступлению в Академию. Через пару лет я стал ходить на миссии, и там я увидел, что шиноби-нелюди тоже ревут, когда теряют дорогих людей, и не понимают, почему так происходит. Мне казалось, что мы все — просто пленники в какой-то здоровущей клетке, и я не знал, как вырваться — вот что меня бесило. Одно я знал точно: даже ниндзя, которые и проливают кровь, не дадут мне ответа на мой вопрос. На одной из миссий я просто-напросто сбежал, воспользовавшись вражеской техникой как прикрытием. В деревне, что меня приютила, меня сочли мёртвым, и это развязало мне руки. Поначалу я немного боялся разгуливать по городам и весям, но, когда прошло несколько лет, моя харя сильно изменилась, и даже товарищи меня с трудом смогли бы узнать. Я пустился в свои странствия, чтобы понять, почему люди ненавидят и убивают друг друга — но, куда я ни пошёл бы, с кем я ни стал бы говорить, все делали и болтали одно и то же. Ещё в своей деревне я слышал о неких биджу — хвостатых тварях с невероятной силой, но не очень хорошо себе представлял, кто они такие и что за роль играют в жизни деревни. Ну, а потом я чуть было не спалился: я просто столкнулся с АНБУ из своего поселения, и он меня узнал. Мне пришлось убить этого парня, только я узнал от него много интересного. Узнал, что всего биджу девять, и они распределены между великими странами в неравном количестве. Тот, кто владеет биджу, владеет сокрушительной мощью и может угрожать соседям. Пользуясь заточёнными в телах своих ниндзя хвостатыми, сильные страны подминали под себя слабые, а те пытались украсть у противников секрет их могущества. Вот в чём была первопричина всех наших страданий, — Нэо сделал шаг вперёд и остановился, грустно качая головой. — Пока на свете существовали биджу, полные ненависти, люди, которые могли управлять их силой, и Каге, которые тасовали зверей, словно карты в колоде, круговорот ненависти не мог остановиться. И я решил… я сказал себе: «Нэо, но если собрать всех биджу в руках людей, что жаждут мира — кто пойдёт против этих людей? Нэо, если люди не реагируют на мирные проповеди — быть может, принудить их слушаться силой?» И я понял, — ушедшие в череп глаза яростно заблестели, — я осознал, что мне надлежит сделать. Пусть я давно уже не был ниндзя, в моей власти было спасти этот несчастный мир. Мне пришлось бы пожертвовать многим, многое потерять — в том числе и свою жизнь, вполне возможно, — но я не посмел бы отступиться, когда на кону столь многое стояло. Я не хотел больше видеть несчастных людей и слышать, что здесь, или там, или в третьей точке мира опять кипит война. Я видел этих осиротевших несчастных с бессмысленными глазами, я сам недавно был таким и понимал: вот это всё никогда не кончится. Наш мир почти сгнил, он едва держался на подпорках из неослабевающей ненависти и боли. Весь этот неправильный порядок надлежало изменить, преобразить в корне — и я понял, что один могу это сделать — потому что только я вижу правду. В тот день, когда я столкнулся с ещё одним ниндзя, тоже потерявшим смысл в жизни, с Тоширо из погибшего Узушиогакуре, я сказал себе: «Иди, Нэо! Не сворачивай!» Я обязан был обновить этот мир — и я поклялся это сделать. Тоширо пошёл вместе со мной, ведь он тоже понимал всю боль и все страдания, всю неправильность этого порядка. Мы пообещали стать спасителями мира, Какаши-сан. Это было трудным и неблагодарным занятием, но мы не собирались отчаиваться. Какаши смотрел на Нэо, широко распахнув глаз, и в его мозгу безнадёжно спутывались друг с другом осколки разных воспоминаний. «Значит, — прошептал он про себя, — вот тот самый человек, который командовал АНБУ Узушио? Это на него работал Мичи? Это его Минато-сенсей и Кушина-сенсей искали столько времени? Неужели этот безумец…» — Теперь, я вижу, — хищно оскалившись, усмехнулся Нэо и вернулся на татами, — ты начинаешь что-то понимать, Какаши-сан.