Ледяная душа

— Да, кое-что мне стало яснее, — стараясь сохранять спокойствие, промолвил Какаши. В общении с буйными сумасшедшими надлежало сохранять выдержку, чтобы не спровоцировать их: а Какаши был почти убеждён, что Нэо и впрямь помешанный. Более того, он был опасным помешанным: раз ему подчинялись без вопросов двое АНБУ, раз он однажды смог расколоть и убить АНБУ, когда почувствовал для себя опасность, бой с ним не стоило оценивать как лёгкий. Какаши понимал, что сил для схватки у него всё ещё недостаточно, и потому старательно пытался растянуть разговор с Нэо и нащупать свою чакру, пробудить её, пока преступник будет болтать. К счастью для мальчика, Нэо сам не собирался убивать Какаши, не сообщив тому обо всех своих свершившихся и запланированных злодеяниях. — Это ведь Вы направили АНБУ из Узушиогакуре по имени Тоширо, чтобы он захватил Кушину-сенсея, потому что она джинчуурики. Я прав? — обвиняющим тоном произнёс мальчик. — Вы хотели держать её под контролем… или что вы намеревались с ней сделать? — Убивать её в наши планы не входило, — помотал головой Нэо и захрустел соединёнными в замок пальцами. — Понимаешь ли, именно она должна была выжить. Ведь она из клана Узумаки, она просто чертовски вынослива. И вот я подумал, что мы с Тоширо вполне могли бы засунуть в неё и остальных зверей. Мы изломали бы её разум и стёрли все мешающие нам воспоминания, и у нас на руках оказалось бы прекрасное оружие с клановыми техниками. У нас в руках был бы совершенный джинчуурики, с чьей помощью мы подчинили и объединили бы все страны шиноби и уничтожили бы ниндзя на корню. Под нашим правлением никому не понадобилось бы воспитывать из детей беспощадных убийц, гражданские и бывшие ниндзя смешивались бы друг с другом до тех пор, пока чакра не уничтожилась бы, словно её и не было… — Но рождаются гражданские с чакрой, — неумолимо перебил Какаши, — даже те, у кого в родне не было ни одного шиноби. — Откуда ты это можешь знать наверняка? — Нэо блеснул выпученными глазами и маньячно хохотнул. — Многие женщины обманывают своих мужей, многие дети в этом несчастном мире всю жизнь живут сиротами, не зная родителей… Если бы гражданские и шиноби зажили в одном мире и смешались друг с другом, чакра совсем скоро превратилась бы в забавную и редко встречающуюся мутацию — вот и всё. Войны и столкновения прекратились бы: никто не посмел бы выйти из-под власти человека, в чьих руках — мощнейшее на свете оружие! Когда Кушина умерла бы, мы нашли бы ей достойного преемника. Наверняка это был бы какой-нибудь последний подонок из подонков, заслуживающий смертной казни, но крепкий физически, чтобы столько биджу его не разорвало изнутри. Мы уничтожили бы его разум и превратили бы в сосуд, и так продолжалось бы из поколения в поколение. Нам удалось бы уничтожить войны, но не преступления в том объёме, в каком они необходимы, чтобы поддерживать общество здоровым. Как видишь, всё было неплохо продумано, исключая всего одну важную деталь: когда Тоширо попытался украсть Кушину, он работал не на меня. Какаши сидел, непонимающе сдвинув брови, и в изумлении глядел на Нэо, который с вдохновенным видом смотрел в потолок и жестикулировал, как хорошо вжившийся в роль драматический актёр. Взор Нэо блестел сумасшедшим восторгом, казалось, что ему даже не нужен слушатель и говорит он исключительно для себя. — То есть… — Тоширо работал на АНБУ Ивагакуре Мичи, — вздохнул Нэо, — которого вы с подружкой, как я слышал, убили. — Мичи убила Миюки, — отрезал Какаши, — это был честный бой двух ниндзя. Больше я сказать не могу. Нэо фыркнул, и безумная восторженность в его взоре сменилась яростью. — Честный бой! — прошипел он сквозь зубы. — Я сам был не из последних шиноби, Какаши-сан, так что не надо мне говорить, будто ниндзя вообще умеют драться честно… Твоя подруга одолела Мичи, и он сдох, и это неважно, в конце концов… Он заблуждался с самого начала, и мне так показалось, что он не прозрел даже после того, как согласился пойти за мной. Он собирал биджу для своей страны и хотел возвысить Ивагакуре над остальными Скрытыми Деревнями, а Тоширо мыкался от него ко мне. В отличие от Мичи, Тоширо знал, каковы гакурезато на самом деле, и собирался передать всех биджу мне, как только они будут собраны. Этот идиот, Мичи, явно не понимал, что ниндзя нельзя ставить во главе мира, если ты действительно хочешь прекратить все эти сражения. Тем не менее, когда его дочь погибла, а он был приговорён к смертной казни, у него чуть-чуть приоткрылись глаза. Дальше мы действовали вместе. Нам нужно было собрать сведения обо всех джинчуурики во всех странах, и, хотя о нескольких мы уже были осведомлены, процесс получения информации шёл слишком тяжело. Все поселения ниндзя крайне скрытные, а уж тайна сосудов для биджу и вовсе считается государственным секретом. И всё же мы управились бы быстрее, если бы нам не стали мешать феодалы и прочая шваль, — Нэо стиснул тяжёлые кулаки, в его глазах бешено заплясал яростный алый огонь. — Видите ли, вся эта сволочь достаточно неплохо устроилась. Феодалы платят ниндзя куда меньше, чем с них получают: легче выдать жалованье парочке малолетних убийц, чем кормить и поить целую армию. Я никак не мог взять в толк, неужели шиноби до сих пор не сообразили, что они, по сути, всего лишь армия в услужении всяких жирных торговцев и самодовольных аристократов? Шиноби должны сохранять задницы высшего сословия в тепле, и их это вполне устраивает — всех таких гордых, — ведь они искренне считают себя независимыми! — Нэо покачал головой. — Порой я не знал, смеяться или злиться от этих глупостей. Пока мы ещё не сошлись с Мичи, я странствовал в одиночку и пытался повлиять на тех, кто был мне ближе всего. Но и гражданские меня тоже предали. Я обратился за помощью к одному феодалу, у которого была симпатичная сестричка, пожил с ними немного, даже присватался к ней и получил нечто вроде согласия — а потом оказалось, что мои идеи этому зазнавшемуся ублюдку не по душе, а сестричка его обручена с местным даймё. Какаши не смог не вздрогнуть при этих словах. Его мысленный взор тут же нарисовал объёмную картинку: сердито вздыхающая Михо, примостившись на длинной скамье, сжимает веер и быстро им обмахивается, чуть слышно выражая своё недовольство. — Я же говорю, — проницательно подметил Нэо, скользнув по Какаши взглядом, — я же говорю, что ты повязан с нами куда крепче, чем ты думаешь. Да, Михо и её братца я тоже встречал много раз — им обоим на погибель… хорошее пламя я тогда разжёг. Многие думали, что Михо выжила, а она просто сгорела полностью, высокородная шлюха… Местного владыку я тоже более чем хорошо знаю. Точнее, знал… все эти ублюдки мертвы, и они сами в том виноваты. — Кенджи-доно тоже мёртв? — поразился Какаши. — Но это же невозможно… все думают, что он жив и… — Жив и болен? — хмыкнул Нэо, загибая пальцы и сосредоточенно их рассматривая. — А ты посчитай, когда Кенджи перестал появляться перед народом. Это случилось сразу после того, как он издал приказ о моём аресте, а почему он перестал появляться? Тут всё просто: потому, что я убил его, как только увидел свою рожу с подписью «разыскивается». «На что ещё способен этот мерзавец? — лихорадочно спрашивал сам себя Какаши, глядя на беспечно изучающего свою руку преступника. — Он без зазрения совести убил Михо, убил её брата и всех его телохранителей, его нисколько не смущало сотрудничество с беглым АНБУ, да, чёрт возьми, он сам убивал АНБУ своей же деревни, и после всего этого он поднял руку даже на крупного феодала?! Насколько могущественным он должен быть, чтобы не опасаться возмездия? Или, быть может, он уже совсем сошёл с ума и поэтому ничего не понимает?» — Он сам виноват, — повторил Нэо с тяжеловесной безжалостностью, — его подвели собственная нерешительность и трусость. Видите ли, этому гаду куда важнее было найти и арестовать убийц своей драгоценной Михо, чем привести мир к процветанию, как мы обещали друг другу! Ниндзя купили его, страх покорил его, и он перестал быть для меня мужчиной. Мы с ним крепко повздорили, ну, сказал я ему тогда: мол, я убил твою драгоценную Михо. Он хотел меня на месте порешить, да не успел: мне удалось сбежать перед самым появлением стражи. Не хотел я светиться, да и надеялся, что это идиот немного одумается, только он совсем вразнос пошёл. Когда я понял, что меня разыскивают как опасного преступника, я просто стерпеть не смог, пошёл прямо к этому мерзавцу и снёс ему с плеч бабскую голову. Поделом. — Но кто тогда правит городом? — Какаши с трудом пытался переварить всю полученную информацию. Никогда ему не казалось, что вопросы, ответы на которые начали искать ещё его учитель с любимой, не решатся так просто и быстро — всего за пару часов, тогда как на блуждание в потёмках ушло несколько лет. — Ведь указы по-прежнему выходят, и жизнь Юме-но-Ичи контролируется… — Да, только контролем занимаюсь то я, то мой клон под хенге, — хмуро бросил Нэо, — вот почему мне пришлось изгнать из города всех ниндзя. Я боялся, что они раскусят обман и случится большое волнение. Тем не менее, я не мог быть уверен, что прямо сейчас по городу, когда я болтаю с народом, не шалындается какой-нибудь мерзавец с чакрой, и мне пришлось свести к минимуму свои выходы в свет. Я не мог позволить, чтобы ниндзя прочухали, что настоящий даймё давно мёртв и его тело гниёт у него в саду, а его личиной прикрывается местный преступник высшего пошиба. Понимаешь, я не мог сразу же поснимать все эти идиотские плакаты, — Нэо прикусил губу, поднимаясь снова, — слишком подозрительно выглядело бы. Мне пришлось сделать вид, будто какие-то поиски всё же ведутся. Для жителей города я ловил сам себя, а на деле продолжал осуществлять свой план. Когда я стал даймё и получил власть над одним из членов Торговой Четвёрки, у меня стало гораздо больше сил и возможностей. Я теперь сам мог купить ниндзя и отправить их за джинчуурики, я мог воспользоваться услугами лучших мастеров по запечатыванию, но я не мог начать действовать, не зная, в каком направлении мне рыть. Я должен был запечатать всех биджу одновременно, а для такого нужны чудовищная сила и чудовищная подготовка. Если бы я отлавливал сосуды один за другим и держал их тут, это было бы слишком опасно. Мне нужно было устроить так, чтобы все джинчуурики одновременно попались в мои западни. А уж для гладкости всего дела я решил подстраховаться и убить всех, кто уже сталкивался с моими людьми и пытался меня вычислить. Ты неплохо понимаешь, Какаши-сан, — выпрямившись, Нэо подошёл к застеклённому ящичку и нехорошо усмехнулся, — что я тебя в живых не оставлю. Ты вроде говорил о чести ниндзя… о чём-то таком, да? Странные слова для человека с прозвищем Убийца Друзей… Какаши отчаянно напряг руки, скованные чакроподавляющими браслетами, попытался незаметно высвободить гудящие от усталости ноги. — Ну так вот… — Нэо тяжело вздохнул, — считаешь себя человеком чести — так сдохни молча!

***

Очередь перед шатром лжепрорицателя медленно, но сокращалась. Впереди Миюки стояли, взволнованно покачиваясь на носочках, будто влюблённые впервые школьницы, всего четыре женщины. Одна из них была настолько высока, что напоминала несколько поставленных друг на друга фонарных столбов, у другой кимоно было ядовито-розового цвета, третья умудрялась держать на руках сразу четырёх детей от пары месяцев до пары лет возрастом, четвёртая была старухой с клюкой под мышкой, которая зыркала на шатёр так, словно бы мечтала, войдя внутрь, доказать Джуничи, что он вовсе не умеет предсказывать будущее и что теперь он обязан вернуть доверчивым гостям их деньги, публично признавшись в шарлатанстве. Словом, Миюки была почти уверена, что кажется самой нормальной в этой удивительной компании. Хотя у неё не возникало сомнений в убедительности её прикрытия, хотя она знала, что обучилась многому со времени своей последней встречи с Джуничи, она не могла избавиться от боязливой дрожи во всём теле. «Я боюсь не того, что могу ему проиграть, не того, что захвачу или убью его шумно, — вдруг осознала Миюки, поперхнувшись склизким неприятным комком, — а самого того неизбежного факта, что мы с ним вот-вот встретимся лицом к лицу, и мне придётся посмотреть ему в глаза… Что я должна буду ему сказать? Могу ли я вообще ему что-то говорить? Разве разговаривают с такими, как он? Разве такие, как он, достойны жалости?» Миюки хорошо знала ответ на этот вопрос, вбитый в голову бабушкой, наставниками в Академии, Кушиной-сенсеем, Аяме-тайчо и вообще всеми противниками и союзниками, которых она встречала в жизни. Предателей нигде не прощали, нигде не привечали, у них не было дома, к чьему порогу они могли бы склонить голову, и их полагалось оплёвывать презрением. Миюки знала, что она должна будет совершить, едва войдёт в палатку, и повторяла про себя алгоритм своих действий, чтобы стереть, хотя бы немного приглушить воющую боль в сердце и сковывающую тревогу. «Едва я вхожу, как тут же накладываю обширное гендзюцу, чтобы поддерживать видимость порядка, если мне не удастся захватить его сразу и нам придётся сражаться, — говорил ей монотонно и глухо спокойный внутренний голос. — Затем я невинно подхожу к нему и прошу себе погадать. Он берёт мою руку и делает вид, будто бы пытается прочесть мою судьбу. Тем временем я сбрасываю с себя хенге, хватаю его за шею, вытаскиваю кунай и начинаю угрожать смертью, если он будет сопротивляться. Затем я должна его обездвижить, ввести ему в кровь наркотики, блокирующие чакру, и привести в себя Анко. Как только это будет сделано, я превращаю его в какой-нибудь тюк или что-то вроде того, возвращаю Анко её истинный облик, и мы уходим из палатки. Я связываюсь с Какаши, мы передаём сведения Аяме-тайчо с группой захвата и дожидаемся их прибытия, чтобы передать Джуничи им на руки. Они заставят его рассказать, где прячется Орочимару, что они тут делали… в общем, они всё у него выпытают и посадят в тюрьму. Или убьют. Убьют?» Миюки, тем не менее, не вздрогнула, пусть этот исход и показался ей неожиданно жестоким. Ниндзя с таким впечатляющим послужным списком преступлений, как у Джуничи, нельзя было оставлять в живых: он сотрудничал с опаснейшим маньяком, который поднял руку на Хокаге, он похищал детей, он участвовал в странном эксперименте с Анко — даже одного факта из приведённых выше хватило бы, чтобы приговорить его к смерти. Обычно ниндзя, которых обрекали на казнь, умирали тихо: Хокаге предпочитал не волновать мирных граждан и сваливал обязанности по убийству преступников на АНБУ или элитных джоунинов, — но Миюки была уверена, что Джуничи так легко не отделается. «Они с Орочимару крали детей гражданских», — вздохнув, сказала себе девочка. Длинноносая, здоровенная женщина-шпала выбралась из палатки с широкой улыбкой на узком бледном лице. Пританцовывая, она стремительно двинулась прочь и пару раз важно кивнула, будто бы хвастаясь перед теми, кто ещё стоял в очереди, что ей удалось увидеть знаменитого пророка и услышать от него, как сложится её судьба. «Гражданские не простят такое, — Миюки аккуратно опустила руку в подсумок и проверила на всякий случай, полон ли её набор метательного оружия. — Они требовали, чтобы преступник был наказан, и сами хотели изобрести для него подходящие санкции. Я слышала, что там звучали предложения вроде «пропустить через него бамбук, пусть разорвёт его гнилое сердце», «вешать его на тонкой верёвке, как оборвётся — подвешивать снова», «вытащить ему кишки и задушить его ими же», «сдавить сволочь камнями, пусть во всём признается», «сварить его, ублюдка, в кипятке — это для него самая подходящая казнь»… Если я отдам Джуничи Аяме-тайчо, она доставит его в Коноху, и его будут судить, как он и заслуживает. Он не сможет оправдаться перед Хокаге и старейшинами, потому что он виновен и он действительно преступник. Ему вынесут обвинительный приговор, и тогда Джуничи вручат людям, которые его ненавидят, а они… Неужели я позволю сделать такое со своим Джуничи?!» Женщина в ядовито-розовом кимоно и многодетная мать тоже выбыли из очереди. Очевидно, они успели сдружиться и договориться войти вместе, пока ожидали приёма у фокусника, но Миюки, поглощённая своими раздумьями, этого даже не заметила. От гигантского шатра, возвышавшегося под опалённым небом, как раскрашенная гора, её отделяла всего лишь старуха с клюкой — но и та, едва мимо неё прошла улыбающаяся мать со своими ребятами, резво рванула вперёд со скоростью, которой могли позавидовать многие женщины помоложе. Клюка, казалось, была старухе и вовсе без надобности. «Решай скорее, Миюки!» — торопила и подгоняла себя девочка. Впрочем, как она ни старалась бы собраться, как ни пробовала бы обуздать ужас и волнение, у неё ничего не выходило. На одной чаше весов лежали жизни десятков не известных ей детей и здоровье исчезнувшей Анко, а на другой — жизнь Джуничи, пожертвовавшего всем ради неё и всегда остававшегося на её стороне. Часы забили два пополудни. Миюки стояла перед величественной, пусть и хрупкой, громадой палатки и силилась сглотнуть ком в горле. Сзади неё, как она чувствовала, всё прибывало и прибывало любопытных. «Очень трудно будет удержать иллюзию так, чтобы никто из них не заподозрил неладного, — монотонно продекламировал голос разума, — тебе нужно будет управиться быстро: Джуничи никому не морочит голову долго, и если ты задержишься, это вызовет подозрения». Миюки стояла, словно закаменевшая, и ждала своей очереди. Ей было холодно, несмотря на опаляющий жар, распластавшийся на улице, и она чувствовала, как мало энергии в ней сейчас. Если бы она захотела совершить быстрое или точное движение, у неё это наверняка не получилось бы: тело с трудом реагировало на отдаваемые мозгом приказы. Миюки держала руки в карманах, неаккуратно поглаживая лезвия своих кинжалов, острые края звёздочек-сюрикенов, и сохраняла хенге активным. Со стороны казалось, будто перед палаткой обаятельнейшего прорицателя стоит, задеревенев от волнения и утомляющего ожидания, восторженная юная фанатка — только на самом деле всё было совсем не так. К счастью, пусть эта очередь и была огромной, ниндзя в ней не было. Единственные шиноби, что могли бы раскусить ложь, находились сейчас внутри палатки, и именно они были основной мишенью для обманки. Несмотря на раздражающее жужжание сотен голосов, гулявшее в плотном воздухе, Миюки сумела расслышать постукивание клюки старухи прежде, чем та появилась в её поле зрения, сердито отбросив полог и приосанившись. — Я тебе не дура какая-нибудь, а много знающая! — гордо сказала она, погрозив кулаком таинственному чёрному зеву палатки, и размеренно зашагала прочь. Её клюка словно бы пела зловещую песню, постукивая по булыжникам. Пройдя мимо Миюки, старуха зло сверкнула узкими чёрными глазами и агрессивно прошипела: — Чего стоишь-то? Неужли не видишь: свободно? Свободен твой шарлатан, можешь идти! Хотя толку-то платить эдакому дуралею, что ни бе, ни ме тебе… — С… спасибо за подсказку, госпожа, — вежливо ответила Миюки, сама не замечая, что говорит, — но я уж как-нибудь разберусь. — Разберётся она, — хмыкнула старуха, — я ж говорю, там делать не-че-го! Подумаешь, глазки строит. Подумаешь, огнём дышит. Эка невидаль! Сердито ворча, женщина размахнулась клюкой так, словно собиралась отходить ею глупого Джуничи либо первого попавшегося человека, что вздумает его защищать, и поковыляла дальше, мрачно супя брови. Миюки глубоко вздохнула и оглянулась через плечо. За нею тянулась длинная, волнующаяся, как море при ветреной погоде, очередь: её хвост таял где-то за пределами площади, скрываясь в туманной дымке, которая окутала ворота. «Если не сейчас, то никогда, — сказала себе Миюки, набираясь смелости. — Только я имею право с ним говорить и драться. Я… должна это сделать». Опустив голову и мрачно стиснув кулаки, она быстро зашагала вперёд — во власть тёмного и загадочного полога хрупкого алого шатра.

***

В шатре было темно, тихо и жарко. Внутри, под красным пологом, горел всего один хилый светильник, да и тот помещался на приличном удалении от центра. Прячась в углу, где-то промеж алых складок, он разбрасывал тусклые короткие лучики, которые не достигали даже большого низкого стола, за который Миюки надлежало сесть. За этим столиком, кстати, сейчас находился Джуничи. Он сидел к Миюки спиной, поэтому она не видела его лица, и сосредоточенно разглядывал небольшой стеклянный шарик на своей ладони, как будто бы и вправду пытался прочесть там будущее. Девочке не сразу удалось найти взглядом Анко: она, похожая на бесчувственную картонку, стояла в густой тени, куда не добиралось приглушённое освещение, и смотрела на свои ноги, свесив голову на грудь. Хотя Миюки одолевало дерзкое желание применить шаринган и с его помощью проверить, по-прежнему ли Анко так плоха, ей хватало выдержки это не делать. На таком крохотном пятачке Джуничи обязательно почувствовал бы высвобождение чакры и узнал бы, кто стоит напротив него на самом деле, а она не имела права раскрываться, не захватив его. «Почему, ведь это не моё задание? — спросила себя девочка с малодушной дрожью во внутреннем голосе. — Почему, ведь я могу прямо сейчас развернуться, уйти и просто доложить Аяме-тайчо, что я видела его тут, пусть разбираются сами… Нет, — она встряхнула головой, — нет. Он стал таким мерзавцем из-за меня — мне одной его и судить». — Здравствуйте, здравствуйте, — обаятельно запел Джуничи под своим хенге, поворачиваясь к Миюки лицом и протягивая ей руку. — Желаете прочесть знаки, начертанные на своей ладони? Подходите, не бойтесь. Всего три с четвертью рё за знание судьбы… — Б… благодарю, — немного растерявшись, пробормотала Миюки и мелкими шажками просеменила вперёд. Чем ближе она подходила к палатке, тем труднее ей становилось удерживать масштабную иллюзию, которую она раскинула над куполом, едва переступив порог. Гендзюцу такого размера и такой сложности считались техникой ранга «S» для обычных ниндзя и ранга «A» — для Учиха, обладавших определёнными преимуществами благодаря своему шарингану. Миюки выучила это дзюцу, как и несколько других, ещё до вступления в АНБУ, когда отчаянно тренировалась, готовилась, изводя себя, одна и под присмотром бабушки Ай. Она старалась идти как можно медленнее, боясь, что тяжёлое дыхание её выдаст, и смотреть прямо на Джуничи, будто в её власти было загипнотизировать его, не активировав додзюцу. Фальшивое лицо Джуничи участливо глядело на неё в ответ; растянутые в бессовестной улыбке губы ни разу не дрогнули. «Он не подозревает, что это я», — с облегчением констатировала Миюки и, едва достигнув стола, опустилась на татами. Джуничи не спускал с неё взгляда. Этот спокойный, внимательный и расслабленный взгляд вгонял её в панический ступор, заставлял думать, будто она уже совершила где-то ошибку, и теперь Джуничи прикидывает, как ему сбежать от неё, не убивая. «Я-то точно на твоей стороне и не предам, что бы ни случилось», — эхом прозвенели в её голове слова, сказанные им когда-то — казалось, безумно давно. «Ты меня уже предал, — прошипела она про себя, — предал, как только связался с Орочимару! Глупый, глупый Джуничи!» Лжепрорицатель и не думал подниматься, чтобы отдать ей дань вежливости или помочь устроиться рядом. Слабые лучики рассеянного света скользнули по его фальшивой макушке — та казалась сейчас настолько беззащитной, что стыдно было бы не воткнуть в неё кинжал. Миюки почувствовала, как дёрнулись её руки при этой искушающей мысли, как беспокойно зачесались глаза, готовые активировать непрошеный шаринган. Она отчаянно переплела между собой мокрые, скользкие пальцы, чтобы утихомирить начинающуюся дрожь, согнула ноги и решительно устроилась на сиденье. Теперь пути к подлому нападению были отрезаны: она сидела с Джуничи лицом к лицу, и разделял их только небольшой плоский столик, весь уставленный полупрозрачными шарами, коробками с игральными и животными костями, какими-то пыльными баночками с подозрительным содержимым и прочими вещичками, что процветают в шатре любого уважающего себя провидца. Два фальшивых лица с фальшивыми выражениями мягкого участия и вдолбленной в голову вежливости смотрели друг на друга. — Не бойтесь, госпожа, — мягким шёпотом промолвил Джуничи и протянул Миюки свою руку, — давайте мне ладонь: только по Вашим глазам я мало могу сказать. «Конечно, ведь ты ни черта не соображаешь в прорицании, а глаза у меня сейчас фальшивые», — яростно прошипела про себя Миюки. Медленно и плавно, стараясь держаться как можно увереннее и спокойнее, она вынула руку из глубокого кармана и потянулась к пальцам Джуничи. Сияние, исходящее от светильника в углу, словно бы дрогнуло в этот момент, и в палатке сразу стало намного темнее. Зловещие неровные тени, клубившиеся по углам, выросли, раздались, поднимаясь почти до купола шатра, и надвинулись на Миюки, точно стены, грозящие её раздавить. Краем глаза девочка старалась следить за Анко: та по-прежнему стояла в углу, понурив голову, и не двигалась, точно неживая. Пальцы Джуничи соприкоснулись с её ладонью. Странно, но это прикосновение хенге как будто не затронуло: ей почудилось, что до неё дотронулся тот самый, настоящий Дырявый Чугунок, не тот, кем он сейчас пытался притвориться. Её рука знала это прикосновение: в конце концов, они были знакомы много лет, и Джуничи приходилось поднимать её, упавшую, здороваться с ней, случайно касаться её тысячи раз. Пожалуй, он делал это даже чаще, чем всегда отстранённый, погружённый только в свои мысли Мамору. Сияние светильника заливало только одну сторону лица фальшивого фокусника, вторую оставляя в тени. Джуничи мягко придерживал Миюки за запястье двумя пальцами левой руки так, будто бы думал, что её кости сделаны из ваты и могут сломаться, стоит лишь чуть-чуть увеличить давление, а указательным пальцем правой аккуратно водил по линиям на её ладони. Это прикосновение отчасти напоминало щекотку, и Миюки не смеялась только потому, что была слишком напряжена. Ей казалось, что её сердце висит на тонкой ниточке, составные части которой уже начинают обрываться. — Хм, — сказал Джуничи и наклонился ещё ниже, почти утыкаясь носом в её руку. Теперь всё его лицо погрузилось во тьму, и сияние растеклось по спине. Его шея была совсем близко, и она чувствовала, что от него пахнет отвратительной смесью всевозможных благовоний и каких-то крепких мужских духов (всем этим Джуничи, очевидно, облился, чтобы приглушить свой естественный запах). Она не видела его фальшивую личину — только эту доверчиво открытую шею — часть обманки. Для шиноби не могло быть задания легче, чем выхватить кунай и ударить им безликого врага. Пальцы Миюки незаметно опустились в спрятанный подсумок, нащупали и сжали рукоять кинжала. Джуничи склонялся к её руке всё ниже и ниже, и она почти чувствовала прикосновение его носа к своей коже. Для того, чтобы убить или обезвредить его одним ударом, ей нужно было выждать всего одно мгновение. Её сердце стучало спокойно, но голова как будто пылала изнутри, и все мысли смешивались друг с другом, спутывались безнадёжно. «Ещё… немного…» Она подбадривала себя, уверяя, что ей совсем не страшно и не стыдно направить оружие на человека, который уже спас её однажды, который всегда был с нею рядом и помогал ей — однако от самообмана ложь не превратилась бы в правду. Пальцы держащего её Джуничи вдруг резко, сильно сжались, и она дрогнула, инстинктивно подаваясь назад. Фальшивое лицо обратилось к ней, преображаясь на глазах, и во взоре настоящего Джуничи прочно установилась грусть. — Не надо было приходить сюда сегодня, Миюки-чан, — прошептал он, укоризненно качая головой.

***

Ай терпеливо ждала и молча смотрела вперёд. Она не двигалась вот уже несколько десятков минут, как будто бы позабыла, что у неё болят и постепенно отказывают отжившие своё ноги. Ай не имела права сесть: она говорила себе, что обязана встретить собственную судьбу со всей гордостью, какая у неё есть. Для большинства членов клана Учиха день прошёл незаметно. В отсутствие серьёзных военных столкновений деревня вела себя тихо, и жители радовались ненадёжным минутам спокойствия. Многие мирные и шиноби в том числе собирались кучками возле кафе, забегаловок и разного рода лавочек, вооружались газетами, своими языками и домыслами и начинали гадать, кто же стал новым Хокаге, если старый и впрямь отрёкся от своего поста. Хирузен всё ещё не вернулся, а гонцы, которых он наверняка послал, до сих пор не прибыли в деревню. Если Хокаге доводилось оставлять деревню, его посланцы всегда навещали ту по несколько раз в день, но это происходило в более спокойные времена: в редкие затишья между войнами и межгосударственными дрязгами. Ай хорошо знала, что в такие дни не стоит полагаться на одного гонца: тот вполне мог заблудиться, мог быть украден, обманут или вовсе убит, — и, тем не менее, отсутствие каких бы то ни было вестей её волновало. Старуха попыталась приглядеться к старейшинам: именно на них Хирузен возложил обязанности по управлению деревней, отбывая на приём к даймё. Данзо также отсутствовал, поэтому Хомура и Кохару разбирались со всеми текущими делами самостоятельно, что их, очевидно, не приводило в восторг. Однако в эти смутные, малопонятные времена, когда ничего нельзя было утверждать наверняка, они оставались самыми спокойными в деревне, что наталкивало Ай на догадки: Кохару и Хомура знают о происходящем на собрании, причём знают из надёжного источника. Либо с ними связывался сам Данзо, применяя какую-то доселе невиданную технику, либо у «Корня» АНБУ были очень хорошо налаженные каналы для потайного общения. «Кто ни стал бы Хокаге, судьбу Учиха это вряд ли изменит, — подумала Ай, скользя взором по пустынной округе. Через полчаса должны были потушить уличные фонари, что ознаменовывало начало комендантского часа: его ввели сразу после начала войны, как это уже стало для клана привычным. — Мы постепенно скатываемся всё ниже и ниже на дно пропасти. Учиха прогнили изнутри — это совсем не те отважные воины, с которыми я сражалась бок о бок, пока у меня ходили ноги. Когда те сильные и смелые люди успели превратиться в этих озлобленных животных? Стоит мне умереть — и они сразу сорвутся с цепи. Мы живём в этом квартале, скрещиваясь друг с другом, чтобы сохранить своё додзюцу, но кто из нас, чистокровных, смог приблизиться к предкам хотя бы на треть ри? * Мы сторонимся этой деревни, и нам не за что её любить, кроме уж того, что она стала нам домом-тюрьмой на несколько десятилетий… здесь все таращатся на нас как на зверей. Где вы, братья Ито и Кохэку, готовые погибнуть за союз с Учихами? Гниёте где-то там на кладбище, верно, отважные мальчики? Полегли вы в итоге за Коноху, не за нас — мы снова совсем одни. Мне было бы куда легче, оставайся в деревне старики, которым близки наши идеалы, но я так зажилась, что не осталось уже никого вне квартала, кто помнил бы Эпоху Воюющих Государств, основание Конохи и великое противостояние Мадары-самы и Шодай Хокаге. Я поступаю правильно. Моё наследие должно отойти к тому, кого нынешнее поколение послушает охотнее — и это явно не едва волочащая ноги кислая старуха. Тоши, будь мужчиной, — Ай величественно распрямила плечи, глядя, как гаснут один за другим фонари, окаймляющие улицу. — Тоши, будь моим внуком, покажи, что ты достоин имени Учиха. Бремя, которое я на тебя возлагаю, тяжело и не совсем тебе подходит, но ты должен выдержать. В конце концов, сейчас именно от тебя зависит будущее нашего клана». Учихи разбредались по домам. Воспитанные Фугаку и его непреклонным отцом, одним из давно почивших ветеранов Первой Мировой, они не высовывали любопытные носы на улицу, когда свет фонарей умирал, они не интересовались даже, что происходит в квартале в эти глухие часы, потому что были уверены: запрет не нарушает никто. А если и находились те, кто преступал правила, то им — старейшинам и предводителям клана, — такое позволялось. Поэтому не возникло никаких вопросов, когда закутанная в свою любимую тёмную шаль Ай, чья фигура почти сливалась с темнотой, выбралась из молчащего дома и проследовала к жилищу Фугаку-доно. Там её приняли, не спрашивая о цели и сообразности столь позднего визита: там её ждали уже достаточно давно. Госпожа Хоно, нервно обмерявшая шагами приёмную, в лихом развороте выстрелила в Ай гневным вопросом: — Вы точно уверены, что Вы… что он… — Я ещё не совсем обветшала, чтобы не перенести такую простую операцию, — гордо ответила Ай и запахнула шаль на груди. — А Тоши — мужчина, впереди у которого — целая жизнь. Я хочу, чтобы он шёл дальше с открытыми глазами, чтобы он снова был шиноби, чтобы женщины любили его. — Ай хмыкнула и уверенно активировала шаринган. — Он получит достойное наследие и не подведёт клан — я прослежу лично. Я всё сказала. Микото осторожно выскользнула из большого зала, где маялся в неизвестности Тоши, доставленный сюда в строжайшем секрете, и медленно выдохнула, задвигая двери. — Я сказала ему, что его ждёт, — промолвила Микото, кланяясь старой гостье в знак приветствия. — Мы отослали Итачи из дома ещё вчера, он не вернётся, пока не получит разрешение. Вам ничего не помешает, Ай-сан, Хоно-сан, так что вы можете начинать. Фугаку, подпирающий стену неподалёку от жены, ещё раз посмотрел на Ай с большим неодобрением, но старуха проигнорировала его, лишь выше вздёрнув нос и переступив с одной трясущейся ноги на другую. Госпожа Хоно тут же попыталась подсунуть Ай под руку костыли Тоши, но Ай оттолкнула их так, словно в неё попытались влить яд. — Это моё решение, — повторила старуха, чеканя каждое слово. — Я не вижу смысла затягивать с его исполнением. Фугаку шумно вздохнул и отлепился от стены. По его ссутуленным плечам, по его низко опущенной голове, по его рукам, сжатым в кулаки и дрожащим, было видно, как сильно он недоволен и зол. Микото попробовала было дотронуться до него, но её ладонь замерла в воздухе. — Что ж, — промолвил Фугаку с железным спокойствием, — коль такова воля Ай-сан, перечить ей мы не можем. Микото, ступай прочь и не возвращайся, пока мы не разрешим. Микото послушно кивнула, поклонилась мужу в знак уважения и тут же, развернувшись, направилась к выходу. По дороге она подцепила с пола небольшую сумку через плечо, которая стояла у дверей в ожидании владелицы, словно бы Микото знала, что её отсюда прогонят, и собрала вещи заранее. Двери захлопнулись за её спиной раньше, чем тьма успела вползти в помещение, и Фугаку, Ай и Хоно остались наедине перед комнатой, в которой сидел готовый ко всему Тоши. — Хоно-сан, Вы можете приступить к операции сейчас же? — тихо поинтересовался Фугаку. Хоно исполнительно кивнула и зачем-то выставила перед собой медицинскую сумку. — Я подготовилась к этому ещё тогда, когда всё впервые услышала, — с ноткой осуждения в голосе сказала она. — Отлично, — размеренно кивнул Фугаку, прикладывая ладонь к двери. — Идёмте. С тихим шелестом сёдзи медленно раздвинулись.