Ледяная душа

Хождение по пеплу

Восемнадцать лет назад, где-то в окрестностях Конохи. Какое время года сейчас стояло на дворе? Осень? Лето? Весна? Это было трудно определить, ведь земля была выжжена, с неё как будто бы стёрли все кустарники и деревья, мельчайшие намёки на траву. Неба не было видно: оно исчезло под сизовато-кирпичным куполом, который раскидывался далеко во все стороны — почти до границы со страной Ветра. Там, где царствовал этот купол, пару дней назад отгремело одно из самых страшных сражений, которые ниндзя Листа точно долго не забудут. Полегло много людей с обеих сторон, и трупы до сих пор валялись вповалку то там, то здесь между трещинами, расколовшими почву, и гнили, и воняли, и служили лёгкодоступным питательным кормом для воронья и прочих ненасытных падальщиков. Следы зловещей ки разных людей, что перемешалась в день битвы, ещё тревожила округу: казалось, будто бой не завершился победой Конохи, а всего лишь был прерван и уже совсем скоро продолжится. Наверное, так и случилось бы, если бы все эти мёртвые люди были шиноби и могли воскреснуть, обретя прежнюю силу, ведь ниндзя из враждующих поселений никогда не упускали случая сразиться. Только вот эти мёртвые в большинстве своём не были ниндзя. Тихо хлопали на ветру обгоревшие навесы. Поскрипывали, стоило налететь сухому тёплому ветерку, колёса опрокинутых повозок. В лужах засохшей крови валялись побитые черепки, изломанные сямисэны с разорванными, съёжившимися струнами, походные котелки и треснувшие поварёшки. Кое-где, если удавалось продраться взором сквозь тучу радостно пирующих воронов, можно было заметить металлически блестящие протекторы с выгравированным на них символом Конохи и Суны: стилизованный древесный лист и строгие песочные часы. Многие протекторы были забрызганы отдельными бурыми капельками крови. В центре разорённого лагеря возвышались, как ворота в Дзигоку, оборванные, обгоревшие палатки; многие из них осели, когда были сломаны подпорки, или перекосились, и теперь клочки ткани издавали унылое хлопанье, стоило ветру их пошевелить. У входа в одну из таких палаток валялось, постепенно поддаваясь разложению, тело женщины: она лежала на животе, отчаянно притиснув к груди своего мёртвого ребёнка. У погибшей была раздроблена и пугающе искривлена шея, а из широко раскрытого глаза мальчика, которого она прижимала к себе, торчал окровавленный кунай. На входе в соседнюю палатку валялось сразу несколько тел — и все они, о чём свидетельствовала их форма, были шиноби Листа. Эти юные чуунины, получившие третью в жизни серьёзную миссию, должны были эвакуировать торговый караван с поля боя, избежав слишком больших жертв — но, взглянув кругом, можно было убедиться, что ребята не справились. Поле боя молчало: здесь некому было говорить. Только одичавшие вконец псы бродили между остатками разгромленного каравана, радостно бросались на остатки мёртвых тел и терзали их зубами и когтями. Многие, оседлав поверженные трупы, сосредоточенно грызли им горла. Где-то там, вдалеке, где можно было различить следы затоптанного костровища, с весёлым повизгиванием бегала истрёпанная собачка, которая, очевидно, некогда знала близость человеческого жилья. Собачка развлекалась, катая туда-сюда разлагающуюся голову лидера каравана: он был убит с одного меткого броска кунаем в сердце, самым первым, когда неожиданно появились ниндзя Песка. Торжественную тишину нарушил звучный треск шагов. Пригибаясь и осматриваясь, по пепелищу бродили полноватый мужчина в огромной шляпе пагодой и двое шиноби Конохи. Мужчина, судя по кольцу с особым гербом на его правой руке, принадлежал к какой-то торговой гильдии, а шиноби обязались сопровождать его во время путешествия. — Подумать только, — бормотал купец, осматриваясь и брезгливо отстраняясь от смердящих трупов, — если бы вы, уважаемые, не задержались, чтобы обновить оружие, я ведь пересёкся бы с ними… есть ли тут хоть кто-то живой?! — его голос дрогнул и оборвался. Самая маленькая из сопровождающих, бледная от ужаса куноичи, сглотнула и пожала плечами. — Н… не думаю. Мы ходим тут уже десять минут, но никого не нашли. Очевидно, все погибли. — Не стоит здесь задерживаться, — поддержал товарку другой шиноби, зябко передёрнув плечами. — Мы понимаем, это были ваши друзья, но большее, что мы можем сделать — это всего лишь устроить для них достойные похороны… — Подождите, — отмахнулся торговец, — подождите, я просто не верю, что они все могли погибнуть… — Но они погибли! — в голосе девушки прозвенело отчаяние. — Достаточно, нам пора! Вы здесь не один, Ваш караван находится неподалёку, и Вы не можете подвергать своих людей опасности! Ниндзя, бродивший с нею бок о бок, вдруг замер и повернул голову, чутко прислушиваясь. — Что такое? — сразу всполошилась девушка и выхватила кунай. — Враги? Ниндзя молча покачал головой и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Неслышно ступая, он прокрался вперёд, к упавшей палатке с обугленным верхом, осторожно просунул сандалию под наслоения ткани и сделал резкий пинок. Шурша, ткань отлетела прочь, как покрывало — с постели, открывая взору перебитые черепки, разорванную напополам книгу с почерневшими уголками и опрокинутый на бок здоровенный кувшин. — Он там, — сказал ниндзя и, проворно присев, запустил руку в широкое горлышко кувшина. Через секунду послышался отчаянный хриплый вопль, и из кувшина показался, молотя воздух руками и ногами, крошечный ребёнок. На вид ему было не более двух лет, и он казался запущенным, одичавшим и безмерно напуганным. Из одежды на нём остались только оборванные штанишки да половина короткой рубашки, его светлые волосы были растрёпаны, местами они казались почти каштановыми от грязи, пыли и гари. Огромными глазами мальчик смотрел на шиноби и сопровождаемого ими торговца, как зверь — на охотника, и из его широко раскрытого рта вместе с потоками слюней вырывались вопли нечеловеческого ужаса. — Это же ребёнок… — удивлённо сказала куноичи. — И… и что, он один… один здесь выжил, выходит? — Да уж, похоже на то, — ниндзя мрачно удерживал брыкающегося мальчишку в одной руке и обмерял его оценивающим взглядом. — Наши в это время уже более на людей похожи… так что я не знаю, сколько ему лет. Я б сказал, не больше трёх, но ведь это гражданский. Ему вполне может быть и пять, и шесть. — Неважно… если он умеет разговаривать, то хотя бы объяснит нам, что произошло. — Мы и сами можем понять, что произошло: следы чакры и тела нам всё ясно рассказывают! — взбеленился ниндзя, явно уставший от соседства с шумным мальчиком. — Слушайте, давайте его просто вырубим, а? Я не могу слышать этот идиотский вой! — Завали, — дружелюбно предложила товарищу куноичи и, присев с мальчиком рядом, приняла его на руки. Ребёнок стал вырываться ещё активнее, он орал и извивался, как будто бы предчувствовал, что вот-вот получит кунай в сердце. Он казался совершенно обезумевшим, невозможно было поверить, что у этого оборванного существа с диким голосом когда-то и впрямь были дом и настоящая семья. — Ладно, — куноичи устало вздохнула и ударом ладони по затылку заставила мальчика умолкнуть. Торговец и ниндзя, переглянувшись, радостно вздохнули. — Будем считать, что расспрашивать его сейчас смысла нету. Так как он найден на нашей территории, надо сдать его в ближайший детский дом, а ближе всех к нам сейчас Коноха. Конечно, старейшины могут упереться, ведь ты же знаешь всю эту напряжёнку с продовольствием… Тем не менее, как я думаю, неважно, кто этот мальчик и откуда, здесь не осталось выживших, значит, он сирота. А ты сам знаешь, — куноичи мрачно посмотрела на товарища, — что сандайме-сама терпеть не может, когда сирот бросают в беде. Пусть старейшины говорят что хотят… нужно его просто привести, а дальше пускай разбираются сами. Во всяком случае, если ему и запретят остаться, то хотя бы запихнут куда-нибудь в другое место. — Я знал многих из этого каравана, — промолвил торговец, скользя по бессознательному ребёнку взглядом, — но этого мальчика я впервые вижу. Не могу сказать, кто он. Только… оставить его здесь… я не позволю. Обменявшись быстрыми взглядами, шиноби Конохи фыркнули и поднялись с колен. Не стоило ничего говорить, чтобы дать понять: они не бросили бы мальчика, как ни был бы он им неприятен, здесь ни при каких обстоятельствах

***

Коноха, восемнадцать лет назад. Широко распахнутые ворота деревни встречали приунывший торговый караван радостными вестями. Ещё не вступив в черту Конохи, девушка, на чьих плечах ехал найдёныш, возвела взор к небу и вздохнула: — Снова перемирие… это хорошо. — Да, хоть немного задницу дома погрею, — согласился ниндзя, который всё ещё косился на ребёнка, мирно сопящего в спину девушки, с некоторым подозрением. — Боюсь, так, со всеми этими миссиями, мать скоро забудет напрочь, как я выгляжу! Под высокой аркой с начертанным в кроваво-красном кругу иероглифом стояли, дополняя обычный отряд из восьми стражников, шесть человек в традиционных одеждах клана Хьюга, двое Яманак, трое шиноби неясной клановой принадлежности и один мрачный, держащийся особняком представитель Учиха в характерной форме военной полиции Конохи. — Да, видимо, перемирие у нас не самое надёжное, — сделала печальный вывод девушка и поправила слабые руки найдёныша на своей шее. С тех пор, как мальчик был обнаружен под разрушенной палаткой забившимся в кувшин, прошло два дня. Сначала он боялся ниндзя так, что мгновенно становился неадекватным при их приближении, не спал по ночам и часто предпринимал попытки побега, но затем, когда нашедшие его шиноби с самыми дружелюбными лицами угостили его конфетами, а затем — отменно зажаренной зайчатиной, мальчик изменил своё отношение. Он постепенно научился подходить ближе к костру, перестал прятаться по углам палатки главы каравана и забиваться то в кувшины, то в сундуки. На рассвете сегодняшнего дня, когда куноичи Конохи с мягким упорством подсела к нему и ласково спросила его имя, мальчик впервые заговорил. Настороженно сводя плечи, он пискляво протянул: — О-ки Джу-у-и-чи. — Эт что за имя такое странное? — сразу принялся недоумевать ниндзя, нашедший ребёнка. — Как тебя, говоришь?.. Ребёнок нисколько не обижался и упрямо повторял одну и ту же фразу, тыча пальцем себя в грудь: — О-ки Джу-у-и-чи. О-ки. О-ки. Кажется, это были единственные слова, которые он умел произносить. Глава каравана и нашедшие мальчишку шиноби долго думали, как правильно может выговариваться названное им имя, пока не остановились единодушно на варианте «Аоки Джуничи». Торговец, к сожалению, так и не сумел припомнить, была ли в погибшем караване хоть одна семья с такой фамилией, но извращать слова мальчика совсем и изобретать для него имя, которое у него не было, но которое давало бы ему известных, пусть и умерших, родителей, ни у кого не имелось желания. Так найдёныш, называемый теперь всеми Джуничи, и продолжил своё путешествие. Он быстро выбивался из сил и шагать наравне со старшими не мог, но сидеть в телегах отказывался и потому большую часть пути проводил на спине куноичи из Конохи. Товарищ не уставал над нею потешаться, бормоча: — Вот-вот, привыкай: как разродишься, будешь таскать на себе штуки две таких спиногрызов… тренировка тебе не помешает. Когда усталый и немало опечаленный недавним жестоким зрелищем караван достиг ворот Конохи, вперёд выступил человек из клана Хьюга и активировал бьякуган. — Стоять! Караван послушно остановился. Хьюга внимательно осмотрел их, сканируя своим жутким додзюцу, а затем, удовлетворённо вздохнув, попятился и сделал разрешающий взмах ладонью. — Можно! От грубых, резких голосов напряжённых шиноби мальчик проснулся и непонимающе заболтал головой, тараща круглые, сонные глаза. Куноичи ненадолго приподняла руку и похлопала его по плечу, бормоча: — Успокойся, всё хорошо. Мы прибыли, мы дома — теперь тебя здесь никто не обидит. Мальчик продолжал стискивать её шею так, словно бы желал задушить, и в его пальцах чувствовалась яростная, пугающая, почти животная сила. Девушка неуклюже прокашлялась и крепче сжала ладонь найдёныша, вынуждая его ослабить хватку. Первыми в деревенскую черту въехали, грохоча колёсами, многочисленные телеги и крытые повозки; и из них высовывались, радостно размахивая шляпами, улыбающиеся лица. Глава каравана, скользнув по сопровождающим полным уважения взглядом, снял со своего пояса два кошеля и бесцеремонно сунул их ниндзя в подсумки. — Спасибо за вашу помощь, — сказал он степенным глубоким голосом и, повернувшись, направился к угрюмому сторожу-Учихе. По правилам, прежде чем получить разрешение на торговлю внутри Конохи, нужно было предъявить особую охранную грамоту с печатью, поставленной главой купеческой гильдии, главой поселения, где находился основной штаб этой гильдии, и Хокаге либо его уполномоченным представителем. Пока Учиха с мрачностью, свойственной всем представителям своего клана, елозил придирчивым взором по строчкам, куноичи успела сгрузить найдёныша на землю и сунуть ему в руку леденец. Мальчик с недоумением выгнул брови и повертел леденец в руке. — Это тебе, — с мягкой лаской сказала девушка, — можешь есть, я купила это специально для тебя. Едва услышав эти слова, мальчик тут же сунул леденец в рот целиком и блаженно прикрыл глаза. Когда он был спокоен и чувствовал себя в безопасности, то куда меньше напоминал забитого зверёныша, которым был ещё пару дней назад, когда ниндзя нашли его в кувшине. — Где его взяли? — бесцеремонно поинтересовался тот самый Хьюга, который сканировал караван на воротах. — Он ведь не с этими торговцами явился, правильно? — Правильно, — девушка смотрела на малыша с тоскливой жалостью. — Он сирота, один из группы странников, о которых мы докладывали. Нельзя было оставлять его там, он бы помер. — Времена сейчас не лучшие, сама знаешь, — Хьюга смерил мальчика пронзительным взглядом. Джуничи проворно разгрыз леденец, перемолол сладкую пластинку зубами и, вооружившись палочкой, которая осталась у него в ладони, сел рисовать на земле загадочные символы. — Я знаю, что ему могут не разрешить остаться, — девушка горько покачала головой. — И всё-таки, если бы я могла что-то для него… — Знаешь, что ты можешь сделать? — не дослушав, перебил её Хьюга. — Ты можешь пойти со мной и доложить о нём Хокаге. — Зачем мне докладывать о нём сандайме-саме? У него… — Найдётся у него время на ребёнка с зачатками чакры, не переживай, — Хьюга сверлил мальчика взором активированного бьякугана. Джуничи притворялся, будто не замечает этого, но его сведённые плечи и тот самый, волчий, взгляд доказывали, что ему действительно страшно. — Не я один это вижу. Все мы, Хьюги, заметили. — Но откуда у него может взяться чакра? — недоумевала девушка. — Он ведь просто гражданский ребёнок! — На эти вопросы должны отвечать квалифицированные ирьёнины, — пожав плечами, Хьюга отвернулся. — От факта ты не отмахнёшься: при развитии своих способностей он может стать ниндзя. Если мы сейчас от него откажемся… вполне может найтись кто-то, кому обученный человек не помешает. Ты ведь знаешь Туман… — Туман не крадёт простых ребятишек, — отрезала девушка, сжимая губы. — Он крадёт только тех, у кого есть кеккёй-генкай. — Туман крадёт всё, что можно украсть, — отрезал Хьюга. — Особенно они любят по детским домам шариться. Сама знаешь — умыкнёшь вот такую мелочь, подержишь с собой пяток лет — и он без зазрения совести вспорет тебе глотку при встрече, потому что даже не вспомнит. У мальчика есть зачатки чакры. Не особенно они могучие, конечно, но всё-таки это чакра, а он мал. Сколько, говоришь, ему лет? — Понятия не имею, — девушка пожала плечами, — но мы раньше думали, что от двух до пяти. — Два-три, скорее, — поправил её Хьюга, — было бы ему больше, я засёк бы грудной и спинной чакроузлы. У него будет чакросистема: для мальчишки двух-трёх лет здесь всё развивается как надо. Мы обязаны доложить Хокаге… и уговорить его взять этого мальчика в деревню. Я сам с тобой пойду… и пару медиков с собой возьмём, только пусть осмотрят его вначале. Изучая возящегося в пыли мальчика, который упрямо притворялся, будто не понимает, что говорят сейчас именно о нём, куноичи почему-то уже не улыбалась. Под её глазами залегли усталые серые тени.

***

Коноха, восемнадцать лет назад Три дня, прошедшие с момента своего водворения в деревне, маленький Джуничи прожил в доме с напарником ласковой куноичи, которая таскала мальчика у себя на спине. Ребёнок был ещё слишком маленьким, чтобы понять, почему к нему так неожиданно изменили отношение, отчего и зачем разлучили с забавным главой каравана с гигантской шляпой-пагодой. Его мнение никто не спрашивал, потому что мнения у мальчика пока не было. Поселённый под одну крышу с вечно недовольным ниндзя — напарником той ласковой милой куноичи — мальчик мог только наблюдать и стараться вести себя тихо, чтобы никого не раздражать и не получать лёгкие подзатыльники. Большую часть своего времени он проводил у окна: взобравшись на подоконник, Джуничи смотрел, как по улице ходят, переговариваясь, мирные жители в разнообразных нарядах, как скачут туда-сюда, часто перепрыгивая на крыши и заборы, одинаковые шиноби. Их вид всё ещё внушал Джуничи ужас, поэтому он ёжился и втягивал голову в плечи, когда замечал человека в характерной форме и с холодно сверкающим протектором. Ниндзя он, к слову, видел постоянно: те приходили к нему каждый день. Только эти, новые, посетители, отличались от шиноби, которых он привык замечать и которых пугался. Эти шиноби вместо практичной формы чаще всего носили длинные белые халаты, а если приходили они без халатов, то Джуничи узнавал их по толстой белой повязке на предплечье левой руки. Посетители никогда не кричали на него и не показывали оружие, однако он не мог им доверять. За их ласковыми улыбками и милыми, плохо понятными речами прятались острые уколы в самые уязвимые места — сгибы локтей с внутренней стороны, — выстукивания странным молоточком, изучение его глаз, ушей, рта и волос. Его постоянно заставляли мыться, стричься, говорить «а-а» и совершать массу других вещей, которые казались ему откровенно глупыми. Но на четвертый день всё изменилось. К Джуничи пришли, когда он, как это стало для него привычным, сидел на подоконнике и наблюдал. Он давно уже избрал себе особый объект для наблюдения: светловолосую девочку-шиноби, которая выглядела чуть старше него и часто задерживалась на улице, застывала у дерева, что было хорошо видно запертому Джуничи. Поначалу девочка не замечала, что за нею следят, а когда всё же увидела, то сразу метнула в Джуничи кунай, да так метко, что раздробила стекло и едва не проткнула ему голову. Прикрыв голову ладонями, он сумел увернуться от смертоносного броска и даже не закричать, хотя ему было очень страшно. Девочка торопливо подскочила к оконной раме, сунув руку между острых осколков, и принялась шарить по подоконнику. — Эй, эй, ты живой? — беспокоилась незнакомка. — Прости, оно само собой… Джуничи робко высунул голову из-под далеко выступающего подоконника. Девочка придирчиво рассматривала его, и ее вспотевшее от тревоги лицо, погруженное в тень, наполовину скрывала растрепавшаяся челка. Круглые голубые глаза незнакомки светились искренним испугом. — Я не хотела, честное слово! Но недавно… ты ж помнишь, что было? Вот я и не удержалась… меня папа метать научил! — в голосе девочки причудливо смешивались беспокойство и гордость. Джуничи немного подумал и, решившись, аккуратно взял девочку за руку. У неё были мягкие, тёплые пальцы, которые ему совсем не хотелось отпускать, хотя девочка едва было не прикончила его. Такое непринужденное прикосновение было удивительным и странным для него: он почти и забыл, что его когда-то могли придерживать, что когда-то его брали за руку так же дружелюбно и аккуратно, как эта странная шумная девочка. — Эй, — она отдернула руку и попятилась, зачем-то потирая запястье, — ты чего на меня так смотришь-то? Джуничи уже умел выговаривать больше слов, чем пару дней назад, но его запас был неизмеримо меньше, чем у девочки. Она подозрительно прищурилась и откинула челку с лица. — Ты случайно не немой? Джуничи медленно покачал головой в знак отрицания. — Я… я… — А, поняла! — хитро усмехнувшись, девочка широко шагнула вперёд. — Ты же тот парень, который… это, я правильно помню, который с караваном приехал? Да? Последний выживший? — Аоки… Джуничи, — растерянно представился мальчик. Он был приучен делать так всякий раз, как у него интересовались, кто он. — А, ну точно ты, — девочка непосредственно закивала, — во-от, все говорят, что тебя так зовут. Странное имечко у тебя! Ну, а я Яманака Азуми. Приятно познакомиться! — и она отвесила остолбеневшему Джуничи шутливый поклон. Многообещающий диалог был прерван грубым мужским голосом, заставившим вздрогнуть даже непосредственную и храбрую, как Джуничи показалось, Азуми. Кричавший — высокий мужчина с длинным светлым хвостом, высоко собранным на макушке, — стоял у дверей цветочной лавочки и звал девочку так, что не повиноваться было невозможно: — Азуми! Азуми, сюда! Прекращай свою болтовню! Девочка резво обернулась и исполнительно закивала. — Уже иду! — крикнула она. Ненадолго обернувшись к Джуничи, она подмигнула и страшным шёпотом объяснила очевидную для любого другого ребёнка вещь: — Это мой папа. Выглядит нестрашным, но на самом деле он жуткий, когда злится. Я к тебе ещё загляну! Приятно было познакомиться! Джуничи стоял, будто унизанный кинжалами, под колючим неприятным взглядом господина Яманаки. Яманака рассматривал его, словно насекомое, частичку пыли или грязи, которое недостойно было находиться с Азуми поблизости; как нечто ничтожное, омерзительное и в то же время потенциально опасное. Джуничи боялся даже шевельнуться, чтобы не спровоцировать господина Яманака на атаку, и ждал, будто приговорённый к казни, когда Азуми отойдёт подальше и его прекратят сверлить взором. На него смотрели, точно на чуждую частичку, второпях прилепленную к общему упорядоченному мирку — и сейчас он более, чем когда-либо, ощущал себя ненужным и лишним в этой светлой счастливой деревне. И всё-таки, когда Азуми с отцом скрылись в дверях лавочки, Джуничи осмелел и прошептал, пробуя на вкус смутно знакомое и почему-то кажущееся родным слово: — Папа…

***

Вечером того же дня комиссия медиков, которую Джуничи почти перестал опасаться, хотя она и не казалась ему приятной, навестила его снова. Он совсем не ожидал визита в такое позднее время: солнце давно село, и мрачные мужчины в форме военной полиции Конохи кружили по людным улицам, разгоняя гуляк и разжигая факелы. Обычно медики навещали Джуничи ранним утром, когда он ещё ничего не успел съесть и был сонным и послушным любым манипуляциям. Впрочем, сегодня он тоже не проглотил ни крошки: ниндзя, который жил с ним в одном доме, ушёл на задание, и Джуничи забыл приготовить себе кушанье. Делать самые примитивные он научился пару дней назад, да и ниндзя никогда не оставлял его в доме без еды. Джуничи мог бы почувствовать себя значимым, однако такая забота вызывала у него одни лишь подозрения. Явившаяся комиссия тоже показалась бы ему подозрительной, если бы он не увидел вместе с мрачными врачами ту самую куноичи, которая привела его в Коноху. К этой женщине Джуничи был привязан больше всего на свете, и если он её долго не видел, то начинал беспокоиться и предпринимать попытки вырваться в деревню, побродить по ней и поискать куноичи среди местных. Увидев растерянного мальчика, который только сейчас вспомнил, что Азуми разбила в доме окно и едва его не убила, куноичи резко поинтересовалась: — Кто это с тобой сделал? — Яманака Азуми, — чётко отрапортовал Джуничи. — Она причинила тебе боль? — куноичи пытливо всмотрелась в его лицо, сужая глаза. Сейчас она напоминала зверя, у которого ранили детёныша. — Нет, — тут же ответил Джуничи. — Она хорошая. — Достаточно, — прохладным тоном оборвал разговор один из медиков, чьи жуткие светлые глаза без зрачков до сих пор вызывали у Джуничи тревогу, пускай такие глаза он видел уже не впервые. — Мы пришли сюда, чтобы забрать тебя, мальчик. Джуничи попятился и испуганно осмотрелся. Он был бы рад, если бы рядом оказался сундук или кувшин, где можно было бы спрятаться и переждать такие страшные известия, пока взрослые не передумают переводить его с насиженного места куда-то ещё. — Эй, — куноичи посмотрела на говорившего с осуждением. — Хьюга, он ведь совсем пацан! Мог бы и помягче, ведь он боится. — Этот мальчик станет шиноби, — непреклонно сказал Хьюга, — не в его власти отказаться от своей судьбы — остаётся лишь принять то, что уготовано. Оставаться тут больше он не может: в одиночку ему не выжить. Куноичи сразу погрустнела и втянула голову в плечи. — Так значит, это правда… — прошептала она, и Джуничи ясно увидел, что в уголках её глаз блеснули две слезинки. Молча, без лишних слов, он кинулся к доброй куноичи и обхватил её за талию, прижимаясь к ней так, чтобы перенять её боль и утешить. Он был уверен, что простого объятия хватит и она снова станет весёлой и счастливой, как раньше, — но когда она мягко отстранила его от себя, положив руки на плечи, он понял свою ошибку. — Не надо, — сказала куноичи, — не показывай свои чувства, ладно? Ты ведь скоро станешь шиноби, таким же, как и я, а если будешь стараться, то ещё более крутым шиноби. Перед глазами Джуничи всплеснулись кровавые разводы, и в ушах загремели отдалённые глухие вопли, полные боли и ужаса, которые он слышал, когда трясся от страха в своём кувшине. Он снова почувствовал язвящее дыхание огня на своей коже, услышал треск, с которым падала, погребая его под собой, палатка, и увидел силуэты троих нападавших: как гиены, они шли сквозь дым и огненные блики, набрасываясь на всё, что шевелилось. Джуничи отступил на шаг и тихо, весомо сказал: — Я не хочу. — Это твоя судьба, — безразлично отрезал медик, названный Хьюгой. — Собирайся и пойдём. Ты переезжаешь.

***

Шестнадцать лет назад, Коноха. Под покровом ласковой тихой ночи Джуничи был успешно перемещён в высокое трёхэтажное здание, которое располагалось неподалёку от больницы, уже знакомой ему по нескольким визитам туда. Вначале мальчик подумал, что его опять приведут в прохладный стерильный кабинет, усадят в кресло и долго будут колоть, осматривать и щупать — однако процессия неожиданно развернулась, и куноичи, которая вела его за руку, сказала: — Это место называется детский дом. Ты будешь жить там, пока не станешь настоящим шиноби, и если будешь стараться, то получишь свой дом, прежде чем станешь взрослым. Не беспокойся, ты уже не останешься один. Там много всяких детей, и с кем-нибудь ты обязательно подружишься. — Сейчас ему надо думать о другом, — хмуро буркнул Хьюга, — о том, как нагнать детей шиноби в развитии. Если до шести-семи лет он не сумеет встать наравне с другими, то делать в Академии ему нечего… а кормить лишний рот, ты сама знаешь… — Всё он сможет! — тут же возмутилась куноичи. — Я вот верю, что Джуничи-кун умный мальчик и будет стараться, чтобы не подвести нас. Я занялась бы его воспитанием сама, но я не могу привести чужого человека в клан. — Даже такого мелкого? — удивился Хьюга. — Ты говорила с Шикачи-самой? — Да, и он отказал, — куноичи тяжело вздохнула. — В этом году мы и так взяли немало приёмышей; разбавлять кровь Нара дальше нельзя. Джуничи не особенно хорошо понимал, о чём говорят взрослые, однако он понял самое главное: добрая куноичи не пришла и не забрала бы его из замкнутой, тесной трёхэтажной коробки, куда его поместили — никогда. Детей тут, как она сказала, и впрямь было много. В первые минуты Джуничи молча стоял на пороге и смотрел, как по небольшому помещению кружат, точно рой встревоженных явлением человека мух, множество ребятишек. Они были одеты совершенно одинаково: в белые курточки и белые штанишки с огромным алым иероглифом «Огонь» на правом предплечье. Такую же одежду выдала Джуничи и одна из сновавших по шумным узким коридорам женщин. Она не была такой же спокойной и доброй, как та самая куноичи, и на Джуничи посмотрела лишь украдкой. Мальчик слышал, как она выдохнула сквозь зубы: — Ещё один… да сколько же можно-то, а?! Дети отнеслись к Джуничи настороженно, даже с какой-то неприязнью. Многие из них знали, кто он такой и откуда прибыл, и им было даже известно, что его нашли в кувшине под останками разрушенной палатки. Это пугало мальчика: ему было трудно понять, почему люди, которых он видит впервые в жизни, могут рассказать о нём больше, чем он сам. Один растрёпанный парнишка даже ткнул в Джуничи пальцем и сказал: — Эй! Ты вообще не местный! Чего тебе тут надо, сопли подтереть? В новый кувшин спрятать? На эти слова потрясённый Джуничи не ответил никак: он попросту не знал ещё, что означает «не местный», но по тону того мальчишки и Азуми уже понимал: это, наверное, аналог ругательства. Жизнь в приюте не казалась ему более счастливой или лёгкой, чем в одном доме со спасшим его ниндзя. Джуничи даже хотелось вернуться в прежние времена и снова сидеть целыми днями на подоконнике, молча следя за кипучей жизнью на улицах Конохи. Тут, в приюте, его многие сторонились не только потому, что его чудные имя, фамилия и мрачное прошлое пугали, но и потому, что та добрая куноичи не прекращала приходить к нему каждый день. По горящим глазам детей, что следили за ними двумя издалека, Джуничи понимал: ему отчаянно завидуют, — и потихоньку начинал гордиться вещами, которые имел только он и не могли получить другие, пускай они и были местными и дружили с наиболее зверскими хулиганами. Особенных драк в детском доме не вспыхивало, но Джуничи знал, что дети дерутся — знал не в последнюю очередь благодаря тому, что сам частенько бывал втянут в конфликт. Пока воспитатели не видели, дети колотили друг дружку: девочки вырывали волосы и царапали лица, мальчики ломали носы и — в особенно тяжёлых случаях — кости. Джуничи несколько раз становился побитой жертвой — но потом, научившись отвечать на любые выпады, как-то уложил на лопатки даже того самого мальчика, прицепившегося к нему в день водворения в приюте — и Джуничи оставили в покое. Воспитатели уделяли особое внимание детям, готовившимся поступать в Академию шиноби, но Джуничи и без специального натаскивания всегда был немногим сильнее большинства ровесников. К сожалению, все другие науки давались ему плохо, и даже спустя два года после своего появления в Конохе он читал по слогам и ненавидел мысленный счёт. Особенно он ненавидел, когда считали хозяйки, обходящие помещения после того, как из детского дома забирали беспризорника: сёстры собирали постельное бельё, уничтожали забытые личные вещи и готовили спальное место к поступлению нового сироты — их не переводилось на улицах Конохи, и, пока шла война, детский дом был забит до отказа. Ребята сбивались кучками у окон и дверей и караулили идущих мимо людей, надеялись, что смогут завлечь кого-то наигранно жалким видом — и действительно, у многих это получалось. Только вот Джуничи стоял в стороне и глядел, как выбирают и выбирают других. — Ты зря надеешься, что тебя заберут, — сказал как-то мальчик, с которым у него в первый же день не заладились отношения. После победы Джуничи в драке хулиган стал терпимее и даже в каких-то отношениях мягче, и постепенно мальчики из врагов стали приятелями. — Ты же чужак — ты подозрительный больно. Вот я, вот мои предки в Конохе чуть не с основания живут — но за мной ведь тоже никто не приходит, правда? Радуйся, что у тебя есть эта баба из Нара. Ей, конечно, взять тебя не позволят: мы уже порядком выросли, — но она, по крайней мере, тебя точно любит. Это Джуничи и сам знал. Девушка из Нара приходила к нему как минимум раз в неделю, и он знал, что чаще всего она это делает по субботам. В двенадцать часов дня Джуничи пристывал к окну и не уходил, пока девушка не появлялась; он мог отказываться от пищи и не реагировать на насмешки, прежде чем не получал желаемое. Если же девушка так и не приходила до тех пор, пока не начинали зажигать факелы, это означало, что она на миссии — и Джуничи шёл в угол, где мрачно сидел, беспокоясь. Близких друзей в детдоме у него так и не появилось. Мало кто хотел общаться со странноватым ребёнком, который должен был стать шиноби, который видел одну из самых страшных битв в этой войне. Помимо куноичи из Нара, Джуничи привык также встречаться с Азуми, если ей доводилось пробегать мимо детского дома — а ей приходилось делать это часто. В военное время госпожа Яманака подрабатывала в госпитале, и Азуми часто приходила к матери, чтобы передать ей бенто в обед. По дороге Азуми перелезала через ворота и прокрадывалась в унылый садик, разбитый позади детского дома — там они с Джуничи и сидели, болтая или молча глядя в небо. Азуми тоже готовилась к поступлению в Академию: она должна была стать одноклассницей Джуничи, если бы они оба прошли предварительные испытания. Желание остаться с Азуми и закрепиться в этой красивой, пусть и по-прежнему отстранённой и загадочной, деревне подстегивало Джуничи учиться куда старательнее остальных.

***

Четырнадцать лет назад, Коноха. Это было последнее вольное лето Джуничи. Через неделю начинались вступительные экзамены, и по их итогам он либо попадал в Академию, либо должен был готовиться к худшему, чего ему, разумеется, не хотелось. Девушка из клана Нара снова пришла к нему, когда сдала отчёт о проделанной миссии Хокаге, пошепталась о чём-то с воспитательницами и забрала Джуничи, крепко держа его за руку чуть выше локтя. Он искренне не мог понять, что происходит: раньше не случалось такого, чтобы его выводили за территорию приюта. Прежде он пробовал сбегать, но его всегда ловили и затем наказывали, причём наказания были достаточно унизительными и суровыми, чтобы отбить всякую охоту к дальнейшему преступлению правил. Девушка уверенно вела его вперёд, не думая, вероятно, о том, что Джуничи получит хорошую порку и останется без ужина на неделю, когда их променад окончится. Они покинули извилистую широкую улочку, по которой к госпиталю подтягивались больные и раненые, и девушка вывела его к центру деревни. Перед началом вступительных испытаний Коноха всегда принаряжалась и становилась шумнее из-за огромного количества гостей-гражданских из окрестных сёл, которые прибывали взглянуть на экзамен. Вдоль улиц, цепляясь за фонари, были развешаны цветастые гирлянды и милые украшения, женщины в ярких кимоно расставляли прилавки с освежающими напитками, а мужчины, одетые как можно свободнее, чтобы не сковывать движения, спешно мастерили на крышах или втаскивали наверх специальные деревянные гнёзда, которые крепились к коньку и из которых можно было наблюдать за традиционным праздничным шествием. Мирные дети и слишком юные будущие шиноби вприпрыжку носились туда-сюда, смеялись и шутили, и их голоса смешивались с голосами взрослых. Джуничи казалось, будто он попал в пчелиный улей, и даже прикрывал голову ладонями. — Куда мы идём? — с опаской поинтересовался он. Девушка из Нара пожала плечами и беспечно ответила: — Не знаю… но это и не важно, наверное? Куда сегодня ни пойдёшь, везде красиво. Я была бы рада сидеть где-нибудь под деревом в тиши и молча смотреть, но… но, к сожалению, когда гражданские празднуют, шиноби учатся и работают. Джуничи покивал, стремясь показать, что он понял всё из сказанного ему, и ускорил шаг, чтобы не отбиться в толпе от своей сопровождающей. Они пробились сквозь море улыбок, хохота и шуршащих одежд, свернули направо и, потолкавшись ещё немного, оказались у величественной загородки, за которой рос, раскинув мощные толстые ветви, гигантский дуб. Дуб был таким огромным, что Джуничи казалось, будто он создан с помощью техник шиноби: такие огромные деревья он не встречал никогда и не слышал, что деревья такими бывают. Толстая грубая кора светилась пятнышками солнечного света, листва слабо шуршала, а любопытные бегали кругом ограды, и некоторые дети пытались просунуть руку меж прутьев, погладить дуб и убедиться, что он настоящий. Джуничи тоже протянул было ладонь, но куноичи больно шлёпнула его по пальцам, и он сразу выпрямился. — Смотри хорошенько, Джуничи, — наставительно произнесла девушка, поднимая голову. На её лице появилось благоговейное выражение. — Это дерево — символ Конохи. Оно вбирает в себя всех людей, которых ты сейчас видишь, — и она повернула Джуничи лицом к весело буйствующей толпе. — В нынешнем году ты станешь шиноби-учеником, а совсем скоро — и настоящим шиноби, и жизни всех этих людей будут зависеть от тебя. Если ты совершишь ошибку или не подоспеешь вовремя — они погибнут. Джуничи сглотнул. Услышав эти слова, он ясно представил вдруг себе, что полная людей площадь стала пустой и голой. Это… пугало. — Все те земли, что ты видел и наверняка уже забыл, — продолжила куноичи, — тоже принадлежат стране Огня. Везде, куда хватает тебе глаз, — наши владения, и это те места, за которые мы ответственны. Мир и порядок, спокойствие и счастье — это результат труда многих и многих шиноби, поколений шиноби до тебя и поколений шиноби после. — Почему же тогда люди воюют друг с другом? — удивился Джуничи. — Нам никогда не объясняли это на уроках, вот я и… — Это и невозможно объяснить, — усмехнулась куноичи, — потому что никто не знает однозначного ответа на твой вопрос. Наверное, наш мир просто устроен так, что в нём постоянно зарождается ненависть, и только в ваших силах, в силах молодых, искоренить эту ненависть. Я не знаю, куда тебе придётся пойти и что ты будешь для этого делать, но если ты сможешь, то ты точно выполнишь свою задачу. А если ты всё же не найдёшь ответ на свой вопрос, как и я его в своё время не нашла… просто служи Конохе верой и правдой и помни, что от одного тебя тоже многое зависит. Наша деревня нам — как мать. Она кормит нас, поит и позволяет нам радоваться, но сможем ли мы вкусно есть, если Коноху будут воевать? Сможем ли мы спокойно лечь в постель? И у кого хватит наглости праздновать в такое время? Джуничи продолжал сосредоточенно кивать. — Коноха добра к тем, кто её любит, но к предателям она безжалостна, — промолвила девушка. — Будь же с нею ласков, Джуничи, и тогда ты найдёшь своё место в этой жизни. Хорошенько запомни мои слова, ладно? Воспитатели такому не учат, а в Академии тебе не объясняют всё так подробно, любовь к деревне — то, что ты должен воспитать в себе сам. Привитая любовь настоящей никогда не станет, увы… — Я люблю Коноху! — отчаянно запротестовал мальчик. — По-настоящему! И он действительно любил её в этот момент: яркую, счастливую, шумную, кружащуюся в бесконечном танце тысяч разнообразных движений. Ему казалось, что он обожает каждый листик могучего дуба и каждый камешек в мостовой, что он дышит собственным преклонением и восторгом. Джуничи любил Коноху, пускай даже ему и по-прежнему не было в ней места.

***

Четырнадцать лет назад, Коноха. Вступительный экзамен по теории ниндзюцу и основным учебным дисциплинам, которые преподавались юным шиноби в том же объёме, что и гражданским в единственной на всю Коноху школе для мирных, начался в один из жарких дней конца июля, когда в детском доме уже обошли всех детей, владеющих чакросистемой, и выделили их в «Функциональную Группу А». Функциональная группа «А» помещалась отдельно от гражданских, в особом небольшом флигельке, и содержалась несколько лучше: будущих шиноби кормили чаще и сытнее, мотивируя это интенсивностью и частотой их физических упражнений. Когда список детей, состоящих в Функциональной группе «А», был составлен и отослан Хокаге, а также учителям в Академии, ребят собрали и повели на встречу с их будущей школой. Ребята были выстроены в колонну по двое и находились под неусыпным присмотром самых строгих воспитательниц, любимым оружием которых являлись линейка и собственная рука, отвешивающая меткие подзатыльники. Впрочем, когда дети были поделены на группы «А» и «В»: шиноби и мирных, — телесных наказаний дети стали получать меньше, во всяком случае, во второй группе. Шиноби же, очевидно, таким образом получали необходимую физическую устойчивость. Воспитательницы не скупились на самую строгую и безжалостную дрессировку, какую только можно было измыслить, поэтому, когда отряд из четырнадцати будущих ниндзя показался перед воротами Академии, молчали и вели себя крайне смирно все. Хотя некоторые ребята, в том числе и Джуничи, впервые увидели свою будущую школу, они придержали восторженные вздохи и лишь шире раскрыли глаза, запоминая, оглядывая, вбирая в сердце каждую частичку формирующегося воспоминания. Джуничи помнил этот день так же хорошо и по прошествии длительного времени, как будто бы едва пришёл с испытания и улёгся на свой футон на ночь. Сироты стояли отдельно и держали руки по швам, дети шиноби и гражданские с чакросистемой, разбившись на группки, бродили вдоль ворот, за которыми мельтешили туда-сюда озабоченные чем-то ниндзя с блокнотами — как ребята сразу догадались, их будущие наставники. Двери Академии были призывно распахнуты, солнце освещало порог и косяки мягкими золотистыми лучами. Под невысоким тонким деревцем, что росло почти вплотную к ограде, Джуничи увидел Азуми: она стояла без родителей, но с каким-то хмурым черноволосым мальчиком и пыталась его разговорить, но мальчик предпочитал отворачиваться от неё. — Аз… — едва произнеся это слово, он тут же услышал над своей головой строгий окрик: — Не нарушай дисциплину, Аоки! Его необычная для Конохи фамилия, произнесённая раскатистым голосом воспитательницы, привлекла внимание Азуми: та отвернулась от своего хмурого собеседника и интенсивно замахала Джуничи, улыбаясь. Жестами она показывала: «Постарайся!» И Джуничи не мог это не сделать.

***

Экзамен по тайдзюцу должен был начаться восемнадцатого августа. К этому моменту ребята уже получили аттестационные листки по теории и знали, будут ли они допущены к занятиям вообще. По правилам, человек, не сдавший теорию, не мог поступить в Академию, даже если набирал немало очков на практике. В группе Джуничи провалились шесть человек, и их с позором изгнали из Функциональной Группы «А»: им предстояло обретаться в приюте нераспределёнными, ожидая погодок и нового разбиения по лагерям. Джуничи экзамен сдал, как и Азуми: хоть они и не набрали высокие баллы, полученный результат их обоих устраивал. Девочка взахлёб рассказывала ему о том парне, с которым пыталась подружиться перед началом экзамена, когда Джуничи, освободившись, прибегал на их условленное место. — Он из клана Учиха, — доверительно шептала Азуми. — Помнишь ведь этих, угрюмых, из военной полиции? Которые в своём квартале живут? — Ага, — кивнул Джуничи, — только я одного не понимаю: чего они вообще там делают? В смысле, почему не ходят по деревне, как все… — Так принято, — Азуми пожала плечами, — да и многие Учихи странные, ты же видел, какие они… злобные. Выпустишь их на улицы, а они начнут какие-нибудь глупости делать, мама так говорит. — И всё равно странно, — Джуничи пожал плечами, — если они там только друг с другом, со злобными, и будут общаться, то совсем озвереют, им ведь неоткуда будет хорошее брать! — А если будут общаться с нормальными, то те станут злобными, — Азуми сердито показала ему язык и заёрзала на месте: видимо, Джуничи перебил её, когда она собиралась сообщить ему что-то очень важное. — Ну так ты не думай об Учихах, ты об этом мальчике подумай, о Мамору… — Да чего мне думать-то о нём? — А ты подумай, — не отставала Азуми, — потому что он лучше всех сдал теорию. Мне папа сказал, он же тогда листки с ответами собирал и с другими шиноби проверял. Некоторых учителей пришлось на миссии отправить, вот папа и помог там немного. Папа сказал, у этого мальчика нет ни единой ошибки в ответах! Вот как! — и она торжественно покивала. — Ты же знаешь, когда мы перестанем быть генинами, нас распределят по командам… вот бы попасть с ним в один отряд! Когда такой гений рядом, волноваться не захочется — мама тоже так думает. Джуничи смотрел на весело щебечущую обо всём на свете девочку и думал, что попадать с Мамору Учихой в один отряд ему точно не хочется. Тем не менее, столкнуться с этим человеком ему пришлось — причём уже восемнадцатого августа, когда пришедших на испытание ребят выстроили в ряд и раздали им по листочку с номерами. Высокий подтянутый юноша, их проктор на нынешнем испытании, бегло занёс данные в таблицу и затем резво заявил, поворачивая ту к детям: — Вот ваши противники. Посмотрите на них внимательно, можете пообщаться пять минут. Затем начнём. Джуничи в ужасе смотрел на таблицу. Его имя, третье по списку, стояло в паре с именем Учихи, который меланхолично изучал уже другие пары, словно бы его нисколько не интересовал будущий соперник. Краем глаза Джуничи увидел, как Азуми, осмотревшись, направилась к высокому мальчику с каштановыми волосами, татуировками на щеках и псом у ноги — типичному Инудзуке. Он остался один среди взволнованной толпы напротив соперника, которого многие называли гением за показанные им высокие баллы по теории, и соперник совсем не стремился к нему подходить, как велел сенсей. Собравшись, Джуничи выдохнул и сделал к Учихе широкий шаг. — Эй, — позвал он негромко, — тут… ты же помнишь, что мы драться должны? Учиха скользнул по нему равнодушным взглядом и фыркнул: — Да. — Ну так… — Меня не интересует, что ты хочешь сказать, — безразлично промолвил Мамору и отступил на несколько шагов назад. — Время истекло! — прокричал учитель и замахал руками, собирая всех испытуемых ближе. Джуничи отчаянно заработал локтями, чтобы пробиться ближе к передним рядам, откуда ему легче было бы наблюдать за своим сенсеем. — Сейчас начнём! Номер один и номер четырнадцать, сюда! В круг выступили, переминаясь с ноги на ногу, два совершенно одинаковых мальчика с широкими плечами, ярко-рыжими волосами и достаточно внушительными животами. Учитель посмотрел на них удивлёнными глазами и осторожно поинтересовался: — Вы, что, братья? — Близнецы, — дрожащим голосом пояснил один из мальчиков. — Сенсей, поменяйте противника, пожалуйста… ну не смогу я брата ударить… — Да, да, — энергично закивал второй мальчик. — Пожалуйста, сенсей… С секунду проктор недоумённо крутил головой и кусал губу. Ребята, стоявшие в кругу, присоединились к умоляющим голосам братьев и недружным хором затянули: — Ну пожа-алуйста… — Нет! — проктор упрямо топнул ногой. — Раз так выпало, значит, будете драться… в реальном бою вы тоже не всегда выбираете себе противника. Если ваш брат или друг пойдёт против деревни, вы должны будете с ним сразиться… так что представьте, что вы дерётесь с каким-нибудь отступником, и покажите всё, что можете. Мальчиков, стоявших друг напротив друга, эта идея не вдохновила. — Нехорошо как-то брата отступником представлять, сенсей, — протянул один из них и покачал головой. — Да, мне отступником быть вообще не хочется! — Вы же нас деревню учите любить, как мне представлять, что я её предал?! — Не можете представить — значит, просто деритесь, не то выгоню прямо сейчас, — процедил проктор, сдвигая брови, и все тотчас умолкли, боязливо ёжась. — Берите кунаи и подходите ближе друг к другу. Если вы собираетесь стать ниндзя, научитесь повиноваться приказам, которые получаете. Мальчики замерли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Круг напряжённо молчал, ожидая, что будет дальше. — А теперь повторяйте за мной, — все взгляды обернулись к проктору, и он медленно, торжественно поднял два соединённых пальца, их кончиками едва притрагиваясь к своему носу. — Так вы отдаёте своему противнику дань уважения перед боем. Дети тут же покорно повторили жест учителя, стреляя взглядами в соперников. Джуничи повернулся было к Мамору и попытался выразить ему своё неприязненное, холодное, но всё же уважение — да только Мамору и не думал глядеть в его сторону. Проктор взмахнул рукой, отгоняя детей подальше, и сражение между братьями началось. Закрыв глаза, они вслепую пытались попасть друг по другу кулаками, кричали, падали и размахивались ногами — и Джуничи, глядя на их борьбу, говорил про себя: «Что за глупость… как странно…» Сражение не казалось ему увлекательным или интересным, и он был только рад, когда близнецы, наконец, отправили друг друга в нокаут единовременным выпадом правой. Проктор постоял над мальчиками, качая головой, а затем оттащил их прочь и устроил под деревом, приклонив их головы друг к другу. — Что ж, номер два, номер три — сюда. Джуничи боязливо смотрел на своего соперника: Учиха глядел на него так, будто бы считал существом низшего порядка и был уверен в своей победе. Это была не хвастливая самонадеянность, которая выводила из себя и заставляла доказывать собственную силу, а холодное равнодушие человека, что прекрасно осознаёт предел своих возможностей и предел врага. Джуничи судорожно сглотнул, но всё же собрался с мужеством и поднёс к носу соединённые два пальца, как учил сенсей. Учиха скользнул по нему взором, хмыкнул и, едва получив сигнал к бою, рванулся вперёд. Через три минуты всё закончилось: как Джуничи ни силился бы ухватить соперника за руку, ногу или просто врезать от всей души кулаком, у него не получилось ровным счётом ничего. Мамору был слишком ловким, быстрым, увёртливым — и он был сильнее, что доказал, когда схватил Джуничи так крепко, словно заковывая в кандалы, и перекинул через себя. Сам он при этом остался на ногах — спокойный и отстранённый, как и всегда, — а Джуничи валялся у него в ногах, слабо постанывал и пытался прийти в себя. — Когда бой окончен, — наставительно произнёс проктор, — вы должны соединить свои пальцы в знак уважения и мира. — Ясно, сенсей, — коротко сказал Мамору и навис над Джуничи, протягивая ему два пальца, как полагалось. — Ну… ты долго собрался тут лежать?

***

Коноха, двенадцать лет назад. Джуничи, Азуми, Мамору и почти все ребята, с которыми они пришли на второе вступительное испытание, были признаны годными и допущены к занятиям в Академии. Первые учебные годы прошли достаточно спокойно, в чём немалую роль сыграло наступившее перемирие. Устав от бесконечных стычек, Великие Деревни всегда брали паузу, и длительность этой паузы такие ниндзя, как они — глупенькие ученики — не могли предсказать с достаточной точностью. Оставалось лишь надеяться, что завтрашний день тоже пройдёт спокойно, и без достаточных тревог обойдётся и вся следующая неделя. Джуничи усердно учился, не пропуская ни единого дня в Академии. Хоть он и отставал от ровесников по росту и не казался особенно сильным, всё же он был вынослив сверх меры и никогда не слегал с сезонными заболеваниями. В списке успеваемости, к сожалению, он так и оставался на последнем месте: несмотря на превосходные результаты в тайдзюцу, он был слишком шумным, чтобы шпионить, слишком бестолковым для хорошего овладения чакрой и слишком неуверенным, чтобы пытаться высунуться из-за спины гения-Мамору, который всегда блистал в этих дисциплинах. Азуми тоже не славилась особыми успехами: прочно разместившись в середине списка успеваемости, она показывала хорошие результаты только в наследственном дзюцу Переноса Разума да в теории, которая, как говорили учителя, была опаснейшей наукой: она давала ниндзя иллюзию всемогущести и нередко ослепляла, заставляя переоценить себя. Азуми и Джуничи старались относиться к себе и своим успехам адекватно и надеяться, что в следующем году, когда они выпустятся из Академии, то попадут в одну команду. Нара, старинная знакомая Джуничи, была рада его успехам и упорству, она хвалила его и верила, что он сумеет стать неплохим ниндзя — а для него её оценка по-прежнему значила даже больше, нежели суждения учителей в Академии и одноклассников. Это время прошло относительно спокойно — но спокойствие не могло держаться вечно. Утро одного из типичных учебных дней началось со слабого перешёптывания, траурно наполнявшего класс. Азуми пояснила специально для Джуничи, который, как сирота, всё ещё жил в приюте и не мог покидать его территорию без особого разрешения: — Вчера такое дело случилось… проник шиноби-диверсант, и никто не знает, откуда он взялся… Мамору и Ясуо как раз были неподалёку, и тот псих на них напал… — Напал?! — ахнул Джуничи и тут же стал осматриваться. Он сразу нашёл Мамору взглядом: тот сидел за самой последней в ряду партой у окна, как и всегда, и хмуро смотрел в стол, подперев голову руками. Прочие ребята заинтересованно, с неким ужасом, посматривали на него, но подойти не смели: Мамору словно бы без слов предупреждал, что последствия этого поступка окажутся не лучшими. Джуничи завертел головой, отыскивая и Ясуо — но того нигде не было видно. Это казалось мальчику странным: Ясуо, один из лучших учеников в классе и заядлый друг и соперник Мамору, подавал всем пример дисциплинированности и всегда появлялся в Академии самым первым. Джуничи и Азуми избегали Ясуо: он казался им слишком страшным и правильным, — однако без него класс казался им пустым. — А где же… он… он ведь в больнице, да? — повернувшись, Джуничи умоляюще всмотрелся Азуми в лицо. Опустив голову, она покачала головой и выдохнула сквозь зубы: — Нет, Джуничи, он не в больнице. Он… он погиб. Мамору чудом уцелел: зацепить тем сюрикеном должно было и его. Ясуо ударило точно в горло… он умер на месте. — Не может… быть, — прошептал Джуничи бесполезные слова и пошатнулся. Угрюмая фигурка Учихи, примостившегося в одиночестве за пустой партой, как будто отдалилась от него на сотни километров. Азуми грустно покачала головой и, взяв Джуничи под руку, мягко отвела его прочь от Мамору, чтобы тот не дёргался и не щурил злобно глаза от ещё одного направленного в его сторону взгляда — только Джуничи так и норовил обернуться. Занятия шли в суровой тишине. Ребята всё ещё продолжали перешёптываться и посматривать на Мамору, но уже гораздо тише и с некой опаской: если сенсей замечал подозрительный интерес в адрес Учихи, то тут же призывал юных негодников к порядку. Мамору, вопреки своему обыкновению, вообще не участвовал в жизни класса: он даже не попросился построить перед одноклассниками чертёж, иллюстрирующий задачу о ниндзя, который пытается скрыться под водой от прицельной бомбардировки огненными дзюцу, хотя задачи такого плана были его любимыми. Казалось, что он тоже умер, как и Ясуо: во всяком случае, он не шевелился и за всё занятие лишь два раза взял в руки карандаш — да и то лишь после окрика сенсея. — Бедный Мамору-кун, — сочувственно произносила Азуми в перерывах между уроками, но сама не подходила и Джуничи тоже не пускала. — Нужно будет с ним поговорить, когда всё успокоится, — твердила она и несильно сжимала руку товарища. Когда солнце перевалило через точку зенита и стало постепенно близиться к горизонту, последний урок — по теории ниндзюцу — завершился, и усталые, но довольные будущие шиноби отправились по домам. Одноклассники Ясуо, однако, по-прежнему были притихшими и печальными: смерть одного из них, гения, которому все прочили прекрасное будущее, выбила ребят из колеи. Странным казалось, что погиб именно один из сильнейших, да ещё так глупо и просто, словно бы в шутку. Наверное, многие дети до сих пор воспринимали гибель Ясуо как форму чёрного юмора и пущенный глупый слух, потому и издавали порой смешки и улыбались. Но Джуничи не мог заставить себя это сделать, потому что ему смерть была знакома куда ближе, чем одноклассникам. Жуткие, полуразмытые воспоминания до сих пор не покинули его голову — он и не верил, что они когда-либо уйдут. Мамору возвращался домой один. Раньше он всегда ходил вместе с Ясуо: эти двое сдружились после практического экзамена на вступлении, когда оба одолели своих соперников без особенных усилий. Ясуо, хоть и не был членом клана Учиха, почему-то многим там нравился и без проблем проникал в отстранённый мрачный квартал, где даже сами Учихи должны были на входе называть своё имя и место, откуда пришли. По дороге нелюдимый Мамору и импульсивный, настойчивый, всегда уверенный в своей правоте Ясуо о чём-то спорили, даже делали энергичные жесты — и Джуничи с какой-то свербящей тоской в душе осознавал, что никогда теперь не узнает от самого Ясуо секрет его дружбы с Мамору. Учиха одиноко тащился по улице, освещённой красноватым солнцем, и за его ссутуленной фигуркой волочилась унылым тёмным плащом бугристая тень. Джуничи и Азуми всегда ходили домой другой дорогой, прибившись к большинству одноклассников — но сейчас девочка потянула его к постепенно сужающейся тропинке, что вела в квартал негостеприимных Учиха. — Мамору-кун! — еле волоча товарища за собой, отчаянно выкрикнула она. — Мамору-кун, стой! Мамору ускорил шаг, ссутулившись ещё больше, и Азуми перешла на бег. Её глаза разгорелись, а щёки стали алыми: когда она всерьёз решалась чего-то добиться, её было не удержать на месте. Джуничи вывернулся из её хватки и помчался рядом, тоже выкрикивая имя Мамору, которое гулко откатывалось от стен молчащих домов. Учиха не сбавлял шага и не оборачивался, как будто совсем их не слышал. — Мамору, пожалуйста, остановись! — умоляюще выкрикнула Ясуо, и в её голосе задрожали слёзы. Учиха затормозил. Высунув руки из карманов, он медленно, осторожно обернулся. Одна половина его лица была ярко освещена красным солнечным лучом, но другая скрывалась в тени, отчего мальчик казался ещё более суровым и неприступным, чем обычно. — Что? — грубо бросил он одноклассникам в лицо. — Мы… я… мы хотели помочь тебе, — зачастила Азуми и нервно сплела пальцы. — Ясуо был твоим другом, Мамору-кун, но… но он был и нашим одноклассником… и нам тоже больно из-за его смерти. Я прошу тебя… приди, пожалуйста, в себя, и не сдавайся… не унывай, ведь ты тоже ниндзя… а правило шиноби номер двадцать пять… Мамору резко сузил глаза, сжал кулаки, и Джуничи чётко услышал зловещий хруст. — Заткнись, — отпечатал Мамору, и Азуми потрясённо распахнула рот, бледнея и пятясь. — Нечего ходить за мной и жалеть! Учихе эта мерзость противна! Его голос как будто рвался, дробился, с высочайших ноток сходя на самые низкие и глухие, зловещие. — Ма… Мамору-кун, — Азуми укоризненно покачала головой. — Мамору-кун, мы вовсе не хотели тебя обидеть, мы не желали оставлять тебя здесь одного, понимаешь?! Джуничи напрасно тянул девочку назад за руку и всеми доступными способами, исключая использование голоса (в такой ответственный момент Джуничи с ужасом понял, что как будто бы онемел), доносил до неё, что ей лучше не стоит трогать Мамору сейчас. Тот стоял, широко расставив ноги и жадно глотая воздух, его белые ноздри были яростно раздуты, а в глазах горел пугающим потусторонним светом шаринган. — Вот сейчас, — обвиняющим тоном продолжила Азуми, — что ты сейчас станешь делать, Мамору-кун? Зароешься в квартале и будешь злиться там, ненавидеть целый свет? Если ты ниндзя, не отвергай свою боль, не плачь и не впадай в бешенство! То, что случилось, всё равно не поправишь, понимаешь?.. И… и я уверена… Ясуо не хотел бы себе друга, одержимого ненавистью! Что ты скажешь ему, когда придёт Обон? А он захочет тебя, такого тебя, слушать? У Мамору яростно дёрнулся уголок рта. — Я же велел тебе: заткнись! — крикнул он и мгновенно сложил печать. — Если вы не уйдёте… если вы просто не оставите меня в покое… — Если ты не хочешь с нами говорить, иди, — Джуничи аккуратно выступил перед Азуми, закрывая её собой. — Но… если ты нападёшь, я тоже буду драться! Не только ты чакрой умеешь пользоваться… я тоже… тоже всякие дзюцу знаю! Джуничи не говорил, а блеял: он нагло блефовал, отчасти рисуясь перед Азуми, поскольку умел применять всего лишь две простеньких техники Дотона — единственного элемента, к которому он был предрасположен от рождения. Под взором яростно пылающего шарингана ему было страшно, и он не мог совсем замаскировать дрожь в своих руках и ногах. Мамору сухо фыркнул, и его руки разжались. — Я не враг, чтобы нападать на вас, — сказал он и снова пошёл прочь — к стенам кланового квартала. По пути он вдруг остановился, бросил предостерегающий взгляд за плечо и сказал: — Не вздумайте за мной ходить. Азуми и Джуничи хватило разума, чтобы прислушаться к этим словам. Им пришлось отступиться, чтобы оставить Мамору наедине с его печалью — и в то время, отходя прочь разочарованными в своих силах, они не могли представить, что уже на следующее утро, в Академии, Мамору подойдёт к ним сам и молча сядет за одну скамью с ними. Все ребята, что находились в аудитории в тот момент, долго тёрли глаза и перешёптывались, Азуми и Джуничи боялись дохнуть, боялись шевельнуться — а Мамору всё сидел и сидел на самолично избранном месте, словно в этом не было ничего необычного. Через неделю он неожиданно, молча, как и всегда, прибился к Азуми и Джуничи, когда они возвращались домой, и спокойно сопровождал их до дверей цветочной лавочки Яманака. Ребята по-прежнему боялись с ним заговаривать, и сам Мамору не горел желанием беседовать. Целую неделю они ходили домой вместе (при этом Джуничи не переставал приставать к Азуми с глупыми догадками насчёт истинных целей Мамору), а потом Учиха, остановившись на полпути, вдруг посмотрел в небо и сказал: — Джун классом младше, говорят, способный. Азуми была так удивлена, что начала заикаться, выговаривая простейшую фразу: — Д… да, конечно! Очень! Нара, с которой Джуничи оставался всё так же близок, тоже обрадовалась, узнав, что Мамору оттаял и проявил к ним с Азуми свою клановую снисходительность. — Можно не любить Учиха, — сказала она, — но нельзя не признавать, что Учиха не пускают в сердце кого попало. Если они это делают, значит, им кто-то по-настоящему дорог. Гордись, Джуничи: теперь у тебя есть друг, и тебе придётся следить за ним в оба, чтобы не позволить ему скатиться в ненависть и уныние, как остальные Учихи. Против тебя будет целый клан, порой ты даже будешь думать, что целая деревня. Если этот Учиха тебе действительно дорог, преодолей эти препятствия — и, поверь мне, ты получишь самого преданного товарища из всех. — Не думаю я, что мне дорог этот дурацкий Мамору, — пробормотал Джуничи, — уж очень он любит построить из себя всего такого… ну, знаешь, такого крутого и недоступного. Но я этого пня… я его буду защищать! И когда-нибудь он точно признает, что я ему ровня. Эта мечта стала для Джуничи одной из самых главных — наряду с тщательно скрываемой даже от самого себя мечтой однажды набраться смелости и раскрыть Азуми свой единственный секрет от неё.

***

Коноха, одиннадцать лет назад. — И вот так вышло, что распределили меня с ними в одну команду, — Джуничи радостно вздохнул и забросил руки за голову. — Я рад. Нара, сидевшая рядом, безостановочно крутила в руках сюрикен, который принесла с собой с последней миссии, и быстро кивала. Они сидели у корней того самого легендарного дерева, устроившись на широком каменном заграждении, и кругом них, как всегда, бодро бурлила деревенская жизнь. По мостовой грохотали, подпрыгивая, гигантские бочки, которые терпеливо катили мужчины, женщины стояли у лотков, раздавая фрукты и освежающие напитки, дети возились в пыли или старались потыкать палками в дерево. Под его мощной, далеко раскинувшейся кроной Джуничи чувствовал себя частью Конохи — и именно поэтому он всегда стремился привести Азуми именно сюда, на площадь, именно здесь назначал встречи с Нарой. Ему казалось, девушка ничуть не изменилась с тех пор, как они впервые встретились, хотя минуло уже семь лет, и его нисколько не смущало, что он до сих пор не знает её возраста, не в курсе, есть ли у неё муж и дети. Он видел только её ленивого, часто засыпающего прямо посредине разговора отца и старшего брата с вечно всклокоченными волосами; в дом Нары ему не было доступа. Девушка не позволяла ему приходить надолго, и если он всё же являлся, устав от одиночества, то она принимала его в беседке, которую Джуничи вскоре начал воспринимать как свой второй дом. В тихих окрестностях обители самого ленивого клана Конохи он чувствовал себя куда свободнее и лучше, нежели в шумном и беспокойном приюте — и Нара, как он подозревал, об этом давно догадалась, благо что она обладала достаточно острым умом и отточенной проницательностью. — Надо же, — она выставила назад руки и запрокинула голову. Древесная крона зашумела над нею, и слабые рассеянные тени заскользили по её лицу. — Ты уже так вырос, — и она перевела непроницаемый взгляд на Джуничи, обводя всю его фигуру. — Странно… мне до сих пор кажется, что мы едва-едва вытянули тебя из того самого кувшина… хе-хе, — она слабо усмехнулась. — А для меня как будто целая жизнь прошла, — Джуничи отрицательно помотал головой. — Честно сказать, я уже почти ничего и не помню из того, что со мной тогда случилось. Помню лишь… что это было нечто очень страшное. Временами это меня мучает. — А-а? — Нара непонимающе округлила глаза. — У тебя проблемы с психикой? Почему не сказал сразу? Джуничи тут же неуверенно заёрзал на прохладной каменной кладке, интенсивно болтая головой туда-сюда: — Да нет же, ты неправильно поняла! Я… я имею в виду, наверное, это как-то на меня повлияло… я так старался забыть то, что со мной случилось, что теперь забываю вообще всё! Например… ну, пару дней назад Азуми сказала мне, что её любимый цветок — это гортензия, она рассказала мне, что этот цветок означает, но… но, когда у неё был день рождения, я знал, что должен был взять гортензии… и забыл… забыл! Я думал, что она любит камелии!.. Нара с чувством расхохоталась. — Подумаешь, это совсем по другой причине… — Нет, не по другой, — Джуничи живо замотал головой. — Вот сейчас мне квартиру выделили, я же говорил? Во-от, и мне листок дали с адресом, и сто раз сказали, куда идти — так ты думаешь, я туда пришёл? Я и листок потерял, и адрес забыл, и спал на улице, пока меня Азуми не нашла и не отвела, куда надо! — О, — выдохнула Нара, — ну, тебе повезло, что она оказалась рядом, но консультация у медиков… — Да они говорят, со мной всё в порядке, — фыркнул Джуничи, — только голова у меня дырявая, да и то, мол, это не поправишь. И кровь моя им не нравится: берут и берут, а чего берут, не объясняют. — А ты спрашивал? — Да. Цвет их, видите ли, насторожил. Но они уже несколько раз брали пробы, а чего с цветом не так, не поняли. Я совершенно здоров! Могу идти на миссию хоть завтра! — и он уверенно выпрямился, поднимаясь на цыпочки на каменной кладке. Теперь он с удивлением мог видеть, что голова заинтересованно глядящей на него Нары располагается примерно на уровне его груди — а он так привык быть ниже неё, что такие изменения его испугали. Поспешно плюхнувшись на прежнее место, Джуничи пробормотал: — Уж надеюсь, кошек мы долго ловить не будем. — Все генины начинают с малого, — задумчиво изрекла Нара. — Хотя… постой, кто Ваш сенсей? — Уру Инудзука, — тут же сообщил Джуничи, — мы с ним уже шесть кошаков поймали и обезвредили одну корову, которая гуляла по огородам и топтала посевы. Нара сосредоточенно чесала подбородок и кусала губу. Выражение её лица было уже далеко не безмятежным. — С таким наставником, как Уру, серьёзные миссии не заставят себя ждать, — сказала она и спрыгнула с заграждения, потягиваясь. — Ну ладно… заболталась я с тобой. Мне пора, я до сих пор не сдала Хокаге отчёт, и если промедлю ещё немного, мне точно несдобровать. Удачи тебе, Джуничи! Если скучаешь — твои сокомандники, кажется, стоят вон там, у дверей газетной лавочки! — Но я тебе ещё не всё… — Времени мало, — Нара покачала головой, аккуратно убирая его руку со своего локтя. — Уж поверь, мне самой хотелось бы побыть с тобой подольше. Пока! Оставшись один, Джуничи с тяжким вздохом сполз с заграждения. Толпа вмиг показалась ему чужой и недружелюбно настроенной: впрочем, он хорошо знал, что в деревне его не слишком сильно любят и никогда не ждут встречи с ним. Рассеянным взглядом он скользил по трём хрупким фигуркам, на которые ему указала Нара, прежде чем безответственно бросить его в одиночестве, не выслушав. Азуми и Мамору, оба в гражданской одежде, и впрямь стояли у дверей газетной лавочки со свежими выпусками в руках; Мамору сосредоточенно читал, а Азуми засыпала его вопросами, на которые тот отвечал односложными кивками или скупым бурчаньем. Рядом с Мамору, прижавшись к его ноге, стояла совсем маленькая черноволосая девочка, похожая на перевитую бантом подарочную коробку, и круглыми глазами смотрела на толпу, как будто бы она впервые очутилась на центральной площади Конохи. Впрочем, это предположение имело большие шансы совпасть с истиной: судя по гербу на кимоно малышки, она была Учихой, а Учихи не выпускали своих отпрысков за стены квартала, пока те не приходили в более-менее сознательный возраст, за который шиноби принимали два-три года. — Э-эй, ребята! — закричал Джуничи, стремясь обратить внимание сокомандников на себя. — Эй-эй, я тут! Повернулась к нему только Азуми: она тотчас заулыбалась и замахала ему рукой с искренней радостью. Мамору только дёрнул уголком рта и кивнул: это было у него обычным приветствием, поэтому Джуничи нисколько не обиделся. — Я тут спросить хотел… — Джуничи шагал к ребятам, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, — хотел… Но всякие мысли покинули его голову, когда малышка, прилепившаяся к ноге Мамору, взглянула на него с подозрением и спряталась к Мамору за спину. — Э-эй, ты чего? — оскорблённый в своих лучших чувствах, Джуничи присел на корточки и постарался выцепить девочку взглядом. — Чего спряталась? Я страшный, что ли? Девочка неуступчиво молчала. Он мог видеть только часть банта, скреплявшего её кимоно, и торчащие в разные стороны жиденькие, коротенькие тёмные косички, которые едва доставали ей до плеч. Мамору с потрясающим безразличием игнорировал возню, завязавшуюся у его ног, Азуми тихо похихикивала в ладонь. Джуничи метнулся вправо, чтобы увидеть девочку, но та с потрясающей ловкостью переместилась влево и уткнулась лицом в штанину Мамору. — Я правда тебе плохого не сделаю, — самым милым голосом упрашивал девочку Джуничи. — Слушай, невежливо всё-таки не здороваться… во-от, смотри, это моя рука, — он протянул девочке ладонь, — видишь, ничего подозрительного? Ещё обитая в детском доме, Джуничи быстро привык к зашкаливающему количеству маленьких детей. Большинство из них было запуганным или озлобленным и на контакт шло тяжело, однако попадались ребята, сами бежавшие к Джуничи навстречу и провозглашавшие его своим нии-саном. Джуничи это так льстило, что вскоре он прекратил целенаправленные попытки заводить друзей среди младших воспитанников: эти друзья появлялись у него сами. Вот почему он так растерялся, когда хмурая девочка спряталась от него, отчаянно отказываясь даже обменяться взглядами. — Не волнуйся так, Джуничи-кун, — со смешком попыталась успокоить его Азуми, — это младшая двоюродная сестра Мамору-куна. Её зовут Миюки. Верно, золотце? — и она наклонилась, с располагающей улыбкой всматриваясь в девочку. — Так у тебя сестра есть?! — ахнул потрясённый Джуничи и на корточках попятился от Мамору. Тот продолжал сосредоточенно изучать газету. — Серьёзно? Я думал, тебя в клане кто попросил за ней приглядеть… хотя да, это странно, ты ж вроде не особо… ну, того… располагающий. Мамору продолжал молчать, читая газету, хотя по его сдвинутым бровям и поджатым губам было ясно, что чтение даётся ему тяжело. — Миюки, — едва разжав губы, сказал он, — поздоровайся с Джуничи. Ты и впрямь ему хамишь. — Вот-вот! — тут же закивал тот с особенным усердием. — Я то же самое говорю! Я не обижаюсь, конечно, Миюки-чан, но… — Не буду, — упрямо изрекла девочка глухим голосом. — Если я велел тебе, ты должна, — ещё сильнее нахмурился Мамору. — Но он страшный! — в голосе Миюки зазвучал ужас. Азуми не сдержалась и громко прыснула в кулак. Джуничи с ужасом и печалью смотрел на бант кимоно девочки, ощупывая себя и рассеянно бормоча: — Это как же так… это с чего это… это… это… — Какой-то… непричёсанный, — пояснила причину своего недоверия Миюки, и Джуничи с готовностью повернулся к Азуми, выхватывая у неё из рук заплечную сумку, где обязательно, вне зависимости от того, на задание они шли или на прогулку, находилась расчёска. — Так я сейчас же причешусь, Миюки-чан! Во-от, вот, уже почти… Азуми, прижимая руки ко рту, шептала: — Ками-сама, пожалуйста, не ломай расчёску… это уже четвёртая за месяц! Окончательно привести себя в порядок Джуничи так и не успел: из дверей лавочки вышли, нагруженные несколькими выпусками основной конохской газеты, родители Мамору и родители Миюки. Джуничи был знаком с ними: впервые они встретились, когда после получения звания генина Джуничи отправился провожать Мамору домой вместе с Азуми. Тогда их пустили в клановый квартал и даже позволили добраться до жилища Мамору. На улице в тот момент сидела вся его семья: бабушка, мать, отец, тётя и дядя. Старая Ай сразу вызвала у Джуничи желание извиниться за свою неуклюжесть и неуместность: она смотрела на него так, будто считала лишним элементом, а Азуми будто бы и вообще не замечала. После прохладного приёма и мальчик, и девочка зареклись когда-либо пробираться к Учихам снова: им не нужно было показывать дважды, что в этом квартале их никогда не встретят тепло. — Ну, наконец-то, — сказала мать Мамору, с наслаждением вдыхая свежий тёплый воздух. — Думала, что эта очередь никогда не закончится… — Спасибо, что присмотрел за Миюки, Мамору-кун, — тётка мимоходом похлопала мальчика по плечу, и тот с большим почтением ответил: — Рад был помочь! — Теперь можно и возвращаться. Миюки, — тётка Мамору протянула к девочке руку и ласково улыбнулась, — пойдём. Ай-сан давно уже нас ждёт. Миюки высунула нос из-за ноги непоколебимого старшего брата, и Джуничи показалось, будто бы девочка ему вдруг понимающе подмигнула. Он был бы более, чем уверен, в том, что ему это лишь представилось, если бы Миюки, уже ухватившись за руку матери и отступив на несколько шагов, вдруг не повернулась и не прокричала: — До свидания, нии-сан! До свидания, Азуми-чан! До свидания, лохматый парень-сан! Расчёска Азуми выпала из ослабевших пальцев Джуничи. — Лохматый… парень… сан, — убитым голосом протянул он. — Я же ей представился, правда? Представился? — и он обернулся к хихикающей Азуми, которая уже сидела на корточках, деловито отряхивая свою расчёску и снимая с неё волосы Джуничи. — Нет, — сказала она, — сразу полез приятельствовать. Наверное, мне надо было тебе об этом напомнить, ведь ты всегда всё забываешь… — Почему тебя и назвали Дырявым Чугунком, — впервые вставил своё слово Мамору. — Только не напоминай, а… — простонал вконец уничтоженный Джуничи. Нелестное прозвище было заработано им в приюте в первый год своей жизни в Конохе. Память у Джуничи и впрямь была отвратительная: он не мог запомнить, как зовут воспитателей и товарищей, заданные куски из истории деревни, которые надлежало рассказывать наизусть, выучить не мог даже после десятикратного повторения; он часто забывал сделать домашнее задание, поздороваться с семпаем или сенсеем, погладить форму и исполнить ещё кучу мелких бытовых обязанностей. Из-за своей забывчивости Джуничи часто получал наказание в виде шлепков линейкой по пальцам или вытягивания ушей, однако исправиться это ему не помогало. Когда он, находясь в походе вместе с товарищами, поставил на огонь чугунок с пробитым дном, потому что забыл заменить этот чугунок при сборах, ему было присвоено его меткое прозвище вместе с парой хороших тумаков. Джуничи было немного грустно, что его кличку предпочитают использовать чаще его имени, однако он не слышал в словах «Дырявый Чугунок» такой же неприязни и отчуждённости, как в посторонней фамилии «Аоки», а потому не протестовал, чтобы его так называли. — Да, она назвала меня лохматым парнем, но я ведь и вправду лохматый парень, — рассуждал Джуничи, — и слышала она моё имя, но… но она ведь такая маленькая, ещё ничего не понимает… — Соображает получше тебя, — тут же перебил его Мамору, не отрываясь от изучения газеты. — Но вот почему она назвала меня «сан»? — Джуничи схватился за голову. — «Сан»?! Такой и вышла первая встреча Джуничи с Миюки. Он совсем не хотел казаться дурачком ещё и в глазах девочки, которая была так близка к Мамору и могла сдружить его с сокомандниками, если бы ей оба пришлись по душе, однако у него почему-то никак не удавалось предстать перед Миюки серьёзным и взрослым. Всякий раз, как они сталкивались, случалось нечто из ряда вон выходящее и выставляющее Джуничи, а также пытающуюся вызволить его Яманаку не в лучшем свете — а потому он не особенно удивился, когда Азуми с горечью сообщила ему, что Миюки как-то раз назвала обоих товарищей старшего брата глупыми. Джуничи совсем не собирался сдаваться: решив сблизиться с Мамору через его сестру, он не бросил бы затею, не доведя её до победного конца.

***

Коноха, десять лет назад. Свирепо сверкая глазами, высоченный лохматый мужчина, к ноге которого прибилась точно такая же всклокоченная и суровая на вид собака с тронутым шрамом глазом, нависал над тремя сидящими ребятами. Дети казались совсем маленькими по сравнению со своим диким наставником, и они, в отличие от последнего, не двигались. Мамору внимательно рассматривал искажённое бешеным энтузиазмом лицо Инудзуки-сенсея, Азуми торопливо записывала его речи в свой маленький отрывной блокнот, а Джуничи притворялся, что действительно слушает, хотя на самом деле его мысли были где-то совсем далеко. В Конохе готовились к проведению экзамена на чуунина. В этом году экзамен не удалось провести в то время, когда это полагалось: осенью либо зимой, — из-за недавнего появления на границах шиноби из Облака. Утомительные сражения вырвали из рядов шиноби Конохи немало способных ниндзя, и деревенская жизнь ненадолго застопорилась. Нужно было отправить кого-то на восстановление сёл на границе страны Огня, которые были сметены вражескими ниндзя, а прикомандировывать туда мастеровых в нынешние беспокойные времена было бы неблагоразумно. Поэтому из Конохи были отосланы многие джоунины и даже несколько чуунинов — в деревне совсем не хватало людей. Экзамен всегда проходил под присмотром опытных ниндзя, чтобы не допустить летальных исходов на испытании, но сейчас некому было обеспечить достаточный уровень безопасности. Ждали долго: два с половиной месяца. Когда восстановительные работы были завершены и посланные шиноби вернулись, была уже весна, и потихоньку начинали зацветать сакуры. Зима выдалась холодной, поэтому первые розовые цветочки стали появляться на деревьях только к середине апреля. От восторга ахали и шиноби, и гражданские, и Хокаге требовал, чтобы для большей зрелищности первый и второй этап экзамена провели как можно скорее. — Он хочет произвести на гостей впечатление красотой деревьев, — разъяснила Джуничи его старинная знакомая из клана Нара. — Любуясь цветами, даже самые яростные противники политики сандайме не обратят внимания, что деревня заметно обеднела и не может позволять себе швыряться деньгами. — Ну да, — Джуничи покачал головой, соединяя пальцы домиком, — налоги выросли, пока ты по миссиям шаталась! Я, например, недавно уплатил все свои денюжки за миссию, чтобы мне свет не отключили! И холодильник я давно не пополнял… Джуничи завидовал менее способным сиротам одного с ним года выпуска: те имели право проживать в приюте до четырнадцати лет и платили за своё проживание куда меньше: скидываясь по трети зарплаты, оставшиеся две трети они складывали в собственные кошельки — а кошелёк Джуничи всегда был пуст, хотя он требовал от сенсея новых миссий каждый день и везде искал подработку. Азуми как-то предложила ему свою помощь, но Джуничи, краснея, отказался. Он не хотел, чтобы Азуми запомнила его зависимым от себя: он отчаянно желал доказать ей, что ему не нужна помощь и это он будет её всегда выручать. Он мечтал как-нибудь попасть на действительно опасную миссию, где его жизни, а также жизням товарищей грозила бы беда, и спасти их обоих. Тогда Мамору сказал бы уважительно: «Он силён», — а Азуми, плача и смеясь от счастья, бросилась бы к нему на шею. Пока всё это оставалось лишь мечтами: самым опасным заданием, которое сенсей Инудзука им поручил, была помощь клану Учиха в обезвреживании группировки гражданских преступников. Мамору сразу откололся от сокомандников и примкнул к полицейским, потому Джуничи и Азуми, лишённые его шарингана и стратегических навыков, больше мешались, чем приносили пользу. Вдвоём они поймали только троих преступников и сдали тех не Учихам, как полагалось, а Хокаге, из-за чего получили разнос и от него, и от учителя Инудзуки, и от Мамору. Им стыдно было выставлять своих трёх нарушителей против десяти у Учиха, и они не посмели бы сказать об этом, не таясь. Тем не менее, вырученные деньги ребята честно поделили на троих — и Джуничи в тот же день уплатил налог за квартиру, не оставив себе ни одного рё. — Держи, — смерив его проницательным взглядом, с усмешкой сказала Нара и пихнула Джуничи в руку лепёшку, которую принесла с собой. — Тебе нельзя так переутомляться, иначе экзамен не сдашь. — Ага, — покивал Джуничи и тут же выбросил слова девушки из головы: своей первостепенной задачей он считал добросовестную уплату налогов во имя процветания деревни. «Меня тут приняли, хотя я и не местный, — говорил Джуничи себе, — и это — ничтожнейшая часть всего, что я могу делать, чтобы отплатить Конохе добром, как полагается». — Аоки! Вздрогнув, Джуничи рефлекторно попытался уклониться, но сенсей Инудзука оказался сильнее. С разворота он врезал Джуничи кулаком по голове, и мальчик повалился на траву, катаясь с боку на бок и страдальчески охая. Он был уверен, что сейчас у него на макушке вздуется шишка: за годы обучения у Инудзуки-сенсея именно он получил больше всех тумаков за рассеянность, глупость и просто во имя профилактики. Инудзука-сенсей не гнушался лупить своих генинов даже без провинности: «Чтобы не расслаблялись», — как он говорил. Первым уворачиваться, благодаря своему шарингану, научился Мамору; тем не менее, он тоже периодически щеголял шишкой на макушке, подбитым глазом или расквашенным носом, в особенности если сенсей Инудзука предлагал ему сойтись в ближнем бою. — Ты о чём думаешь, Аоки? — грозно прорычал Инудзука, ногой переворачивая Джуничи на спину. — О том, что Вы говорите, сенсей! — без запинки солгал тот и уселся на траве, демонстрируя полное послушание. — Да ну, — недоверчиво прищурился сенсей (его пёс, Куромару, предупреждающе зарычал). — Тогда б ты не ухмылялся тут мне, а дрожал от головы до задницы, ведь я сказал, что вы к экзамену ни черта не готовитесь! — Готовимся мы, сенсей, — возмутилась Азуми, — и ниндзюцу оттачиваем, и тайдзюцу… а Мамору-кун… — Ты за себя отвечай, а не за Учиху — он-то сдаст, я не сомневаюсь, — прорычал Инудзука, — а вы двое? Так и будете прятаться за его спиной от ответственности? Я, думаешь, ваши косяки не вижу? Так что ты стрелки не переводи и давай о себе думай. Первый этап экзамена — теоретическая часть. Какой она будет, я вам говорить не стану — помучайтесь немножко. Просто знайте, что если теорию завалите, то на практику не пойдёте. Провалится один — проиграют все. Мамору впервые повернул голову к Джуничи и Азуми и наградил их многозначительным пустым взглядом. Проигрывать ребятам не хотелось изначально — а сейчас, когда Мамору так на них глядел, они и вовсе настроились либо на победу, либо на смерть. Экзамен на чуунина старались сделать максимально безопасным, и вероятность гибели на нём была низка — тем не менее, Азуми и Джуничи не исключали возможность собственной смерти после провала потому, что их убьёт Мамору. — Тяжело это осознать, Азуми-чан, — говорил Джуничи, когда они с девочкой прогуливались вдоль зацветающих сакур по окончании разговора с сенсеем. — Если мы сдадим этот экзамен, то мы же станем полноправными шиноби… абсолютно самостоятельными… — Ну, это ведь хорошо, разве нет? — поинтересовалась Азуми и пожала плечами. — Мы сможем больше зарабатывать и брать собственных учеников. — Да, — приободрился Джуничи, — я вот с удовольствием взял бы кого-нибудь из Функциональной Группы «А» в приюте, наверное, парочку близнецов Гинцучи, а ещё… хм-м… — В команде должна быть хоть одна девочка, — мягко сказала Азуми, — не обязательно, но весьма и весьма желательно. — Тогда Миюки-чан, — не раздумывая, заявил Джуничи. — Э-э… — Только представь, как Учиха меня зауважает, когда увидит, что я воспитал из его сестрёнки настоящего монстра, — воодушевившись, Джуничи сжал кулаки и рассмеялся. — Её будут звать Несокрушимая Миюки-чан, ученица легендарного Аоки! Она отколотит генинов Мамору на экзамене, и он скажет: «Да-а, Аоки, я тебя недооценил…» — весьма похоже изобразив Мамору, Джуничи упёр руки в бока и маньячно хохотнул. Азуми покачала головой и усмехнулась. — Нет, Джуничи-кун, кажется, тебе доверять генинов нельзя: ты сам ещё ребёнок. — С чего бы это? — возмутился Джуничи. — Поверь, никто не обучит их лучше, чем я! Азуми смотрела куда-то в сторону, и лепестки едва зацветающей сакуры, когда их срывал ветер, мягко касались её щёк. Она упрямо твердила своё, будто бы не слышала, что говорит Джуничи: это редко случалось с нею, понимающей и всегда готовой обратить внимание на сокомандника, даже если он скажет откровенную глупость. — Но знаешь… — она аккуратно протянула руку, поворачиваясь, и дотронулась до щеки Джуничи, — мне это нравится. — А… Азуми, ты чего? — он отступил на шаг, замер — и в следующее мгновение приблизился. Не имело значения всё, что она сейчас сказала бы: он куда большее читал по её глазам, и это заставляло его радоваться так, словно в мире никого, кроме них двоих, не осталось. Азуми смотрела на него с тёплой лаской и молчала, и Джуничи неуклюже держал её за руку, не отваживаясь на большее. Большего ему сейчас не требовалось. В тревожные дни подготовки к экзамену он был на удивление счастлив.

***

Коноха, десять лет назад. Первый этап экзамена на чуунина проводился в стенах Академии. Джуничи и Азуми могли бы быть более спокойны благодаря этому обстоятельству, но суровый вид проктора из клана Акимичи и его помощника, волосатого, мрачного и безэмоционального Хьюга, мигом выбил из ребят остатки их храбрости. Окончательно все испытуемые притихли, когда к дверям спортивного зала (там принимали теорию) явились двое Учиха и обвели всю толпу будущих чуунинов злым взглядом красных глаз. — Они нас поубивать тут собрались, что ли?! — в ужасе зашептал какой-то мальчик с растрёпанными волосами, в ужасе осматриваясь. Ему никто не ответил: раздражать мрачных прокторов не хотелось ни одному ученику. Знакомых преподавателей видно не было, и это не могло не тревожить всех собравшихся: если бы им попался хоть один учитель, они уже почувствовали бы себя в некоторой степени защищёнными — но прокторы не желали давать им шанс на создание иллюзий. Учиха, распространяя кругом себя ужас и тишину, прошлись между учеников, выставляя их в колонну по трое, по командам, и выдавая лидеру плотный картонный квадратик с чётко написанной на нём цифрой. Едва получив свой номерок, Мамору поднял руку и поинтересовался: — Это порядок нашего вызова в аудиторию, Ивао-доно? Тот, кого Мамору назвал Ивао, посмотрел на мальчика долгим взглядом и промолвил: — Да, всё верно. Вы пятые по списку, стойте и ждите своей очереди. Ждать было куда хуже, нежели отвечать: и Джуничи не отступался от своего убеждения, даже когда в аудиторию впустили первую команду, и та вылетела из дверей через три-четыре минуты с безумными глазами и растерянным выдохом: «Не сдали…». Следом в зал протиснулась команда, сформированная целиком из членов клана Акимичи. Акимичи долго не продержались: примерно через то же количество времени, что и их предшественники, они печально выбрались наружу и сели в уголке с потерянными лицами. — Да что же там у них такое спрашивают? — придушенным шёпотом недоумевала Азуми. Джуничи стискивал её руку до боли и качал головой: он не имел об этом представления, но ему не казалось, что может увидеть за дверями зала нечто лучше ада. Мамору, непоколебимый и спокойный, как всегда, стоял между своими съёжившимися от ужаса сокомандниками и инструктировал их: — Показывайте всё, что можете. Я не хочу быть ограниченным в своих действиях из-за вас. И его безжалостные слова ещё больше давили на Джуничи и Азуми, выставляя перед ними планку, которую они не могли взять. Когда настала их пора входить, и строгий наблюдатель, названный Мамору как Ивао, открыл перед ними двери, спокойно и решительно в зал вошёл только Учиха. Его сокомандники еле ковыляли рядом, пряча взгляды и бессмысленно улыбаясь. Очевидно, подобное появление произвело на комиссию тягостное впечатление. Прокторы стояли рядком посредине спортивного зала и строго оглядывали команду, как будто бы уже выцеливали себе добычу. У Джуничи по спине пробегался язвящий холодок, и он то и дело передёргивал плечами. — Команда номер десять, — звучно зачитал Ивао по списку, войдя в зал и закрыв двери. — Сенсей — Инудзука Уру. Девушка-проктор, совсем ещё юная, которая стояла чуть поодаль от своих грозных товарищей, улыбнулась и сказала: — А-а, нии-сан, его щеглы… помню, помню. Джуничи и Азуми тут же стали смотреть на девушку с величайшей преданностью: Аши Инудзука, ставшая чуунином немного раньше них, была им хорошо известна как младшая сестра учителя и один из наиболее любимых спарринг-партнёров. Впрочем, на этом испытании Аши делала вид, будто бы её с ребятами ничто не связывает, и одного строгого взгляда от Ивао хватило, дабы она замолчала. — Я не стану спрашивать, готовы ли вы отвечать, — сурово пророкотал проктор-Хьюга и обвёл ребят злым взглядом. — Вы просто начнёте сейчас же. Я задаю вопрос тому, на кого я смотрю, он и отвечает. Если человек не знает, другие члены команды могут его выручить — но только один раз. Приступим. Определить направление взгляда Хьюги было очень тяжело: не в последнюю очередь этому препятствовали его необычные светлые глаза без зрачка, которые оставались такими же невыразительными, как и его тихий, но суровый голос. Джуничи пристально следил за мельчайшими изменениями в мимике кременного проктора, дёргаясь каждый раз, как тот задавал вопрос. Правое плечо Хьюги чуть дрогнуло — справа стояла именно Азуми. — Назови схему подчинения основных элементов. — Это просто, сенсей! — тут же среагировала Азуми и до крови укусила себя за губу. — Огонь сильнее ветра, но ветер сильнее молнии, молния сильнее земли, а земля сильнее воды, которая… которая сильнее огня. — Азуми шумно выдохнула, и Джуничи украдкой показал ей большой палец. Хьюга никак не отреагировал на её ответ — лишь кивнул другим прокторам, и те синхронно сделали пометки в своих блокнотах. Кончики повязки колыхнулись на затылке Хьюги — очевидно, он обращался к стоящему по центру Мамору. — Что ты, чуунин, выберешь, оказавшись на открытой местности в бою один на один против шиноби ранга чуунин, владеющего стилем Воды, не имея возможности установить ловушку? — Измотаю его до тех пор, пока он не перейдёт к слабым водяным дзюцу, — тут же ответил Мамору, — а затем с помощью огненных техник более высокого уровня сломлю его сопротивление. Так как мы одного ранга, нужно соблюдать большие предосторожности. Мне не стоит оставлять его тело, даже убедившись, что оно безжизненно: наилучшим выходом будет забрать труп или, по крайней мере, извлечь все полезные дзюцу. Хьюга кивнул, и Джуничи каким-то гадким шестым чувством уловил, что новый вопрос адресуется именно ему. — Перечисли основные виды ловушек, которые можно установить, спасаясь бегством от преследователей; перечисли их преимущества и недостатки. Допрос продолжался и продолжался. Ребята едва стояли на ногах и только и делали, что вертели головами, стараясь понять, на кого сейчас смотрит Хьюга, и отвечали так быстро, как могли. Прокторы не прекращали писать в своих блокнотах, Аши чему-то ухмылялась, а Ивао супил брови в сторонке. Десятый отряд был первым, кто добрался до середины экзамена — до финального вопроса, не звучавшего ещё ни разу. — Ты, — ребята напряглись, когда взор Хьюги остановился на Азуми, — что ты будешь делать, если при выполнении миссии по добыче свитка с дзюцу «В"-ранга твоя команда будет атакована, и ты останешься единственной, кто способен продолжать миссию? Азуми замерла, широко распахивая глаза. Джуничи глядел на проктора в ужасе: мысли его спутались, и он окончательно позабыл, зачем сюда пришёл, что от него вообще требуется. В звенящем молчании трое генинов смотрели на экзаменационную комиссию и пережёвывали собственные губы. Даже невыразительное лицо Мамору впервые преобразилось: в его расширившихся глазах застыло некое подобие испуганного непонимания. — Можно задать уточняющий вопрос? — Учиха, наконец, пришёл в себя и поднял голову. Ивао встрепенулся, в его взоре появилась хищность охотящегося ястреба. — Задавай, — безэмоционально промолвил проктор-Хьюга. — Моя команда уже мертва, в плену либо всего лишь ранена? Прокторы переглянулись, и Аши Инудзука заулыбалась ещё шире. — Допустим, что она в плену, — чуть подумав, изрёк Хьюга. — Твои действия, раз ты решил ответить? — Я продолжу путь за свитком, — спокойно сказал Мамору, и Азуми тут же замотала головой, закрывая рот ладонями. Джуничи стоял в молчащем зале, словно оглушённый. — Я, как лидер и самый сильный член команды, имею больше всего шансов его раздобыть. Если я замешкаюсь и отправлюсь выручать товарищей, мы упустим высокоранговые техники, которые нельзя доверять сопернику. К тому же, как человек, давно работающий с ними двумя, — Мамору кивнул в сторону Азуми и Джуничи, — я им всецело доверяю и уверен, что они смогут справиться своими силами. Но если я не буду в этом убеждён, я призову своего кота и отправлю его со свитком в Коноху. Свиток будет запечатан особыми техниками, которые известны только шиноби Листа. Если враг перехватит моего посыльного и попробует сломать либо развеять печати, техники погибнут и не достанутся никому. Для перестраховки было бы неплохо послать несколько котов, причём каждый будет нести просьбу о подкреплении, и только у одного будет настоящий свиток. Все коты пойдут в Коноху разными путями и как можно дальше друг от друга. Пока сообщение будет в пути, я займусь освобождением товарищей. Мамору спокойно смотрел на прокторов, и те молчали, оценивающе занеся карандаши над блокнотами. Азуми и Джуничи всё никак не могли прийти в себя: они не могли поверить, что сумели пройти теоретическую часть экзамена, а ещё куда сложнее им было поверить, что Мамору впервые в жизни назвал их сильными. Это слово так и не прозвучало вслух, но они давно работали вместе и понимали: лучшей похвалы от Учихи ждать всё равно не стоит. — Видишь, — смеялась Азуми после сдачи теории, — а ты всё боялся! Мы прошли, мы прошли! — Да, но ведь ещё и бои впереди, — Джуничи озабоченно чесал подбородок. — Это мне совсем не нравится! — Ты сильный, — Азуми взяла его за руки и всмотрелась в него сияющими глазами, — ты точно справишься! — Ты… точно… — Ну конечно! — она усмехнулась и пошла рядом, задумчиво глядя в небо. — Знаешь, нам ведь осталось потерпеть совсем немного, чтобы стать взрослыми и… — И… да, — тут же догадался Джуничи. — Но до этих пор я должен стать чуунином… взять учеников… чтобы мы могли ни в чём не нуждаться. — Если мы будем жить и работать вместе, мы и так не будем нуждаться, — наставническим тоном сказала Азуми, остановившись рядом с ним и крепче к нему прижавшись. — Конечно, мы не будем богатыми, но на жизнь хватит. Ты же знаешь, Джуничи, что ничего нельзя говорить наверняка! Я хочу побыть с тобой счастливой, пока я точно уверена, что ты здесь, что ты никуда не денешься… понимаешь? — Но я и так никуда не денусь, Азуми, — возражал Джуничи, прекрасно понимая, что именно она имела в виду. — Я… я обещаю, я попробую договориться с Хокаге, чтобы он позволил нам пожениться раньше… но нам придётся себя хорошо зарекомендовать, иначе разрешения мы не получим. Да и твои родители… — Забудь, — приказала Азуми, — мы со всем справимся. Только вот триумфальная сдача экзамена, так хорошо начавшаяся, завершилась для них не лучшим образом. Второй этап, финальные поединки один на один, проводился между генинами Конохи, выбранными в случайном порядке. Имена своих соперников ребята узнавали только на арене — так случилось и с Азуми, когда её поставили напротив мощной Чоурэй Акимичи и сказали: — Вот твоя противница. Джуничи же был ещё больше поражён, когда проктор показал ему на Мамору и с оттенком сочувствия в голосе порекомендовал: — Хотя бы попытайся. Джуничи и Азуми честно пытались. На скамьях, уступами поднимающихся в небо, сидели её родители, его старинная знакомая Нара, и в самом тёмном углу амфитеатра расположились Учихи, которые даже не приходили на экзамен, если в нём не участвовали их соклановцы. Команда номер десять сражалась истово — и всё-таки Чоурэй раскатала Азуми по арене, применив наследственное дзюцу Увеличения, и Джуничи снова пал жертвой умений и шарингана Мамору. Учитель Уру долго ещё бушевал после этого: он награждал тумаками и Азуми, и Джуничи, и твердил: — Вы хоть проиграть-то могли красиво? — Простите, сенсей, — переполненные стыдом, твердили ребята: им и вправду было стыдно, что они так подвели Мамору, мечтавшего о самостоятельности. Мамору пришёл к Джуничи в больничную палату, где тот уже больше пары недель залечивал боевой перелом правой руки, сел рядом на стул и хмуро заявил: — Не надо киснуть. Ты не мог знать, что тебя поставят в пару со мной. Кто из нас ни выиграл бы, едва ли бы всю команду произвели в чуунины. — А… а тебя произвели? — с опаской спросил Джуничи. Второй этап боев он не видел, как и третий: с арены его уносили в бессознательном состоянии, а ребятам, прошедшим в следующий тур, дали не более часа передышки перед новым сражением. — Да, — Мамору отвёл взгляд, — хотя в последнем туре я проиграл. — Ты — и проиграл? Это кому ты продул-то? Это как так вышло-то? — Джуничи сел, недоумевая, и зачесал в затылке здоровой рукой. — Джуну, тому парню на год младше, — сказал Мамору, — за хорошую успеваемость ему позволили окончить Академию экстерном, поэтому он выпустился вместе с нами. Только, собственно говоря, Джуну звание не дали. — Почему? — Полагался на грубую силу, — сказал Мамору и поднялся. — Заканчивай хандрить. В конце концов, Азуми едва ли захочет тебя таким видеть. — Ты… о чём это таком говоришь? — подозрительно спросил Джуничи и подвинулся к спинке кровати. Мамору стоял к нему спиной, не двигаясь. — Да ладно, — сказал он, — не думай, что я слеп. Как долго вы собирались держать в тайне свои отношения? — Я… — замявшись, Джуничи глупо сообщил: — Не скрывали мы ничего, просто не думали, что тебе это интересно. — Вот как, — хмыкнул Мамору. — Ну, теперь знай, что меня это более чем интересует. Когда будете играть свадьбу, не вздумайте забыть о том, что я первый в списке гостей. Джуничи не верил собственным ушам. Мамору никогда ещё не интересовался делами сокомандников и не заговаривал с ними без лишней надобности — а потому всё происходящее уверенно начинало казаться Джуничи сном. — Она слабое звено в команде, и ты должен будешь её оберегать, — голос Мамору звучал наставительно. — Ты должен выздороветь до рассвета. Завтра мне выдадут жилет и удостоверение, тут же пойдём на миссию. Вы будете под моим началом.

***

Коноха, десять лет назад. Трое шиноби неслись по страшному лесу, и ветер зловеще свистел, гудел кругом них. Джуничи беспрестанно оглядывался: сердце комком стояло у него в горле. Мамору возглавлял отряд: его шаринган с одной томоэ зловеще переливался всеми оттенками красного. Исцарапанная и побледневшая Азуми едва успевала за сокомандниками; к её поясу было привязано несколько подсумков, отобранных у погибшего врага. Заказчик: хлипкий старичок, который славился своими фундаментальными исследованиями в области водных дзюцу, — бежать уже не мог и поэтому ехал у Джуничи на спине, крепко обхватив его шею руками. Сопровождавшие старичка, обычные телохранители без чакросистемы, полегли ещё десять минут назад, когда на отряд неожиданно набросились шиноби Киригакуре, славные своими умениями подкрадываться тихо. Свитки были нужны им, чтобы использовать в своей Академии, старик-исследователь тоже не помешал бы, и поэтому Мамору, Джуничи и Азуми должны были защитить всё, что им доверили. — Чёрт возьми, ну это точно какая-то подстава! — ругался Джуничи, злобно встряхивая заказчика на своей спине. — Там же… целая куча врагов, да и у каждого такая чакра, что даже я её чувствую! — И дзюцу Переноса Разума не помогло, — прошептала Азуми, — я попробовала захватить тело одного из них и напасть на остальных, но они сразу же среагировали и убили собственного товарища, — она передёрнула плечами. — Ками-сама, как хорошо, что мне удалось прервать технику секундой раньше!.. — Осторожно! — закричал Мамору, сжимая кунай. — Они нас окружают! Построение «АВС», Джуничи, Азуми! Но прежде, чем молодые шиноби успели сгрудиться и ощетиниться оружием, обороняя заказчика, с верхних веток деревьев посыпались, точно градины — с неба, шиноби в форме Киригакуре. Джуничи словно что-то отшвырнуло, отрезало от сокомандников, и он лишь через секунду понял, что это была мощная водяная волна, разрезавшая почву. Во все стороны полетели тяжёлые комья земли, зашумели грозным хором срываемые листья, и на будущем поле боя враз стало очень холодно. Джуничи отчаянно тянул руку к улетающему прочь старому заказчику — он не мог дотянуться. Старика отнесло к дереву и смачно приложило о ствол — всё это случилось там, впереди, за спинами врагов. Джуничи один остался в кольце из троих соперников; он не мог видеть Мамору и Азуми, не мог, не обладая сенсорным восприятием, их почувствовать. Он знал, что ребята где-то неподалёку, но не сумел бы сказать, живы они ещё или их уже убили. «Дерись так, как можешь!» — напутствовал его воображаемый сенсей Инудзука, пока Джуничи со всем отчаянием загнанного в угол человека оборонялся от нескольких нападающих. Земля гудела и ревела, когда он поднимал целые пласты своими дзюцу, когда использовал почву и в качестве щита, и в качестве оружия. Он слышал где-то вдалеке яростные выкрики Мамору и чувствовал жар рождающегося огня, но по-прежнему не мог догадаться, в какую сторону отшвырнуло Азуми. Тревога и боль, охватившие его, заставляли его драться ещё более яростно. Он не сдерживал свою зверскую силу и кромсал попадавшихся соперников, как взбесившееся животное. Ему важно было пробиться к Азуми, убедиться, что с ней всё хорошо, спасти и защитить, во что бы то ни стало. Он дал себе обещание оберегать её, пообещал то же самое и Мамору. — Аоки! — прокричал где-то вдалеке знакомый голос. — Аоки… сюда! Землю прогладил длинный огненный язык. Отскакивая в стороны и применяя свои дзюцу, шиноби Тумана расчищали Мамору его путь к Джуничи: весь в крови, своей и чужой, тот тяжело дышал и мотал головой, явно ничего не понимая. — Я здесь! — заверил товарища Мамору и встал с ним спиной к спине. — Теперь… теперь надо найти заказчика. Азуми охраняла его… — Азуми! — выкрикнул Джуничи сорванным безумным голосом и снова кинулся в гущу сражения. Он знал теперь доподлинно: там, где шиноби Тумана больше всего, где они яростнее всего дерутся, будет Азуми. И он рвался к ней, не чувствуя боли от ран и ужаса от всего происходящего. Мирная лесная полянка за полчаса превратилась в топкое кровавое болото. То тут, то там плавали в зловещих красных лужах бездыханные тела, лежали вповалку деревья, виднелись с корнем вывороченные из земли кустарники. Джуничи продирался к Азуми и заказчику изо всех сил, он расшвыривал противников в стороны и впервые шёл впереди гениального сокомандника. Но то, что он увидел, вырвавшись, наконец, из кольца врагов, потрясло его так, что он тут же замер. — Бегите! — выкрикнула Азуми, стоявшая у корней искореженного старого дерева. Собственной грудью она закрывала старого мастера, что сидел на земле, сосредоточенно потирая виски. — Прошу Вас, убегайте! Трое шиноби с повязками Скрытого Тумана на рукавах окружили её, как стервятники. Азуми недолго оборонялась: Джуничи видел, как она утеряла контроль над кончающейся чакрой, и кругом неё рассыпалась хилая стена из водяных капелек. Он видел, как Азуми проворно выхватила кинжал и воткнула его одному из нападавших в горло, как кунаем отразила выпад другого — но не увернулась от третьего. Шиноби из Киригакуре спокойно протянул вперёд руку с мечом, и тело Азуми повисло на сияющем клинке. Её крик был коротким, но таким страшным, что Джуничи казалось, будто у него что-то разорвалось в ушах. Под грудью у Азуми медленно расползлось тёмное кровавое пятно. — Аз… Азуми… — ему даже не сразу удалось выдохнуть её простое имя. Потрясённый Мамору застыл рядом, широко раскрывая горящие алым глаза. Азуми всё ещё висела на клинке, словно тряпичная кукла; разлохматившиеся светлые волосы закрывали её лицо. Шиноби из Киригакуре равнодушно вытащил свой меч и взмахнул им, стряхивая капельки с лезвия. Джуничи смотрел, как красные бусины жидкости шлёпаются на подпалённую, примятую траву — и это мгновение наблюдения казалось ему вечным. — Джуничи, осторожно! Он даже не пригнулся, когда пронёсшийся над его головой Огненный шар смёл с пути, испепелив, последнего выжившего нападавшего. Тот же, кто убил Азуми, спокойно подошёл к старому мастеру, протянул руку, готовясь оглушить — и в эту секунду Мамору набросился на него со спины. Они не сражались долго — через несколько мгновений шаринган взял своё, и мёртвое тело убийцы упало с телом Азуми рядом. И теперь они оба не шевелились.

***

Коноха, десять лет назад. Окровавленные и уставшие, Джуничи и Мамору вернулись в Коноху. Деревня праздновала победу в битве на границе со страной Ветра, и друзьям казались неуместными, странными яркие флажки и весело танцующие жители. Они прошли по самым шумным улицам, заставляя зевак прервать свои торжества и обернуться, взглянуть в лицо страданиям и смерти шиноби. Они пришли к дверям дома Яманака, и Джуничи передал тело Азуми со своих рук на руки её отца. Госпожа Яманака тут же пошатнулась, и из её глаз полились слёзы. Господин Яманака стоял неподвижно, но на его ресницах дрожали слёзы, а плечи его крупно тряслись. Он поднял голову через несколько мгновений после того, как Азуми передали ему, и Джуничи понял, что большей боли в лице человека ещё никогда не видел. — Почему… почему?! — прорычал он. — Вы двое… Мамору и Джуничи молча стояли перед господином Яманака такие, какие были: в крови и с ничего не выражающими лицами. Оба неотрывно смотрели на Азуми, и у обоих блестели уголки глаз. Господин Яманака долго ещё смотрел на них обвиняющим тяжёлым взглядом, как будто способным прожечь дыру, а затем, развернувшись, тихо спросил: — Вы выполнили миссию? — Да, — тихо ответил Мамору. — Свитки спасены. Заказчик в безопасности. — Азуми… погибла в бою? — голос господина Яманаки дрожал, но всё ещё оставался холодным. — Да. Она убила двух из трёх нападавших и одна защищала заказчика, когда нас разделили. Господин Яманака медленно выдохнул, и его плечи слегка расслабились. — Что ж… — сказал он, — я горжусь своей дочерью. Но вы… вы двое уходите прочь. И Мамору ушёл вместе с Джуничи, потому что оба понимали: пусть господин Яманака и шиноби, пусть он понимает разумом всю сложность ситуации и неизбежность гибели Азуми, его сердце болеть никогда не перестанет. И они не хотели, чтобы сердце болело ещё и у них при каждой новой встрече, будящей тяжёлые воспоминания — потому они покорно оставили осиротевших родителей одних. Госпожа Яманака ещё долго рыдала над трупом дочери и ломала руки — да только что с этого было толку? Азуми похоронили, как и всех достойных шиноби Конохи, которые пали в этот день, пусть мать и пролила по ней несколько вёдер слёз. Уру-сенсей был извещён о случившемся одним из первых и наравне с ребятами прибыл попрощаться с телом Азуми, пока ту ещё не переложили в гроб. Это был единственный раз, когда Джуничи видел учителя Инудзуку едва ли не плачущим, с дрожащими губами и красными глазами. Он долго смотрел на мёртвую ученицу, стискивая кулаки, а потом покачал головой и сказал: — Эх… хороша была бы куноичи. Да и я болван. Хоть бы раз сказал ей что-то хорошее… А потом Уру-сенсей повернулся к молча стоящим поодаль Мамору и Джуничи и положил руки к ним на плечи, придвигая ближе к себе. — Вы вдвоём остались, — сказал он, — так что держитесь друг за друга крепче. Когда всё это закончилось и Яманаки изгнали сокомандников дочери, Джуничи побрёл, сам не зная, зачем, к дому своей приятельницы Нара. Она всегда была с ним рядом, и он был уверен, что только она сможет ему помочь, не растоптав его гордости ниндзя, не заставив плакать (пусть ему это очень хотелось сделать). Но его не пустили даже к воротам: улочка Нара была украшена траурными бантами и казалась ещё тише, чем всегда. — Она погибла, — объяснил ему глава клана. — Все наши соклановцы там полегли. Засада. Джуничи не поверил бы, что потерял двоих самых близких людей в один день — а он и не поверил, потому, только кивнув, степенно попрощался с Шикачи-самой и побрёл прочь. Он обошёл всю Коноху: от центра к окраинам, и ему даже удалось сдать отчёт Хокаге, но он ничего не запомнил. В память врезалось всего одно ощущение: чувство пустоты и холодности, брошенности, ненужности и бессмысленности всего на свете. Ещё он помнил, как стоял, глупо пуча глаза, под окнами собственного дома и не решался войти. Он был уверен, что тишина, царящая в жалких комнатках, расплющит его и сотрёт из этого мира. Коноха продолжала радоваться, пусть отдельные части её и впали в уныние, и Джуничи казалось, что только этот шум способен поддержать в нём естественное желание жизни. В конце концов, что ни происходило бы, деревня не умирала — а, стало быть, все их жертвы были принесены во имя важной цели, и они проливали свои кровь и слёзы не зря. Устроившись на валуне, с макушки которого можно было наблюдать за башней Хокаге, Джуничи долго смотрел на крытую черепицей крышу. В башне, как всегда, светились все окна, а на главной площади неподалёку веселились гуляки. Ему нужно было знать, что люди кругом него живут, как прежде, но пойти к ним сам он не мог: не хватало сил, да и удерживала его на месте странная, необъяснимая сила. Так прошло много времени, и в округе постепенно стали умирать светильники, а шум — затихать. Коноха погружалась в сон, только Джуничи заснуть не удавалось. В тот миг он не думал, что вообще сможет задремать хотя бы на пару секунд. Сидя на валуне, он смотрел уже в небо, усыпанное сотнями жемчужных точечек — далёких и загадочных звёзд, и чувствовал в себе холодную, страшную пустоту. — Лохматый парень-сан? Джуничи вздрогнул. Далеко внизу стояла смешно крохотная девочка с чёрными короткими косичками и изучающе его рассматривала. — Миюки… чан? — слабо прошептал Джуничи. — Ты что в такое время тут делаешь? — Мама купила не тот выпуск журнала по рукоделию, — охотно пояснила девочка, — и послала меня за новым. Мне надо было вернуться в квартал, пока свет не потушили, но я уже и так опоздала. А тут Вас заметила, лохматый парень-сан. — Тем более, — Джуничи отполз дальше по валуну, — иди домой, твоя мама наверняка волнуется. Девочка с секунду стояла молча, настороженно покусывая губу и как будто на что-то решаясь. Наконец, она топнула ногой и подалась ближе к валуну, налегая на камень грудью, будто бы собиралась сдвинуть его с места. — Лохматый парень-сан, я… я Вам наврала, на самом-то деле. Я просто слышала от Мамору-нии-сана, что Азуми-чан погибла. И я узнала, что Вы очень расстроились. Не хотелось бы, чтобы Вы расстраивались. — Иди домой, — повторил Джуничи, — правда, Миюки. Не стоило выходить так поздно из дома ради меня одного… Миюки сердито затопала и задёргала себя за косички. — Не стоило?! — возмутилась она. — Глупый ты, лохматый парень-сан! Ведь ты же друг Мамору-нии-сана, а друзья Мамору-нии-сана должны быть счастливы, иначе и нии-сан тоже несчастлив. Мамору-нии-сан о тебе много говорил, говорил, что ты не унываешь никогда, что ни произошло бы! — Тогда мы просто всего ещё не знали, — проронил Джуничи устало. — Всё равно, — Миюки настойчиво прыгала вокруг валуна, — ты уж, пожалуйста, не печалься, ладно, лохматый парень-сан? Ты же шиноби, а бабушка говорит, что шиноби никогда не показывает своих чувств. Джуничи соскользнул с валуна и медленно подошёл к девочке. Ему пришлось опуститься на одно колено, чтобы они оказались одного роста, и немного съёжиться. Девочка с удивлением смотрела на него и болтала прикрытой чистым белым платком корзиночкой. — Я тебя весь день сегодня встречаю: ходишь туда-сюда, а места себе нигде не найдёшь, — добавила Миюки. — Ты и не ел, наверное, сегодня? Я у мамы выпросила бенто, так что держи, это тебе, — и она всунула Джуничи в руки корзинку. — Смотри, ешь как следует! Если вы с нии-саном не будете нормально кушать, станете худые и слабые, кому тогда деревню защищать? Джуничи задумчиво смотрел на поданное девочкой бенто, и сквозь сковывающий холод в его душе постепенно начинало разгораться что-то тёплое, признательное и бесконечно преданное. — В самом деле, — прошептал он. — Как же ты права, Миюки-чан… Нельзя мне больше скорбеть. Не одобрили бы они такое… спасибо тебе большое, — он осторожно потрепал прижмурившуюся от удовольствия девочку по волосам. — А теперь… иди к себе домой, не заставляй там всех волноваться. И… и ты уж запомни пожалуйста, что меня всё-таки Аоки Джуничи зовут. Миюки серьёзно кивнула и тут же отступила на пару шагов. — О-ки Джу-у-и-чи, — протянула она, смешно коверкая слова. — Обязательно запомню! В тот вечер Джуничи всё-таки смог вернуться домой. Всякий раз, как ему хотелось сесть и подумать о прошлом, предавшись жалости, он напоминал себе о Миюки и обо всех тех мирных жителям, которым нужна была его помощь — и, поднявшись, двигался дальше. Он не был уверен, что Мамору приходилось проводить с самим собой похожие воспитательные беседы, и всё же у него не оставалось сомнений: пережитая трагедия сблизила их больше, нежели это сумели бы сделать десятки совместных радостей.

***

Коноха, десять лет назад. В течение двух последовавших за гибелью Азуми месяцев бывший отряд номер десять исправно работал в количестве троих человек: Мамору, Джуничи и сенсея Инудзуки. Прошёл новый экзамен на чуунина, который Джуничи всё-таки сдал, вооружившись заветным плотным листом-удостоверением и надев, наконец, вожделённый жилет. Ему порой становилось грустно, когда он понимал, что получил это достижение слишком поздно и не сможет похвалиться им ни перед Азуми, ни перед понимающей Нарой. С их смертью он словно потерял очень важную частичку самого себя, которую теперь ничем было не восполнить. В середине лета сенсей Инудзука вызвал Мамору и Джуничи на шестой тренировочный полигон на северной оконечности Конохи — вызвал для разговора. Именно там они впервые встретились для того, чтобы получше узнать друг друга, когда ребята были распределены по командам. Тогда сенсей Инудзука явился на условленное место первым и долго ругал Азуми за опоздание: она задержалась перед зеркалом, прихорашиваясь, чтобы произвести максимально выгодное впечатление. Шестой полигон стал для Джуничи одним из самых любимых мест в деревне: там он часто виделся не только с Азуми, но и с нелюдимым Мамору, которого невозможно было выкопать из кланового квартала, и там же он получал бесценные знания и умения — именно благодаря им Джуничи смог бы выучиться защищать Коноху, как это полагалось истинному благородному шиноби. Когда Мамору стал чуунином, команда фактически распалась. У сенсея Инудзуки появились вновь свои одиночные миссии высокого ранга, на которые он ходил один либо с сестрой Аши, а Джуничи и Азуми беспрекословно подчинялись Мамору, ставшему теперь их единственным командиром. Но Азуми умерла, и отряду пришлось воссоединиться, как и в былые времена, когда они ловили кошек да мели улицы Конохи. Правда, их по-прежнему было трое, и пустоту, возникшую на месте Яманаки между Мамору и Джуничи, не получалось заполнить. — Вот, — запыхавшийся сенсей Инудзука прибыл на полигон с удивительной для себя десятиминутной задержкой, да не один, а в компании бледного светловолосого мальчика с апатичным взглядом. — Держите, — и он подтолкнул паренька к Мамору и Джуничи, — звать Джун. Любите, жалуйте и всё такое: он теперь ваш сокомандник. Тоже чуунин. Джун посмотрел на Мамору и Джуничи, широко раскрыв глаза, и тут же выпалил: — Приятно познакомиться! — живость его громкого голоса странно контрастировала с усталым, забитым видом. — Это… Учиха-кун, ты не тот ли, с кем мы встречались на прошлом экзамене? — Тот, — сквозь зубы процедил Мамору и вздёрнул нос. — О, тогда я буду очень рад с тобой поработать, — не дождавшись приглашения, Джун резво пожал Мамору руку, а затем стал трясти и ладонь Джуничи. — Приятно, приятно, очень приятно познакомиться. Сенсей Инудзука следил за Джуном не без кривоватой усмешки: кажется, про себя он просчитывал, сколь много времени пройдёт, прежде чем его ученики вспылят и примутся отталкивать от себя чересчур приставучего новобранца. Джуничи и Мамору терпели Джуна достаточно долго. Он проявил такую навязчивость исключительно при первом представлении, а затем покорно уступил Учихе его выстраданное лидерство. Джун был полезным сокомандником и весьма умелым: с тех пор, как он экстерном окончил Академию, его навыки лишь улучшились, и сенсей Инудзука не уставал его хвалить, всегда ставя в пример безалаберному Джуничи. Джуничи уныло кивал, со всеми претензиями соглашался, но не подходил к Джуну и не просил о совместной тренировке, предпочитая изводить аналогичными просьбами Мамору, который никогда не снисходил до сокомандника. Миюки-чан, уже заметно подросшая и не так сильно напоминающая подарочную коробку, беззлобно посмеивалась: — Нии-сан терпеть не может, когда к нему пристают. Вот будешь его донимать — рано или поздно он тебя отколотит. — И чего ты кровожадная такая, Миюки-чан? — возмущался Джуничи. — Я с Мамору столько лет уже работаю — ни разу не сцепились! Всегда в паре тренировались, чего это он… — Это когда было, — Миюки-чан порой казалась ему слишком взрослой для своего возраста. — Сейчас Мамору-нии-сан только с бабушкой или старшими чуунинами тренируется. Не знаю, куда он там метит, по-моему, он уже очень сильный шиноби. — Ну так и я хочу с ним наравне держаться! — Джуничи немедленно приклеивался к девочке и принимался упрашивать её самым убедительным и обаятельным тоном: — Ну, Миюки-чан, помоги мне встретиться со своим братом! Чем больше крутых ниндзя будет защищать деревню, тем лучше ведь, так? Миюки обыкновенно обмеряла его пронзительным взглядом и фыркала: — Какая же тебе-то разница, Джуничи? Ведь с Мамору-нии-саном тебе наравне не встать. Уж и правда с Джуном лучше потренируйся. Порой его оскорбляло, что такая маленькая девочка учит его жизни сентенциозным взрослым тоном и смеет сомневаться в его способностях, а порой он восхищался прямолинейностью Миюки и её умением коротко и доходчиво доносить суть своих мыслей. Как-то само собой получилось, что Миюки оказалась единственным якорем, привязывающим Джуничи к Мамору: тот после назначения Джуна в отряд совсем отдалился и перестал покидать квартал, если только ему не требовалось отправиться на миссию. Джуничи приходилось тренироваться в одиночестве, поскольку попросить помощи у нового сокомандника он никогда не решился бы. Почему-то ему казалось, что если он признает Джуна полноправным членом команды, то таким образом предаст память Азуми и позабудет о ней. А он хотел всегда держать её в своей памяти, доказывать ей, себе и в особенности Джуну, что её не заменит никто, даже самый гениальный из всех чуунинов Конохи. Джун это неплохо чувствовал. Джуничи понял, что тайна его поведения раскрыта, когда Джун неожиданно подловил его на рынке и, напросившись в гости, сказал по дороге: — Слушай, я понимаю, конечно, что вы с Мамору не хотели видеть меня в этом отряде, что, в сущности, вы меня не выбирали и потому наверняка жутко злы… и однако, Джуничи, я не заменитель Азуми. Я — член вашего отряда, и я хочу, чтобы вы перестали думать, будто я пытаюсь её потеснить. Она всегда останется собой, а я — собой, и этого не изменишь, — Джун скрестил пальцы, вздыхая. — Только она умерла, а вы двое живёте дальше. Не замыкайся на самом себе и своих страданиях — пропадёшь. — Заткнись, — устало буркнул Джуничи: ему сразу вспомнились слова Миюки, и по сердцу будто резануло ножом. — Сам знаю. — Если дорогой человек ушёл от тебя, значит, ты должен идти дальше без него и быть благодарным ему за те моменты, которые вам довелось провести вместе, — промолвил Джун, глядя в небо. — Азуми была прекрасной куноичи и замечательным человеком — значит, живи так, чтобы оставаться достойным её. Ты ещё сможешь встретить девушку, которую она сама бы одобрила. — Ты совсем спятил?! — развернувшись, Джуничи толкнул Джуна в грудь, и тот едва было не упал на мостовую. — Не надо тут мне говорить, будто я могу… — Да, ты можешь, — Джун предусмотрительно выставил перед собой блок на случай, если Джуничи набросится на него снова. — Можешь сделать это и быть счастливым снова. А можешь зарыться в свои страдания и ненавидеть жизнь. В итоге ты всё равно умрёшь, это верно, но ведь существует разница между жизнью, прожитой достойно, и проплаканными зря годами. Если ты будешь оставаться таким жалким, не думаю, что следующая жизнь у тебя будет лучше нынешней. Если раньше тебе нужно было защищать Азуми и ты не представляешь своей жизни без того, чтобы кого-то беречь — просто найди другого человека. — Поболтай ещё мне тут, — Джуничи никогда прежде не был так зол, — точно придётся тебе врезать! Джун осмотрелся, показательно утыкаясь взглядом в фигурки снующих туда-сюда деревенских жителей. В основном это были прачки, деловито отстирывающие, развешивающие и выглаживающие бельё: Джуничи жил в гражданском квартале, где было совсем мало шиноби, в квартале, полном ткацких лавочек и заведений чистильщиков. Он мог бы наброситься на Джуна здесь и сейчас — именно это ему хотелось сделать, — но он оставался на месте, усилием воли удерживая себя, дабы не распугать соседей. — Ты думаешь, так легко найти этого человека? — резко спросил он, глядя Джуну в лицо. — А ты искал? — задал тот встречный вопрос. И Джуничи застыл, потрясённо вслушиваясь в эти простые, но почему-то больно жалящие слова. Джун стоял напротив, погрузившись в тень, и в его прищуренных светлых глазах, обычно добродушных, не было ни крупицы привычной снисходительности. — Как можно от чего-то отказаться, не попробовав? Я спросил то же самое у Мамору, но он хотя бы мне ответил, пусть и в границах своего понимания: «Это рок, который мы не выбираем. Вне зависимости от того, что мы будем делать, боль обязательно настигнет нас». Не замыкайся только на себе, Джуничи: в этом мире страдают все, так какой тогда смысл возводить свою боль в абсолют? Она относительна. Мамору, если пойдёт к своей мечте, сможет стать и главой клана, и даже Хокаге. Я ему так и сказал. — Вот откуда у тебя синяк, значит, — неприязненно протянул Джуничи, всматриваясь в бледно-лиловое полукружье под глазом Джуна. — Это не имеет значения: я был услышан, — Джун пожал плечами. — Надеюсь, ты тоже меня услышишь, Джуничи. И действительно, над этими словами он долго ещё потом раздумывал.

***

Коноха, восемь лет назад. Снова тяжёлые, трудные времена подступили к Листу. Джуничи не помнил, чтобы ниндзя жили в относительном спокойствии хоть когда-то, но масштаб всех бедствий, которые он видел до этого, нельзя было сравнить с нынешним. Из окрестных сёл бежали мирные: стекались толпами под защиту шиноби Конохи и скандалили с местными жителями, дрались за каждый пустой дом в деревенской черте, за каждую пядь земли за воротами. Пусть на Коноху тоже нападали, пусть однажды, ещё на Первой Мировой, её едва было не спалили дотла, здесь люди почему-то чувствовали себя в безопасности. Горели граничные селения, шиноби один за другим, поотрядно, отправлялись в битвы с подступающими группами из Песка, Облака, Тумана и Камня. Лист воевал со всеми Скрытыми Деревнями — такого на памяти Джуничи никогда не случалось. Шиноби Камня захватили Танзаку, и один из самых важных продовольственных путей для Конохи враз отрезало. Вначале нехватка продуктов не казалась заметной: лишь пропали с прилавков некоторые особые деликатесы, но вот уже и жизненно необходимых товаров стало меньше, затем за ними стали образовываться яростно шумящие голодные очереди — и Хокаге ввёл продуктовые карточки. Джуничи тревожно вертел в пальцах свой толстый квадратный талон: на сегодня ему было выделено сорок семь моммэ мяса, десять моммэ сахара и ещё целый список продуктов, однако он не чувствовал себя сытым в полной мере. Он не осмеливался жаловаться: гражданским полагалось и того меньше, и он замечал, какими жадными, голодными глазами глядят на него даже бывшие товарищи по детскому дому, которые родились без чакросистемы и так и не попали в Функциональную группу «А». Джуничи чувствовал: вскоре станет ещё хуже. И хуже стало. Отряд шиноби Тумана, предводительствуемый бешеным Акебино Джинином, одним из Семёрки Мечников, перебил торговый караван, пробиравшийся в Коноху из Юме-но-Ичи, а затем перерезал и путь от города к деревне. Конохе стало ещё труднее. Теперь Джуничи получал сорок моммэ мяса, прежнее количество сахара и двадцать семь моммэ рыбы. Коноха ещё могла перебиваться с хлеба на воду благодаря личным огородам жителей, уцелевшим окрестным сёлам, наполненным отважными фермерами, которые верили в защиту шиноби и не уходили с насиженных мест, но приближались осенние холода, а торговые пути по-прежнему были заблокированы. В Конохе не стало праздников: голодные, злые люди бродили по улицам или отсиживались в домах. Хокаге решительно пресекал любые крупные скопления народа: собравшись вместе, мирные начинали роптать или драться друг с другом, что лишь ухудшало общее унылое настроение. С приближением холодов в деревне начались болезни. Ирьёнины разрывались между мирными, умирающими от истощения и непонятных инфекций, и шиноби, которых притаскивали с многочисленных фронтов с распоротыми животами, с вывалившимися блестящими кишками, с переломанными руками, раздавленными ногами, свороченными носами и челюстями и перебитыми позвоночниками. Трупы, завёрнутые в чёрные мешки, плотным бесперебойным потоком поступали в примолкшую деревню. В эти дни даже Учиха выбрались из своего квартала и стали сражаться наравне с остальными. Учиха умирали в эту войну, как и прочие жители Конохи, теряли родных и близких — Джуничи не догадывался даже об этом, пока Джун не сообщил ему однажды: — Вчера, когда я возвращался с миссии, видел родителей Мамору. Тон, которым Джун произнёс свои слова, не оставил у Джуничи сомнений: встретил тот явно не живых людей. — Как это произошло? — Не знаю, — Джун медленно выдохнул и стал смотреть в небо. — Мамору и его братья остались сиротами. О том, что у Мамору есть также и младшие братья, Джуничи узнал вскоре после блокировки торгового пути из Танзаку, причём совершенно случайно: ему повезло наткнуться на Миюки-чан возле общеконоховского колодца, когда она набирала там воду. У Учих был свой собственный колодец, но в тот день, как девочка сообщила своим обычным жутко серьёзным голосом, его засыпало, поэтому мать и бабушка отправили её с братьями в деревню. У Миюки было два младших кузена: неуверенно ковыляющий на кривых и толстых, как у любого малыша, ногах Мэзэо и Тоши, который был так мал, что ещё не умел ходить самостоятельно и ездил у сестры на спине, примотанный хитро переплетёнными бинтами. — Мама с папой, тётушка с дядюшкой и бабушка на миссиях постоянно, — в тот день Миюки была весьма словоохотлива, — да и нии-сана дома не застанешь: вечно ходит где-то, а где ходит, я не знаю. Вот мы с ребятами сами управляемся. — Точно, — Джуничи покивал, — быть тебе Несокрушимой Миюки-чан, не иначе. Почему, интересно, ты такая спокойная? — А чего мне беспокоиться? — резонно спросила Миюки. — Отото со мной, оба, а в семью я верю. Они нас всех защитят и вернутся, а потом это всё закончится. Джуничи тоже когда-то так думал и понимал, что Миюки заблуждается, но у него не хватило сил лопнуть пузырь из детских иллюзий, в котором она так спокойно закрылась. Он и сам хотел бы ненадолго поверить, что война действительно может быть завершена быстро, что не придётся терять близких — а если и придётся, то не ему, не тем, кем он дорожил. Жители Конохи, сплочённые и дружные, в такие страшные моменты становились эгоистами и дружно шептали, собираясь кучками: «Пожалуйста, пусть это обойдёт меня и моих близких! Пусть это случится с кем угодно, но не с нами!» Благодаря тому, что Миюки не сознавала всего масштаба нависшей угрозы, она и была такой расслабленно-спокойной. Джуничи проводил её до входа в квартал Учиха, а на воротах всунул ей в руку свой мешочек с сахаром, сказав: — Поделись им с братьями, ладно? — А ты? — девочка оттолкнула мешочек. — У нас свои есть, нас Коноха тоже кормит! — А мне не надо, — мгновенно солгал Джуничи, — мне сахар не нужен. Тоши оказался ещё тем сладкоежкой, поэтому Джуничи с тех пор так ни разу и не попробовал свой нормированный сахар. Без заветного мешочка голодная жизнь стала ещё мрачнее, однако Джуничи не смел скатываться в мелочную жадность и всякий раз твердил себе: «Это моя благодарность Конохе и всем, кто хорошо ко мне относится. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы отплатить за своё спасение и годы, которые тут провёл». Он старался думать о Миюки-чан и её счастливых братьях побольше, и постепенно мысли о них стали появляться сами по себе. Трое держащихся друг за друга ребят неожиданно стали близки ему, как родственники — и поэтому весть о гибели их близких воспринялась Джуничи почти как личная потеря. — Он справится, — сказал Джун, оттаскивая Джуничи прочь от ворот квартала Учиха. — И его младшие тоже. Это Учиха — они живут и растут на ненависти, ненависть делает их сильнее. Если ты хочешь, чтобы и Мамору уцелел — позволь ему познавать боль. Для него это лучший путь к спасению от уныния. — Откуда ты можешь знать, что там Учих сильнее делает? — тут же вызверился на сокомандника Джуничи. — Ты сам Учиха, что ли? Да и… любому человеку хотя бы сочувствие от товарища в такой момент нужно, а ты-то предлагаешь… — Я знал других Учиха, кроме Мамору, — перебил его Джун размеренным голосом. — И могу понять, в чём причина их силы. Квартал самого гордого клана Конохи траурно молчал неделю. Нет, выходили из него ниндзя и отправлялись на задания: нельзя скорбеть, когда страна ввергнута в войну, — но у всех них повязки с протекторами Листа были чёрными*. Мамору ничего не сказал товарищам о смерти своих родителей и вёл себя как обычно. Когда, выполняя миссию по обезвреживанию группы шиноби Ивы, Мамору вынужден был активировать шаринган, Джуничи с удивлением заметил, что количество томоэ, свернувшихся кругом зрачка, осталось прежним — две. Наверное, это что-то значило, но Джуничи так и не смог понять, что именно.

***

Коноха, восемь лет назад. Война продолжалась, и положение дел становилось всё хуже. Территории, занимаемые войсками Листа, существенно сократились. С трёх сторон на Коноху нажимали противники: с запада давила, потихоньку вторгаясь в Траву и Дождь, Ивагакуре, с юго-запада плавно подбирались, подтягивались элитные отряды Суны, а с востока друг за дружкой переправлялись команды, сформированные Мизукаге, и совершали милые их сердцу диверсии. Вскоре после того, как были заблокированы Юме-но-Ичи и Танзаку, силы шиноби Тумана вторглись и в Отафуку, подчинили и разграбили его, а в соседнем крупном городе Кейши разместили свои базы. Теперь туда переправлялись отряды Мизукаге, там накапливались его силы. Готовилось крупное сражение, и каждый ниндзя Конохи это чувствовал. Оголодавшие, запавшие глаза граждан велели им без слов: «Идите и сражайтесь! Принесите нам еды!» — а ниндзя думали уже не о еде, а о том, как отстоять деревню от неумолимо подступающих вражеских отрядов. — Сегодня будем работать вместе, — изрекла госпожа Учиха, мать Миюки, когда Джуничи, Мамору и Джун встретили её с мужем в кабинете Хокаге. Хирузен сидел за своим столом, скрестив пальцы, и мрачно смотрел в стену. Его брови были сурово сдвинуты к переносице. — Возьмите побольше шиноби со стилем Молнии, — напутствовал маленький отряд Хокаге, — вероятность того, что ваши противники из Ивагакуре, приближается к ста процентам. И будьте поаккуратнее. Учихи одновременно вытянулись и чётко отрапортовали: — Есть, Хокаге-сама! Двадцать минут спустя отряд был укомплектован полностью. К Учихам присоединились многие Хатаке, владевшие обострённым обонянием и редким для Конохи молниевым типом чакры, быстрые и маневренные Инудзуки, три сестры-Хьюга с пустыми, ничего не выражающими глазами и пара молодых шиноби без определённой клановой принадлежности, которые подпрыгивали от счастья, говоря, что станут работать в связке с представителями благородных семейств Конохи. Всего Учихи собрали двадцать пять человек — а затем отец Миюки, вооружившись картой с отмеченными постами противников, вывел всю группу за деревенские ворота. Мрачный, окровавленный, уставший от сражений лес немедленно обступил их и спрятал от них Коноху. Когда-то это были исконные земли Листа — но теперь они принадлежали противникам, и им нужно было тут как-то выживать. — Вижу первого, три часа, — монотонно сказала одна из Хьюг. Вторая тут же подхватила: — Вижу второго, на четыре часа. — Вижу отряд, на шесть часов. Между нами и ними — полоса из ловушек. Учихи, активировавшие шаринган, крались во главе отряда, Хьюги мягко, вальяжно ступали позади. Джуничи и Джуна затёрло в центр отряда, и их то и дело бросало от настороженно принюхивающихся Инудзука с нинкенами к бесклановым, наконец умерившим свои восторги. Это было странное чувство: пытаться пробраться по собственным же землям, как вор, лишь бы не оказаться замеченным. Джуничи взволнованно пыхтел, и Джун посматривал на него с неодобрением, однако молчал. — Они почувствовали нашу чакру, — резко сказала Хьюга в заднем охранении. — Сейчас готовятся напасть! — Двойная линия обороны, занять! — понимая, что они уже раскрыты, Учиха кричали громко и бесстрашно. Отряд был собран из опытных шиноби не ниже чуунина рангом: они быстро сориентировались и выстроились в две плотно прилегающие друг к другу линии, хотя на них моментально посыпались отравленные кунаи, кунаи со взрывпечатями, сюрикены, обломки деревьев… Лес загудел, и земля мощно дрогнула. Джуничи едва смог удержаться на ногах, когда из-под земли, кровожадно сверкая глазами, выскочил шиноби в форме Ивагакуре и кинулся на отряд. Шиноби не успел добежать даже до первой линии: он обратился в визжащий язык пламени и, рассыпаясь пеплом, обрушился неподалёку от Мамору. Со всех сторон стекались враги. Тёмный подлесок окрасился алым: брызгала кровь, хлопали длинные алые рукава шиноби Ивы. Их было много: больше двух десятков, больше, чем членов отряда Учиха, намного больше. Джуничи выбился из задней линии в переднюю: его земляные дзюцу были куда более полезны здесь. Сзади, как он слышал, яростно кричали, награждая соперников ударами, Хьюги, и трещали молнии, выпускаемые Хатаке, и сбоку от него тяжело пыхтел Джун, с усилием применяя всё новые и новые дзюцу Ветра. Здесь было жарко и душно, и ничего не удавалось понять, кроме одного: нужно убивать, убивать как можно больше, убивать всех, кто кажется подозрительным — иначе будешь убит сам. Джуничи не знал, сколько времени прошло. Шиноби Ивагакуре только прибывали: красное кольцо смыкалось вокруг шиноби Конохи, и кольцо это становилось лишь шире. В глазах Мамору всплеснулась тревога. — Надо уходить! — крикнул он. — Нас пытаются взять в окружение!.. — Мамору, осторожно! — Джун изо всех сил толкнул сокомандника в плечо — и кунай, который должен был пробить Мамору глаз, скользнул по его коже. Хлынула кровь, и Мамору зашипел от боли, сжимаясь в комок. Джуничи не мог понять, что происходит: его связи с реальностью были почти оборваны, — однако он сумел сообразить: Мамору ранен, у Мамору, наверное, уничтожен один глаз, а позади них лежат вповалку, друг на друге, окровавленные трупы Инудзука с нинкенами, поверх которых распласталась убитая Хьюга. — Отступаем! — господин Учиха отчаянно сложил печати, и длинная огненная струя разбила едва смыкающееся кольцо, разбрасывая в стороны визжащих от боли противников. Десять человек скучились кругом него, и господин Учиха, сощурив блеснувшие глаза, повернулся к горе трупов товарищей, прошептал чуть слышно: — Простите… В тот же момент куча тел вспыхнула, облитая косой струей огня, и отряд кинулся прочь из неприветливого леса. Шиноби продирались сквозь ветки деревьев, перемахивали через развороченные кустарники. Они цеплялись за колючки и оставляли на шипах клочки свое одежды, на их коже появлялись всё новые кровоточащие царапины, но они не сбавляли темпа. Их ничто не сумело бы притормозить, потому что они знали: тот, кто задержится, неминуемо отстанет и умрёт. Шиноби Ивы гнались за ними: Джуничи чувствовал выбросы зловещей ки, тяжкий запах которой забивался ему в ноздри, перебивая вонь горелого мяса, дерева и обугленной ткани. Свистели выпускаемые сюрикены и кунаи: по хаотично движущимся мишеням было трудно попасть, но ниндзя Ивагакуре старались это сделать. Боковым зрением Джуничи видел, как с громким криком один из Хатаке упал и раскинул широко руки — из его головы торчала рукоятка кинжала. — Скорее, скорее! — подгоняла всех мать Миюки. Вдалеке уже виднелись, сверкая в просветах между ветвями, ворота Конохи. — Надо заманить их сюда! — выкрикнул Мамору. — Кто-нибудь придёт к нам на помощь, и мы сможем их уничтожить! — Я помогу, — вдруг сказала одна из уцелевших Хьюга: по еёё щеке протянулся кровавый след, — и развернулась, спокойно направляясь к противнику. Она ни с кем не попрощалась и вообще не сказала, что может не вернуться: но все это знали и получили подтверждение. Хьюга врезалась в гущу соперников и завертелась там, будто бешеная танцовщица, раздавая россыпь ударов. От мощных выбросов её чакры сотрясались деревья и облетала листва, а трупы убитых отлетали так далеко, что покидали поле зрения. Один, два, три, четыре… она дошла до семи, а затем на неё навалились скопом, сдавили техникой Дотона и отсекли голову. Голову спешно засунули в заплечный мешок, а безвольное тело свалилось с ветки и сгинуло где-то в кустарнике. Это зрелище ни на кого не произвело впечатления. — Скорее, скорее! — кричала госпожа Учиха. — Ну же, всего немного! Мощная волна техники Дотона прокатилась по почве. Земля вздыбилась, и многие пласты её, раскалываясь, перевернулись. Джуничи казалось, будто вокруг него рушится мир: он не мог расслышать отчаянных воплей товарищей, ему чудилось, что и небо разлетается на мелкие частички; он не видел ни Мамору, ни Джуна — только землю, покрытую глубокими зловещими трещинами, проваливающиеся туда пласты и смерть, которая смотрела на него из чёрных провалов. Он перепрыгивал с одного комка почвы на другой и сам не понимал, откуда в нём берётся такая чудовищная ловкость: в нём, Дырявом Чугунке, который с детства был славен именно неуклюжестью. Он бежал с замиранием сердца, позабыв, кто он такой и почему на него напали, он думал только об одном — как достичь спасения, как вырваться у смерти из кривых лап — любой ценой. Когда он, едва дыша, с трудом стоя даже на коленях, повалился на твёрдую, пусть и не совсем ровную, почву, его трясло, у него сбилось дыхание и яростно заколотилось сердце. Мир плыл и плясал кругом него, и он ещё слышал грохот яростных техник Дотона, с которыми смешивались пронзительные вопли единственной оставшейся Хьюга и нескольких Хатаке. Когда Джуничи, неуклюже тряся головой, ползком развернулся и встал на колени, он увидел, как из-под земли торжественно выползают гигантские пики, на которые были насажены, точно бабочки, мёртвые тела товарищей. У Хьюги был широко распахнут рот и выпучены глаза, Хатаке висели лицом вниз, и кровь медленно стекала с их пробитых жилетов, с кончиков их пальцев. Мамору с дядей и тётей и Джун были на ногах. Исцарапанные и побитые, они медленно пятились к стенам Конохи, и у всех у них были бледные, вытянувшиеся в ужасе лица. — Можно поймать их в ловушку! — кричал Джун. — Ну же, Аоки, давай, соберись, высвободи чакру! Джуничи едва шевелил разбитыми спёкшимися губами. Ему не хватало сил даже стоять ровно, и он не чувствовал в себе ни искры энергии. — Я… не… смогу… — Мамору! — Джун толкнул того в плечо. — Катон, что угодно! Но ответ оставался тем же: — Нет чакры. Старшие Учихи смотрели на растущие из-под земли шипы. Тени, что ползли по земле, удлинялись и расширялись, закутывали весь отряд в непроницаемый плащ. Казалось, будто командиры совещаются без слов и принимают очень трудное решение: их широко раскрытые глаза с активированными тремя томоэ шарингана остекленели, точно у погибших, и губы едва-едва шептали странные, непонятные обрывки слов. Господин Учиха резко повернулся к племяннику и оттолкнул его от себя. — Чакра осталась у нас двоих, — сказал он и взял жену за руку. — Сейчас мы высвободим свою энергию, и здесь всё взлетит на воздух. Бегите, пока они не подошли, иначе умрёте вместе с нами. У Джуна отвисла нижняя челюсть, у Мамору дёрнулся окровавленный правый глаз. — Но вы же погибнете! — воскликнул Джуничи. — Неужели… неужели нельзя ничего другого… — Времени нет, — госпожа Учиха посмотрела на него спокойно и величественно, будто бы она совсем не боялась. — Бегите. Мамору, — она перевела взор на племянника, — знай, что я не прощу тебя, если из-за тебя моя дочь будет страдать. Будь для неё хорошим старшим братом и примером для подражания… и живи. Мамору медленно поднял голову, и его искажённое болью лицо застыло. Теперь оно совсем ничего не выражало — как посмертная гипсовая маска. Дрожащими руками он схватил Джуна и Джуничи и быстро, твёрдо кивнул: — Я Вас понял, тётушка. Положитесь на меня. — Идите, — чуть слышно прошептал господин Учиха. Взбугрившиеся на его лбу и висках жилы натянулись и стали хорошо видны даже под смазанными отпечатками крови и грязи, которые улеглись на блестящую кожу. Держась за руки, они повернулись лицом к частоколу из земляных кольев. Мамору, Джун и Джуничи бежали прочь так быстро, как им позволяли усталые, гудящие ноги, часто спотыкались, но не смели падать, касались иссушенной почвы кончиками пальцев, выпрямлялись и мчались дальше. Джуничи приказывал себе не смотреть за спину — но он не смог удержаться от искушения и бросить назад всего один быстрый взгляд. В тот миг он увидел, как господин и госпожа Учиха одновременно подняли руки с уже сложенными печатями и как во все стороны от них разлетелась мощная огненная волна. Гигантский купол накрыл поле боя, и в воздух полетели, беспомощно переворачиваясь, земляные колья, обрывки жилетов, обуглившиеся взрывпечати и потемневшие кунаи. Купол было видно: бледно-бледно-розовый, он на миг проблеснул в темноте, — а затем грянула мощная ударная волна. Джуничи показалось, будто кто-то изо всех сил ударил его в спину, кулаком въехал в уши и пнул по стопе. Он летел вперёд, стараясь вдохнуть — но у него не получалось, воздух стал чудиться слишком густым, как пропавшее желе. Где-то рядом, в алых всполохах, мимо него пролетели Мамору и Джун, из ушей и носа которых хлестала кровь, и затрещали, падая, лысеющие деревья, земля снова стала раскалываться на части. В этом смазанном чужом мире даже знакомые ориентиры представлялись посторонними — поэтому Джуничи даже не понял, что его относит к родным стенам Конохи — и не почувствовал силы удара о крепкий камень. Наверное, тогда он был так измучен, что лишился бы сознания и без этого столкновения.

***

Коноха, восемь лет назад. Война была остановлена на следующий день после гибели родителей Миюки. Как оказалось, не одни они принесли свою страшную жертву и коренным образом переломили ход военных действий. Спасая мирные города, полегли многие из полузабытого, чахнущего клана Горо, и Танзаку и Юме-но-Ичи, а также многие близкие к ним поселения были освобождены. Наступательно-сенсорный отряд Хьюга выбил силы Песка из Кусы и вынудил отступить за границу страны Ветра. И, наконец, силами Цунаде, Джирайи и Орочимару были разгромлены разросшиеся базы шиноби Тумана. Наступил благословенный мир, которого все ждали — да только не все смогли увидеть. Джуничи водворился на своей старой квартире с гигантским вознаграждением, которое ему выдал Хокаге за участие в операции против шиноби Ивагакуре, и раздумывал, на что ему потратить эту кучу денег. В Коноху вернулись продукты, снова заработали лавочки и развлекательные заведения, да и в продажу поступила новая книга Джирайи. Её предшественницу по серии Джун как-то подсунул товарищам и предложил прочесть (Джуничи после этого случая стал ярым фанатом произведений саннина). Джуничи уже уплатил все налоги, сдал определённую сумму на проведение восстановительных работ в деревне и даже забил под завязку холодильник — но больше он не мог придумать себе трат, а откладывать деньги было не в его стиле. — Кто знает, вдруг я завтра уже помру, — говорил Джуничи, — и смысл тогда во всей этой бережливости? — Ну, а копил бы, не приходилось бы тебе бегать с высунутым языком всякий раз, как нужно платить налоги, — фыркал Мамору. Джун же ограничивался обычными для себя туманными словами: — Ну, знаешь ли, с одной стороны ты вроде как и прав, но с другой это жутко непрактично. Три товарища договорились встретиться у корней старинного дерева — как и всегда. Джуну с большим трудом удавалось вытаскивать Мамору в люди: тот отказывался уходить дальше центральной площади и вообще предпочитал находиться в непосредственной близости от кланового квартала, как и все Учихи. С ним часто можно было увидеть младших братьев и сестру: они ходили за Мамору, точно привязанные, хотя он явно не был доволен этим. — Да, совсем скоро всё изменится, — мечтательно произнёс Джун, когда три товарища встретились и присели на скамью под деревом. — Мы сможем построить такой мир, в котором войне и ненависти не будет места. — С чего взял? — хмуро поинтересовался Мамору, прищуривая пересечённый шрамом глаз. — Ну, с того, что нынешние дети как-то добрее нас, что ли, — Джун закинул ногу на ногу и усмехнулся. — Смотрю на сестру Мамору, на того громкого парня, младшего сына Госпожи Матерщинницы… — он вздохнул, — и понимаю, что они-то вспарывать друг другу животы едва ли захотят. — Да ну, — Мамору злобно фыркнул и повернулся, указывая в сторону лавки оружейника. — Видишь, кто там стоит? В дверях кланялась хозяину лавочки Миюки: обеими руками она крепко прижимала к себе картонный ящик, полный сюрикенов, и вежливо улыбалась мёртвой улыбкой. У Джуничи как будто оборвалось что-то внутри сердца: Миюки не могла была быть такой. Эта бездушная улыбка жутко смотрелась на лице ребёнка. — Она хочет стать сильнее, чтобы показать родителям, что их жертва не была напрасна, — сказал Мамору сентенциозным тоном. — И я рад, что она наконец-то выбрала путь куноичи. — Не стоит Миюки-чан в ниндзя идти, — тихо сказал Джуничи. — Я раньше думал, мол, учить её буду, передам ей свои знания, тебе докажу, что от меня толк есть, — он пихнул Мамору локтем, — но после всего этого я не уверен, что я действительно что-то знаю такое, что ей поможет. И как представлю, что ей придётся вытерпеть… — Она это знает, — отрезал Мамору, — и представляет, какую боль ей придётся пережить. — Я тоже думал, что это понимаю, — Джуничи покачал головой, — пока не столкнулся с этим вживую. Не вынести Миюки-чан такого… Мамору предостерегающе зашипел: — Не оскорбляй мою сестру. Она член клана Учиха и вынесет всё, что ей пошлёт судьба. Джуничи совсем не был согласен с Мамору и стал бы спорить, доказывая свою правоту, но зачинающуюся ссору как нельзя более кстати оборвало появление учителя Инудзуки. Ребята его давно не видели и даже начинали подумывать о том, чтобы спросить о нём Аши или навести справки у Хокаге, но не решались: боялись услышать предсказуемое и спокойное: «Он мёртв и похоронен там-то и там-то, почтите память своего учителя». Все трое, даже хмурый Мамору, улыбнулись, когда увидели Инудзуку-сенсея не только живым, но и совершенно здоровым: такое было редкостью по окончании войны, когда ещё не всех раненых вернули домой, когда каждый второй щеголял увечьем. — Эй, — закричал Инудзука дружелюбно, — птенцы, какая встреча! — Уру-сенсей! — хором воскликнули ребята, поднимаясь. — Вы где пропадали? — тут же стал возмущаться Джуничи. — Мы уже думали, что Вы того, кони двинули! С широкого, обветренного лица Уру тут же сползла улыбка, и он, размахнувшись, врезал Джуничи кулаком по макушке. Шатаясь и охая, тот плюхнулся на скамью, с которой едва успел соскочить, и прикрыл голову руками на случай, если учитель Инудзука вздумает продолжить избиение — однако тот уже вновь улыбался. — Да, крепко я виноват перед вами, конечно, — он смущённо почесал в затылке и громко, надсадно кашлянул, — надо было хоть записку вам оставить или Аши предупредить, что ли… — Ага, ага, — тут же выпрямившись, зачастил Джуничи, — а я о чём говорю, сенсей! Мы-то думали, Вы померли или ещё чего того… — Я тебе помру! — рыкнул Инудзука, мигом теряя своё благодушие. — Ну, не связался с вами, ну и что, не маленькие, не рассыпались бы вы тут без меня… а я занят был! Только с войны вернулся, Хокаге мне тут же приказ даёт: мол, немедля готовься, у тебя миссия ранга «А». — Ранга «А»? — радостно выдохнул Джун, и его глаза заблестели. — Значит, у нас тоже будет такая миссия? — беспокойно завозился на месте Джуничи. — Нет, — Инудзука решительно вздёрнул подбородок. — У меня своё задание, а у вас — отдельное. Там вроде бы ничего сложного-то не должно произойти: так, по мелочи, преступников переловить. Ну вы же знаете, эта шваль всегда после войны вылезает, хоть жопой её жри. Но за подробностями вам троим, конечно, к Хокаге, я только в общих чертах у него поспрашивал, ну да ладно… — Как долго Вы будете отсутствовать, Инудзука-сенсей? — спокойно поинтересовался Мамору. — Ну… недели две-три, это точно, — тот озабоченно тряхнул лохматой головой. — Понимаете, я вам детали сообщить не могу, но чапать мне далеко придётся, это факт. Сандалии развалятся, так что я тут за новыми сразу сходил. Джун обменялся с учителем пристальными взглядами, как будто бы они двое знали что-то, о чём не могли догадываться остальные. — Удачи Вам, — тихо сказал Джун. Вечером того же дня Джуничи, Джун и Мамору получили новое задание: зачистить территорию леса от расплодившихся мелких преступников: некоторые из них владели техниками ниндзя. Джуничи так и не успел сделать то, что он хотел: купить какую-нибудь сладость или игрушку для Миюки-чан и её братьев, а проникнуть в квартал Учиха ему не позволили. Тогда, уныло отправляясь домой, он понял, что совсем пропустил, как эти детишки выросли: теперь они в традициях родственников играли только с оружием и готовились стать шиноби. А он уже был шиноби, поклявшимся их защищать. Не только потому, что они были частью Конохи, той беспомощной пока несамостоятельной частью — потому, что он дорожил ими, как своими братьями и своей сестрой. Или даже больше.

***

В коноховских лесах, шесть лет назад. Трое молодых шиноби отчаянно улепётывали прочь, в глубокую чёрную мглу, по веткам старых толстых деревьев. Все они были измучены до последнего предела и передвигались медленно — чересчур медленно для нагонявших их противников. Глава отряда чертыхнулся, встряхивая головой, и пустил через плечо средних размеров огненный шар. Гонящиеся следом ниндзя мгновенно отреагировали: они сложили комбинированные печати, и общая мощная техника Суитона с шипением поглотила шар: только горячий пар печальным напоминанием повис в воздухе. — Чёрт возьми, это наказание какое-то! — яростно выкрикнул Мамору и снова послал в противников Катон. — Где эти сволочи, которых нам обещали? Мы так… не оторвёмся… Джуничи и Джун, задыхаясь, силились оставаться с капитаном на одной линии движения. Всё шло хорошо, по плану, что Мамору составил ещё до выхода из Конохи, едва получил от Хокаге подробную информацию о составе преступной группы и возможных используемых ею дзюцу. Но, стоило трём товарищам забрести в лес глубже, как Джун почувствовал мощную постороннюю чакру. Им удалось выяснить, что обладателями этой чакры являются несколько человек, которые значились в списке нукенинов Конохи, причём все эти нукенины немногим превосходили ребят по рангу и умениям. Мамору немедленно призвал своего кота и направил его в Коноху с просьбой о подкреплении. Кот вскоре вернулся и передал приказ Хокаге: до прибытия вспомогательного отряда в открытое столкновение не вступать, обойтись минимумом жертв. Мамору исполнительно следовал этим инструкциям — но нукенины вынуждали ребят вступить в бой, и это было им неплохо понятно. Преимущество — на стороне охотника. Они были добычей. Ни Мамору, ни Джуничи не заметили, как это произошло, да и сам Джун не понял, когда ему прошило ногу несколькими кунаями, и осознал, что не может больше двигаться, когда упал навзничь — на руки вовремя подхватившего Аоки. — Мамору, его нога! — закричал Джуничи. Нет, он видел множество ранений и похуже этого: ему приходилось видеть раздробленные черепа с вытекшими мозгами и вмятинами, трещинами на оголившихся костях, вылезающие внутренние органы он тоже видел, особенно часто — кишки. Однако эта нога, скромно кровящая, с аккуратно, технично перерезанными сухожилиями, сейчас внушала ему искренний ужас. Он даже не видел, в отличие от Мамору, что у Джуна изрезана не только нога: вся его спина была исполосована окровавленными разрывами, оставшимися после скользящих ударов метательными лезвиями. Почему же Джуничи боялся? Потому, что понял: Джуна он потянуть не сумеет. Он даже удерживать это тяжёлое, мокрое, противно хрипящее тело не мог: доведённые до предела мышцы отчаянно гудели. Джун кашлял и дёргался в его хватке, силясь встать, закатывал глаза, и выражение его бледного лица было чудовищно жалкое — как у старой собаки, которую измучили болезни и которая теперь должна умереть от руки хозяина, чтобы не угасать медленно и в агонии. Джун, наверное, пытался им двоим ободряюще улыбнуться — да только выходил у него жутковатый животный оскал. Да и разве можно было его винить в том, что ему не хотелось умирать — даже сейчас? Мамору остановился, оборачиваясь. В его широко раскрытых глазах боль мешалась с омерзением, а радужка постепенно снова краснела, и рядом со зрачком проявлялась новая чернильная томоэ, похожая на крошечную запятую. Слегка косящий правый глаз его неистово задёргался. — Пожалуйста, сделай это, Мамору, — твёрдо сказал Джун и прикрыл глаза. — Ты сам знаешь, что так надо. Мамору кивнул, и его окровавленные кулаки сжались. — Отойди, Джуничи, — сказал он. — Ты собираешься… — Отойди! Рык Мамору походил на рык взбешённого зверя. Джуничи всё понял, Джуничи не стал протестовать — и, аккуратно отпустив раненого товарища, отступил назад, поворачиваясь к врагам лицом. Он их всех ненавидел. Чудовищно ненавидел. Не хватило бы слов, чтобы описать максимально полно и точно, как он рад был бы всех их повесить на собственных кишках. Мамору перепрыгнул на скользкую от крови ветку. Джун сидел, привалившись спиной к стволу, и хрипло, устало дышал. Его глаза всё ещё были закрыты. — Сдерживай их, сколько сможешь, — хмуро скомандовал он Джуничи, и Джуничи, не оборачиваясь, кивнул. Не сумел бы он оглянуться и увидеть, как умирает друг. Он мог не смотреть, но не мог не слышать. С отвратительным хлюпающим звуком Мамору вонзил свой кинжал в плоть Джуна — перерезал ему горло с одного удара. Джун не кричал от боли и не дёргался, умирая: он всего один раз словно бы подпрыгнул, и из раны брызнула светлым фонтаном кровь. Джуничи стоял несокрушимо, удерживая гигантскую земляную стену между собой и соперниками, хотя у него тряслись и подгибались ноги, и не оборачивался. Он твердил себе, отключаясь от реальности: «Не смотри туда. Не надо. Сосредоточься и дерись, чтобы выжили хотя бы вы двое!» Мамору, склонившись над телом, извлекал из него все ценные дзюцу: так было обговорено, когда они втроём уходили на задание. Нет, даже сам Хокаге дал Мамору подробные инструкции и велел никому не рассказывать, что он убил товарища, если такое придётся сделать. Ниндзя Конохи порой жертвовали соратниками, но тех, кто занимался добиванием, они ненавидели и презирали. АНБУ, посланные на выручку, пришли слишком поздно. Мамору уже завершил извлечение и дрался с Джуничи вдвоём. Ниндзя-преследователи разрушали земляную стену, сыпали оружием и техниками, защищались и нападали. Огонь сталкивался с водой, землю распарывали молнии, ветер, усиленный многократно, обжигал округу и сносил деревья, обрывая листву пучками. АНБУ появились у ребят со спины и выступили на их стороне без единого успокаивающего приветственного жеста. Они были полны сил и куда лучше обучены: они могли сдвигать свои молнии и объединять их в один плотный шар, от их Дотона земля трескалась и стонала, их Катон испепелял врагов так, что даже оружие плавилось. В этот день Джуничи понял, что есть истинная сила. А ещё кое-что другое он понял по шарингану Мамору — но, как и всегда, решил дипломатично промолчать. Это их горе тоже было общим.

***

Коноха, шесть лет назад. Вновь всё успокоилось: по крайней мере, так казалось. Миюки-чан понемногу готовилась к выпуску из Академии, Хокаге планировал переносить границы деревни, расширяя её территорию, а сенсей Инудзука всё пропадал на миссии и не знал, что Джун погиб — Джун, которого он называл способным, — а бестолковый Джуничи-Дырявый-Чугунок снова уцелел. Ребята написали бы учителю о случившемся, да только знали: не стоит о таком сообщать, когда человек занят важным и ответственным делом, к тому же… как можно отправить письмо, не зная адреса? Джуничи не видел Мамору четыре дня — а потом тот снова появился на центральной площади, где они часто встречались, с новым жилетом в руках и какой-то крепкой коробкой. Джуничи неуверенно махнул ему, подзывая к себе: — Эй, слушай… давно не виделись. Ты… — Был занят, — отрезал Мамору. — Было много глупых предложений. — Что? — недопонял Джуничи. Мамору тяжело вздохнул и упал на скамейку, закатывая глаза. — Нас спас «Корень» АНБУ. Это были братья Джуна, и они знают, что там случилось. Джуничи вздрогнул, выпрямляясь. — Но они же никому не расскажут? — с тревогой спросил он. — Некому им рассказывать, — хмыкнул Мамору. — Взамен они просили помочь с похоронами… так что тебя там тоже ждут, ты был его сокомандником. Они сказали, что редко видели такое хладнокровие и такую скорость в принятии ответственного решения. Говорили, будто организуют мне встречу с Данзо, но я отказался. Я не желаю иметь дело с этим человеком. — Они всё видели и не помогли… даже своему брату? — Джуничи в ужасе выпучил глаза. — Они совсем отбитые, что ли?! — У «Корня» АНБУ нет привязанностей, — сурово сказал Мамору и сжал бледные губы. Его задетый шрамом правый глаз дёргался ещё быстрее и злее обычного. — Учитель Инудзука рассказывал нам об этом, помнишь? Джуничи слабо кивнул и медленно выдохнул. Он не знал, что ему нужно сказать, чтобы вытянуть Мамору из разверзающейся пасти ненависти и боли — он сам там прочно завяз, пронзённый невидимыми клыками, и рвался к жизни и свету только потому, что знал: он нужен другу, должен отплатить Конохе добром, должен защитить Миюки-чан и её братьев. — Когда они проведут похороны? — тихо спросил Джуничи. — Уже завтра, — Мамору медленно поднялся со скамейки, зачем-то отряхивая жилет. — Иди и поговори с ними, если хочешь. Я должен отправиться к старейшинам. Что-то в безэмоциональном голосе Мамору заставило Джуничи замереть на полушаге и медленно развернуться. Они стояли спиной друг к другу, и разделяло их не больше десятой доли метра. — Они знают? — тихо спросил Джуничи. — Догадываются, — коротко ответил Мамору. — Я не сказал правды, как и велел Хокаге-сама. — Я ни словечка не вымолвлю, — тут же поклялся Джуничи. Мамору быстро кивнул и затесался в толпу. Джуничи смотрел через плечо в том направлении, куда ушёл его товарищ, и про себя сожалел, что так и не дождался даже завалящей благодарности. Впрочем, ждать её сейчас было бессмысленно — и Джуничи это хорошо понимал.

***

Коноха, пять лет назад. Миюки-чан стала генином: Джуничи это до сих пор казалось удивительным. Девочка, которую он запомнил как нечто невразумительное, маленькое, неумелое и беззащитное, но уже по-учиховски гордое, шагала рядом с ним, явно чувствуя себя взрослее, чем она была на самом деле, и гордо осматривалась. Джуничи видел, что она выпячивает грудь колесом и торжественно кивает, встречаясь взглядами с младшими товарищами, которые, хоть и были пока учениками Академии и не могли выполнять никаких миссий, у резиденции Хокаге кружили, что стервятники над падалью. Майто Гай, который уверенно подтягивался на ветви самого высокого дерева в окрестностях Башни, как Джуничи видел, даже прекратил улыбаться, встретившись с Миюки взорами. Она явно радовалась, что идёт вместе с таким взрослым ниндзя, как Джуничи, пусть и выглядел он совсем не страшным. Впрочем, у Джуничи даже ненадолго не возникало сомнений, что девочка весело переметнётся от него к старшему брату, если и он здесь появится — но Мамору выполнял одиночную миссию за границами деревни, и поэтому к Хокаге был вызван только Джуничи, которому давно не давали никаких заданий. Застой в работе его не мог не огорчать: месяц был на исходе, нужно было как-то заплатить за квартиру и обеспечить себя продовольствием. Без денег Джуничи мог только шататься по деревенским окрестностям, тайком выбираться в лес и убивать и обдирать там кроликов: они были бесплатными, хотя вкус крольчатины Джуничи уже давно надоел. — Слушай, — Миюки забросила руки за голову, — а чего ты со мной вместе идёшь? — Вызвали, — Джуничи с удивлением взглянул на девочку, — я и пошёл к Хокаге, а тут ты, Миюки-чан… давно же мы не виделись, однако… — Да, я занята была, — жутко деловым тоном известила его девочка. — Ну, сам знаешь: мы экзамены сдавали, потом ещё нас по командам распределили, и я попала в один отряд вместе с Иошито Хьюгой и этим дурацким Ичиро Ямамото! — она надулась, тут же сердито сдвигая брови. — Иошито ещё можно терпеть: он тихий и первым не обзывается, — но Ичиро… это же сущая обезьяна! — она покачала головой и сердито выдохнула. — Зато учитель у нас лучше некуда. Знаешь ведь Кушину Узумаки, правда? Вот она наша сенсей. — Узу… маки? Конечно, Джуничи знал Кушину: она и Минато учились с ним примерно в одно и то же время в Академии. Джуничи был немало удивлён, когда узнал, что этим двоим уже дали собственные команды — отсутствие собственной тройки генинов его порой удручало, в особенности же неловко ему становилось, когда он понимал, что мог бы оказаться учителем Миюки-чан и оберегать её вечно со своей позиции наставника — но не сумел поймать за хвост собственный шанс. Теперь Миюки училась у Кровавой Хабанеро, а та точно никому не уступила бы своих генинов. — Ага, — Миюки радостно закивала. — Сначала мы ей не очень понравились, потому что этот дурацкий Ямамото начал дразнить меня, пока мы ждали Кушину-сенсея в аудитории, и она даже хотела от нас отказаться, но назначила нам испытание, и мы его вчера прошли. Теперь мы точно её генины и никуда от неё не денемся. Вот я и иду забирать фотографию: мне нужно её к удостоверению приложить. Ичиро, например, до сих пор снимок не отдали: говорят, его засветили или что-то вроде того. Всё у него не как у людей, — Миюки сокрушённо выдохнула. — Ну, а ты на задание идёшь? — Хоть бы, — Джуничи воодушевлённо подтянул выше пояс с подсумками, — честно сказать, с моими финансами мне приработок не помешает. Но… — Ты мог бы сразу сказать, что голоден, — пробурчала Миюки. — Или я всегда должна бегать за тобой и нии-саном и уговаривать вас поесть? Джуничи замер, радостно всматриваясь в спокойную девочку так, словно бы она была его единственной спасительницей, без которой он потонул бы в мраке и боли. — Ты серьёзно хотела меня накормить? — Да. — Но почему ты сразу не… — Ты же не просил! — Миюки сердито зафыркала. — Вот представь, ты как отнёсся бы, если бы к тебе с такими предложениями… Преданная любовь и благодарность, которую он сейчас испытывал, захлёстывали его с головой. Джуничи радостно схватил Миюки за руку и бешено принялся пожимать её ладонь и каждый палец по отдельности. — Как я бы отнёсся? Да я бы… я бы тебе памятник воздвиг! Миюки-чан, Миюки-чан, ты с собой не захватила, случаем… — Нет, конечно! — возмутилась та и отшатнулась, выдёргивая у Джуничи руку. — Я же не думала, что ты настолько голоден! В квартал тебя не пустят, конечно, но я могу прийти к тебе в гости, если ты не возражаешь. Всё равно я договаривалась потренироваться с Рин сегодня, так что время на тебя у меня есть. Джуничи радостно кивал и соглашался, намеренно не обращая внимания на показательную холодность и серьёзность девочки. Он готов был бы прождать её у себя дома целую вечность, но наконец-то заполнить ноющий от голода желудок — да только в тот день они не встретились вовсе не по вине Миюки. Джуничи сам не пришёл домой, потому что родные стены, так и оставшиеся голыми, хотя он переехал уже давно, могли его раздавить. В кабинете Хокаге Джуничи сказали, что сенсей Инудзука погиб, исполняя свою секретную миссию. Его останки были захоронены напарником там же, на месте операции, и в Коноху для оплакивания прислали только последнюю прижизненную фотографию сенсея. Бодрый, широкоскулый и улыбающийся, он махал навеки застывшей рукой и излучал непоколебимую уверенность — так странно было смотреть в его лицо, понимая, что оно уже мертво, что оно застыло, охладилось и теперь разлагается. Аши Инудзука и её старший брат с отцом и матерью тоже пришли к Хокаге в назначенный час и выслушали страшное известие с нерушимым спокойствием. Впрочем, выходя из примолкшего кабинета, Джуничи видел, что яркие татуировки на щеках Аши блестят, а ресницы её матери подрагивают. — Не опозорь память Уру, — сказали ему Инудзуки, расставаясь у выхода из башни. — Оставайся достойным своего учителя. Джуничи подумалось, что сам Уру наверняка сказал бы ему то же самое. Странно, но от потери учителя его душа почти не возмутилась. Эту притупившуюся боль было не сравнить с болью, которую он испытал при смерти Азуми и гибели Джуна. Казалось, будто бы его ранили ножом, что перед соприкосновением с кожей прошил многие слои одежды. Мамору, едва он вернулся с миссии, тоже был извещён о смерти сенсея и тоже особенно не расстроился. Шиноби часто погибали на заданиях — что в этом было особенного? В конце концов, именно в таком мире они жили. Именно эту тропу они сами выбрали. Джуничи считал себя достаточно выносливым для того, чтобы не сломаться от возможных потерь, которые наверняка поджидали его в будущем, но отчаянно восставал против самой мысли о том, что и милая Миюки-чан однажды заплачет, что и ей жизнь покажется пустой и бестолковой — а его не окажется рядом, чтобы помочь и утешить. Он старался следовать за нею неотступно, наблюдать издалека и помогать — так, чтобы она сама ничего не заметила и ни о чём не догадалась. Так, чтобы не поняли и другие. В конце концов, это было безумно грязно, аморально и отвратительно. Джуничи не хотелось бы это испытывать, и порой ему удавалось успешно забыть о своей проблеме — но Миюки-чан снова с ним заговаривала, он снова её видел — и его бег по кругу возобновлялся. «Держись подальше, — приказывал себе Джуничи. — Неважно, что ты думаешь об этом, ты должен помнить, о какой глупости ты мечтаешь». И он послушно увеличивал расстояние между собой и Миюки. Когда её команда попала в беду, он вместе с Мамору мчался девочке на выручку так быстро, как мог — но спас её всё равно брат, а ему пришлось ограничиться помощью в транспортировке, сменой цветов у постели и тайком подкинутым пакетом сладостей. «Не подходи, — твердил он себе. — Жди». Он заставлял себя не бросаться больше к ней, с тех пор как она отказала ему однажды. Утешало его лишь то, что, возможно, она не приняла его приглашение всерьёз: это лишний раз напоминало ему о том, как трудно ему будет заставить её посмотреть на себя как на мужчину. Её близость и вдохновляла, и пугала его: он чувствовал себя счастливейшим из людей рядом и одновременно с этим вспоминал все мерзкие, низкие сны, в которых она активно участвовала, и свои далеко не безобидные ночные фантазии на её счёт. Джуничи покорно терпел и молчал. Не так уж это было и трудно в последнее время: они с Миюки виделись теперь очень редко, ведь она стала куноичи, пусть и самого низкого ранга, и отчаянно тренировалась вместе с сенсеем и товарищами. Джуничи смотрел на неё со стороны, и его обжигало ужасное понимание: Миюки не сильна и никогда не станет в достаточной мере сильной, чтобы он мог за неё не беспокоиться. Проходило время. Миюки проиграла Кэтсуми из Кумогакуре и едва не погибла — Джуничи тогда безумно хотелось порвать Кэтсуми в клочья. Это был экзамен, это был бой двух равных куноичи за повышение — и всё же он не мог успокоиться, когда понимал, что жизнь Миюки повисла в тот миг на волоске. «Старайся, — вот что он говорил себе, приближаясь к убежищу Орочимару вскоре после того, как Миюки вернулась со своего первого задания. — Иди за силой, и они тебя заметят». Он пошёл за силой, чтобы они посмотрели на него, чтобы они его признали. И… конечно, не хотелось ему признаваться в этом, но сила манила и его самого. Став могучим и грозным, он показал бы себе в первую очередь, что он, Дырявый Чугунок, выживает не благодаря везению, но из-за собственного мастерства. Азуми, Джун, учитель Инудзука, понимающая Нара, родители Мамору, его дядя и тётя, почти все однокашники Джуничи, с которыми он прозябал в Функциональной группе «А» в приюте, полегли: кто на войне, кто на миссии, — а Дырявый Чугунок вцепился в жизнь и присосался к ней — не оторвёшь. Наверное, ему было бы легче сдохнуть, не знай он, что рядом есть Миюки — но Миюки существовала, он об этом знал, а потому умирать не торопился. На месте его удерживали время и внутренние преграды — но он не сумел бы простоять в стороне вечно. Он знал, что однажды, когда она будет достаточно взрослой, а он — достаточно могуч, он придёт к ней и расскажет всю правду, и добьётся от неё положительного ответа, и она останется при нём — навечно. Никогда не уйдёт, в отличие от всех прочих. Да, наверное, она-то его не покинет. Но и в этом он не мог быть уверенным.