Ледяная душа

Чакра Джуничи постепенно слабела. Едва пульсирующий слабый огонёк с трудом прощупывался, хотя в толпе, сквозь которую продиралась Миюки, не было ни одного человека с чакрой, кроме неё. Очевидно, Джуничи уже ушёл достаточно далеко. «Почему все его характеристики так отличаются от тех, которые были в досье Аяме-тайчо? — с непониманием спрашивала себя Миюки. От продолжительного использования шарингана у неё уже болели и глаза, и голова, а в груди начинало скапливаться противное теснящее чувство. — Аяме-тайчо многажды перепроверяла всю информацию, которую удалось собрать и о Джуничи, и об Анко, и об Орочимару, это не те насквозь фальшивые листочки, что хранятся в Центральном Архиве по всем ниндзя… Неужели только тот факт, что она не знала о наследии крови Джуничи, уже дал ему столь весомые преимущества?» Перед глазами у Миюки вновь проплыли, точно обрывки какого-то долгого сна, воспоминания о Джуничи. Мысленным взором она видела, как тот одним-единственным мощным дзюцу убивает погонщика, против которого были бессильны шаринган, Катон и фуин, как выпрыгивает из палатки быстрее вздоха, как сдавливает запястье до боли всего лишь двумя пальцами. Такие сила и реакция не были свойственны обычному человеку. «Сейчас его характеристики, кажется, соответствуют характеристикам самой госпожи Цунаде!» — в ужасе осознав это, Миюки сбилась с темпа и едва было не снесла с дороги навес, под которым приютилась торговка помидорами. Торговка хотела накричать на девочку, даже соскочила с ящика, что служил ей сиденьем и кассой, но замолчала и поспешно опустила воздетый кулак, едва увидела характерный рисунок из трёх томоэ шарингана. Миюки промчалась дальше, уверенно навёрстывая потерянные метры, а торговка попятилась и осела неуклюжим мешком. — Это… это что, — женщина осторожно подняла руку и потыкала в сторону убегающей Миюки, — я совсем чокнулась на этой жарище… или это были те глаза… ну… вы ж понимаете, про что я толкую? Хоть торговка не имела цели получить конкретный ответ, к ней всё же обратился сосед по базару, с чьего лотка вовсю расходились спелые фрукты. — Ага, — на иссушенном лице мужчины застыло похожее глупое выражение. — Точно, это те самые… — Что скажет Кенджи-доно, — торговка схватилась за голову. — Снова будут эти ужасные беспорядки! — Успокойся, — рассудительно произнёс её товарищ и, схватив с лотка яблоко, жадно откусил едва ли не половину. — Ты ж видишь, как бежит. Поймают где-нибудь у северных ворот, до нас не дойдёт. Факт тебе говорю! Миюки, действительно, имела слишком много шансов попасться, но она даже не думала сейчас ни о полиции, ни о феодале, ни об Аяме-тайчо, которая отчаянно призывала и её, и Какаши действовать как можно тише. Её ослепляло одно-единственное желание, схожее с неукротимой жаждой — нагнать Джуничи и победить его, чтобы убрать из его вечно извиняющихся глупых глаз это мерзкое жалостливое выражение, чтобы он больше никогда не смел называть её «Миюки-чан», будто ребёнка, чтобы взял назад свои бестолковые, как и он сам, любовные клятвы — это сделало бы его убийство для Миюки более лёгким. Самой себе она сейчас напоминала сорвавшуюся с цепи агрессивную собаку, мимо чьей будки недавно прошёл кот. Она не видела, куда именно бежит, кого толкает и какой жуткий шлейф из разрушений тянет за собой. В висках у неё стучала единственная мысль: «Найти… найти его! Где он?!» Стена, на которую она неслась — вековая стена, разделявшая два функциональных квартала, была слишком высока — и Миюки чувствовала, что не может тратить время и энергию на прыжки. Чакра Джуничи едва-едва пульсировала прямо по курсу — а Миюки уже видела там городскую границу, мощные высокие ворота. Она сложила печати на бегу, и бушующее пламя выплеснулось на камни. Трое человек, радостно попивавшие холодные напитки, поперхнулись и попятились, когда на их глазах старинная кладка, которая выдерживала не одну осаду в былые времена, так просто и легко разрушилась. Миюки проскочила в обугленную дыру, края которой ещё осыпались кирпичным крошевом, опрокинула тележку, полную кур, и птицы с встревоженным квохтаньем засновали по шумной, людной торговой площади. — Эй! — возмутился торговец, от которого сбежали куры. Дыра в сотне метров позади него его нисколько не волновала: судьба птиц, предназначенных на продажу, сейчас занимала его даже больше собственной жизни. — Смотри, куда ты бежишь! Мои куры… Миюки, остановившись, яростно осматривалась. Кругом неё словно бы плавали бессмысленные лица: испуганные, злые, расслабленные, заинтересованные — и всё больше и больше народа скапливалось кругом неё, нагоняя удушливый жар и скрадывая чакру Джуничи. Он был где-то совсем близко, и ей казалось, что она даже чувствует его запах, повисший в дурманящем воздухе. Она вытягивала шею и вставала на носки — но она нигде его не видела. Шляпы-пагоды и солнечные зонтики с дырочками кружили возле неё, и Джуничи неудержимо растворялся среди гражданских. — Это… ниндзя! — испуганно прошептал какой-то мальчик и бросился к матери на руки. Та подхватила малыша и тут же заозиралась, выискивая полицейского; несколько людей повторило её лихорадочное движение. Торговец, от которого разбежались все его куры, яростно стиснул кулаки. Единственная птица, изловленная им и стиснутая под мышкой, протестующе заквохтала и попыталась вырваться. Маленький человечек решительно направился к Миюки, словно бы он считал себя бессмертным или, по крайней мере, способным выжить после нападения настоящего шиноби. — Эй, я к тебе обращаюсь, госпожа! — нагло выкрикнул он. — Все мои куры разбежались! Я вёз их на ярмарку, и это были лучшие куры, которых я имел, чтоб ты знала, девочка… Слушай, мне наплевать, ниндзя ты или кто ещё, но если ты немедленно не переловишь их своими штуками или не возместишь ущерб, полиции я о тебе расскажу! — Мужик, ты кретин, — выдохнуло сразу несколько голосов. Миюки вытянула шею ещё дальше и сделала несколько крупных шагов вперёд. Она дрожала, и у неё сбилось дыхание, а противный красный туман перед глазами никак не желал расступиться. Ей казалось, что она видит мир искажённым, неправильным, будто бы через выпуклое замутнённое стёклышко. Шум толпы сбивал её с толку и мешал сосредоточиться: едва нащупав чакру Джуничи, она тут же теряла всякие его следы. Особенно докучал не отстающий от неё маленький лысый человечек с курицей под мышкой, который неотступно таскался за Миюки по пятам и зудел, как комар в ночи: — Так ты слышала? Мои куры из-за тебя разбежались! Наша стена из-за тебя… да она рухнет вот-вот, разуй глаза, чёртова ты ниндзя! — едва не выронив курицу, торговец сделал злобный жест короткой рукой. — Что, так хочешь загреметь на эшафот? Кенджи-доно любит рубить головы таким, как ты… «Любит рубить головы… — эхом откатились эти слова в воспалённом сознании Миюки. Задумчиво и несколько печально она повторила про себя: — Любит рубить головы таким, как ты…» Зеваки заахали, заохали и заругались от ужаса и удивления, когда Миюки повернулась — быстрее, чем они успели моргнуть! — и схватила надоедливого торговца за горло. Сузив ярко пылающие шаринганом глаза, она прошипела: — Таким, как мы?.. Такие, как мы, защищают таких, как вы, чтобы вы жили спокойно… — Не вижу я твоей защиты, — побледневший торговец всё ещё упрямился, хотя даже его курица испуганно сунула голову под крылышко. — Ты посмотри: стену расплавила, моих кур растеряла… Злобно горящие шаринганы сузились, и рука, сдавливающая отложные воротники торговца, стала белой от напряжения. — Она же его сейчас убьёт! — ахнула какая-то женщина в толпе. — Ками-сама, Ками-сама, да где же полицейские? Сделайте что-нибудь! Но её призыв остался безответным: торговец так и болтался у Миюки в руках, хрипя и подёргиваясь всем телом, как рыба, что угодила на крючок. Его лицо постепенно начало синеть, и губы стали шевелиться совсем слабо, устало, с какой-то странной неохотой. — Заткнись, — по слогам произнесла Миюки, и даже в этот жаркий день многим, столпившимся кругом неё, показалось, что неожиданно стало очень холодно. — Вздумаете мне мешать — убью всех. «Он точно где-то рядом… я его чувствую, чувствую так близко, словно он стоит в паре метров от меня… почему же тогда, почему, почему я его не могу увидеть? Он наложил хенге? Но я пользуюсь шаринганом, никакие иллюзии ему не страшны!» Миюки рассеянно расслабила пальцы, и торговец шумно хлопнулся к её ногам, как выкопанный из-под земли червяк. Его единственная курица отнеслась к участи хозяина с присущим птицам наплевательством: едва удерживавшие её руки разжались, как курица бодро вынырнула на свободу и вскоре затерялась где-то на площади, как и десяток её товарок по несчастью. Торговец дёргался на камнях, пуча безумные глаза и хватая ртом раскалённый воздух: хотя он мог сейчас дышать, ему всё было мало кислорода, и он заглатывал больше, так много, как только мог, чтобы прогнать с глаз долой мушек и пляшущие размытые пятна разных цветов. К нему тут же бросилось несколько женщин с кувшинами и фляжками, торговца усадили, расстегнули ему рубашку и стали обильно поливать лицо, макушку, плечи и грудь. — Она его чуть не убила! — выкрикнул самый отважный из зевак, могучий кузнец. — Тебе тут не место, ниндзя! — Нас тут много, мы тебя живо на куски разорвём! Толпа воспламенилась сразу же, как стог сена, на который бросили спичку. Мужчины ловко освободили руки из рукавов рубашек, халатов и маек, женщины вооружились своими ногтями и обувью на толстых тяжёлых подошвах, и народ хлынул на Миюки, стискивая её в удушающем кольце. «Как я их всех ненавижу! — яростно подумала та, отталкиваясь от пылающей земли. — Как я рада была бы всех их здесь зажарить… за то, что они смеют смотреть на меня свысока… за то, что они мешают мне! Да как они смеют становиться у меня на пути сейчас? Если я потеряю Джуничи, если он уйдёт, я уничтожу этот город, и пусть Аяме-тайчо снимает с меня голову, мне всё равно! Эти люди заслуживают ненависти… они гонят нас, шиноби, прочь, хотя мы не сделали им ничего плохого… привечают у себя всяких бессовестных нукенинов…» Едва-едва тлеющий огонёк чакры Джуничи был для неё путеводной звездой. Ей не нужны были зрение и слух, чтобы найти его: она шла вслед за его слабо, но отчаянно пульсирующей энергией, будто натасканная собака, и не было ничего такого, что сумело бы её отвлечь.

***

Джуничи снова ускорился, задыхаясь и делая отчаянный рывок вперёд. Он не видел ничего, кроме шумной толпы, кроме ярких костюмов, не слышал ничего, кроме раздражающего жужжания посторонних голосов и оглушительного квохтанья кур, которые почему-то так и путались у него под ногами, будто собирались задержать. Чакра Миюки чувствовалась им хорошо, хотя он и не был сенсором, и его пробирало до костей её тёмное, страстное желание крови. «Миюки-чан! — взвыл он про себя, ускоряясь снова. — Миюки-чан, прошу тебя, остановись!» Стрелой вылетев из толпы, Джуничи быстро, технично осмотрел открывающиеся ему пути к спасению. Впереди него темнел узкий проулок, весь увешанный бельевыми верёвками и образованный близко сходящимися стенами крохотных пряничных домиков. Справа от него темнела широкая улица, которая вела к купеческому кварталу: туда не пропускали людей без карточки с разрешением либо тех, кого не знали в лицо. Слева от него разворачивался тупик: только отчаянный безумец стал бы перепрыгивать через гигантскую толстую стену, которая отделяла место обитания феодала от прочего города. Джуничи подумал всего с мгновение — и решительно выбрал первый вариант. Он метнулся в узкий проулок, извиваясь, как змея, которая спасается от хищника бегством. Длинные простыни тут же облепили его лицо: он как будто продирался сквозь толстые пелены могильного савана, и ему даже казалось, что руки мертвецов, которых он знал, протягиваются за ним и цепляются за плечи. Джуничи никогда не боялся смерти: странно было бы ожидать иного от шиноби, — но и умереть он не рвался. Особенно сейчас — когда видел, что происходит с Миюки-чан, и понимал, каким опасностям она себя подвергает. Он следил за её жизнью, когда покинул деревню, и именно он сделал так, чтобы она не столкнулась с опасной группой нукенинов, которую его послали обезвредить. Орочимару рассказывал ему о происходящем в Конохе и не удивлялся, когда временами Джуничи исчезал с базы: саннин знал, что он вернётся, и Джуничи и вправду возвращался: отягощённый новыми убийствами, но счастливый оттого, что Миюки-чан не попала в беду. Он с радостной улыбкой пошёл бы драться даже с Каге, если бы Миюки должна была сделать это, но драться с ней самой он готов не был. Потому он и спасался, как презренный трус. Впрочем, сейчас сам Джуничи не сумел бы назвать себя как-то иначе. — Осторожно! — кричали домохозяйки, с ужасом пытаясь спасти своё развешанное бельё, которое Джуничи неосторожно сдирал с верёвок. — Выродок жопоглазый! — ругалась какая-то агрессивного вида растрёпанная женщина, у которой Джуничи оборвал верёвку вместе со снежно белыми рубашками и постельными принадлежностями. — Да я тебе… да чтоб ты сдох! «Не сейчас, — твердил себе Джуничи, — не могу я сдохнуть, простите, тётушка… должен я ещё жить, и буду, и выживу». Чакра Миюки приближалась. Он искренне не мог понять, почему она до сих пор не отстала от него, не слезла с хвоста: Джуничи тщательно изучал и её КРН перед уходом из деревни, и следил за нею на тренировках, пока она не видела и не могла его прогнать. Миюки была слаба телом — всегда. Он знал, что именно поэтому она проиграла Кэтсуми, поэтому позволила Котоне умереть, поэтому недалеко убежала от Мечников Тумана и совершила массу других ошибок. Джуничи надеялся измотать её, заставить отцепиться, но Миюки упорно преследовала его. «Ведь у тебя повреждено горло, — шептал он про себя, с тревогой оглядываясь за плечо, — я работал с Мамору и знаю, как выматывает шаринган. Ты устала и наверняка задыхаешься, но продолжаешь за мной бежать? Миюки-чан, прошу тебя, не мучай себя! Даже если ты меня догонишь и заставишь сражаться, как ты сумеешь у меня выиграть? Ты ничего не знаешь о том, что может моё кеккёй-генкай и чему я научился, а я видел шаринган в бою десятки раз… Миюки-чан, я уже сделал тебе больно однажды и не хочу делать это снова». Он не владел телепатией: Миюки-чан продолжала приближаться. Граница города была совсем близко. Запруженные людьми шумные, радостные, светлые и яркие улицы, полные ликующих горожан, сменились широкими пустырями, редкими домами, унылыми, запущенными садами. На окраинах Юме-но-Ичи не было смысла возводить что-то стоящее: кто знал, как скоро грянет новая война ниндзя и эти домишки со своими жителями, садиками, огородиками и пустырями вспыхнут, как хворост в центре жадного костра? Джуничи чувствовал: если он побежит дальше, то устанет ещё больше, а Миюки его всё равно нагонит и вынудит вступить в бой. «Прости, Миюки-чан, — мрачно подумал он, разворачиваясь. — Не хотел я это делать». Она вылетела на молчащий пустырь парой секунд позже него. Её глаза потрясённо расширились, и она замерла с широко раскинутыми руками, между пальцами которых были зажаты кунаи и сюрикены. Джуничи стоял напротив неё, всего-то в нескольких метрах, и сверлил её мрачным нечитаемым взглядом. За спиной у него виднелись смутные, расплывчатые очертания древних домов, которые были серьёзно покалечены последними войнами, и сухое, чёрное, давно не плодоносящее старое яблоневое дерево. Серая земля между ними были испещрена трещинами и глубокими воронками; то тут, то там под наслоениями пыли просматривались угловатые очертания военного мусора, оставшегося от прошлых сражений. Миюки казалась страшной. Её волосы растрепались и колючим ёжиком встали кругом головы, от лица отхлынула вся кровь: казалось, это из-за того, что она прилила к глазам, радужка окрасилась алым. Миюки скалилась, будто озверевшая львица, которая прежде была ручной, и Джуничи даже с разделявшего их расстояния видел, как сильно дрожат её руки. Грудь Миюки часто вздымалась, на её висках и лбу виднелись капельки пота, но она не казалась ему вымотанной: напротив, он чувствовал в ней куда больше энергии, нежели в себе самом. Бледные, искусанные губы чуть шевельнулись, сложились в безумную ухмылку. — Нашла, — прохрипела Миюки и выставила перед собой кинжал. — Сразись со мной, Джуничи! Тебе некуда бежать. Джуничи молчал, тяжело, с грустью на неё глядя. В этом бешеном человеке с яростно сверкающими глазами и кровожадным хриплым голосом не было Миюки-чан. «Куда же она делась?» — этот вопрос был единственным, что его мучил. Рука Миюки дрогнула, и кинжал чуть-чуть опустился. — Почему ты не нападаешь? — просипела она. В глухом голосе неожиданно прозвучало изумление. Джуничи устало вздохнул. — Я же сказал, что я это не буду делать первым, Миюки-чан. Ты хочешь меня убить — тебе и шогги в руки. Она напряглась, и её алые глаза яростно распахнулись. — Да, я тебя убью! Если ты не докажешь, что ты не потрошил тех детей, ты будешь виноват передо мной… перед всей деревней за гибель невинных, и мне придётся перерезать тебе глотку… чтобы я могла очистить твоё имя! — она сорвалась на хриплый визг. — Чтобы у тебя хотя бы после смерти было доброе имя, бака! Бака! — она выкрикивала это слово, как обиженный ребёнок. Джуничи стоял на прежнем месте, не двигаясь и всё продолжая пристально смотреть на неё: он был уверен, что сейчас она не посмеет его ударить. Она не бросится на него, пока он ей не ответит. — Миюки-чан, я не лгал тебе, когда уходил, — сказал он спокойно и тихо. — Я помогал Орочимару-саме в его экспериментах. Это мне не нравилось, но я делал всё, что мне приказывали. Я участвовал в куда больших мерзостях, чем ты знаешь, чем знают даже твои начальники. Если ты ждёшь от меня оправдания, ты его не получишь. Мне нечего сказать в свою защиту. Я признаю свою вину, Миюки-чан, — Джуничи медленно поднял вверх руку. — Раз тебя останавливало только это… теперь препятствий нет. Нападай. Голый пустырь охватило, сдавило в объятиях обезумевшего пламени.

***

«Теперь препятствий нет, — с ноткой усталой обречённости в голосе отчеканил воображаемый Джуничи. Он говорил в её голове так громко, будто бы пользовался гигантским рупором, и каждый звук, что он произносил, больно резал её по сердцу. — Нападай». «Ну и нападу! — бешено думала Миюки. — Нападу! Я ведь убью тебя, идиот!» Стена ревущего огня накатила на Джуничи, словно яростные морские волны — в разгар сокрушительного шторма. От жара, который неожиданно родился на пустыре, земля злобно и жалобно застонала, раскалываясь, воздух, пропечённый беспощадным солнцем, стал настолько горячим, что его не получалось даже вдохнуть. У Миюки словно бы горели слизистые, и она с трудом могла держать открытыми глазами. По её щекам непроизвольно стекали слёзы. «Убила?» Она отлично знала, что не смогла это сделать. Она чувствовала чакру Джуничи и видела его нескладную, ссутуленную фигуру чуть впереди себя. Очертания Джуничи размывались, будто бы рисунок, выполненный на асфальте мелками. Он стоял, низко опустив голову и вытянув перед собой руки, с кончиков его пальцев что-то медленно, лениво стекало. «Как это так? — Миюки моргнула, стараясь приглядеться внимательнее. В загустевшем воздухе ещё танцевали мелкие оранжевые искорки и чувствовался недавно прокатившийся смертоносный жар, и это ещё больше сбивало с толку. — Почему он не погиб? Что он сделал? Это был не Суитон… и вообще не стихийная техника: я почувствовала бы, заметила бы, как он складывает печати, но ведь он ничего не делал!» Джуничи опустил руку и сделал шаг назад. «Не убежишь!» Миюки отчаянно устремилась вперёд. Ей казалось, что она продирается сквозь жерло вулкана, что она пытается достичь обжигающей магмы: чем больше шагов она делала, тем жарче и душнее становилось вокруг. Она не была уверена, что вообще сможет продержаться здесь хотя бы несколько мгновений — и тем удивительнее было, что Джуничи, которого она стремилась победить, до сих пор не упал и даже не попытался вырваться. Она плохо его видела, но была уверена, что бежит правильно. Глаза её невыносимо жгло, и она уже не могла точно сказать, шаринган заставляет её так мучиться или жар, установившийся на пустыре. Миюки яростно зашипела, складывая печати на бегу. «Если ты считаешь, что ты можешь уйти, отказавшись от ответственности… со своими тупыми обещаниями и извинениями, которые никому не нужны…» Оранжевые хлопья, кружившиеся рядом с ней, зашипели, как раскалённый металл, который окунают в ледяную воду, и осели наземь. Миюки чувствовала, как блаженная прохлада обволакивает её пальцы — она была готова нанести удар. Тёмная фигура не пыталась никуда от неё сбежать — спокойно стояла на месте и ждала. — Получай! Человек опять выставил перед собой руки, и над ним, над его головой раскинулся, заковывая его в прочнейшую броню, высокий, крепкий шаровой щит. Миюки врезалась в холодную твёрдую поверхность носом, даже не успев затормозить, и кости в её запястьях предательски заныли. Она тут же отскочила назад, с трудом переводя дыхание. «Вот что он сделал, когда я попыталась атаковать огнём, значит, — подумала Миюки и напряжённо укусила себя за губу. — Конечно, ведь он умеет управлять своими клетками и создавать из них… как он там сказал? Всё, что пожелает?» Купол, под которым находился Джуничи, холодно переливался всеми оттенками маловыразительного стально-серого цвета. Миюки судорожно втянула носом воздух: он казался обжигающим, и она рада была бы не дышать вовсе, чтобы не бередить старые язвы, оставшиеся от неблагоразумного использования Катона, да только ей необходим был кислород. Впрочем, казалось, что на этой прокалённой площади остались только жар да вязкое, липкое чувство страха. «Это плохо, — яростно сплюнула Миюки. — Видимо, он создаёт свою защиту с учётом разрушительного воздействия техник, которые я использую. Катоном мне этот купол не пробить, и взрывные печати тоже не подействуют… Но… у меня есть техники фуина, а он не двигается. Да, Джуничи, ты всё равно будешь вынужден признать, что я не ребёнок! Я куноичи, так дерись со мной всерьёз и не бегай, не то проиграешь!» Миюки тут же скинула с плеча лямку рюкзака. Никто, даже Аяме-тайчо, отправлявшая её вдогонку за Какаши (тот уже стоял за воротами корпуса АНБУ, когда Миюки получила приказ о выступлении), не знал, что именно она взяла с собой. Ни одна миссия девочки не обходилась без запечатывающих свитков. Она понимала, что со своими рефлексами и своей скоростью проигрывает многим ниндзя того же уровня, хотя и кажется уже недостижимой богиней для низкоранговых начинающих шиноби. Жестокие дрессировки в АНБУ помогли ей увеличить скорость и выносливость своего тела, однако она по-прежнему, по старинке, предпочитала полагаться на дальнобойное ниндзюцу и фирменные техники фуина, выученные от Кушины-сенсея. Миюки наугад вытащила из рюкзака свиток. Купол, под которым находился Джуничи, стоял нерушимо, и она чувствовала слабое тление чакры внутри. Странно, но ей почему-то казалось, что уровень его сил заметно упал, как будто бы собственные техники его истощали. «Может быть, поэтому он не двигается? Потому, что устал и не может драться со мной в ближнем бою? — Миюки развернула свиток и, быстро укусив палец до крови, поставила алую каплю в центр большой печати. — Я не должна давать ему время: если он оклемается, то, думаю, снова сможет отключить меня и убежать. Мне нужно запечатать его, пока он там, внутри, или…» Разворачивая свиток дальше, Миюки бежала к сияющему куполу сквозь пылевые занавесы, сквозь обжигающий жар и изматывающую усталость. Кровавые капли друг за другом ложились на белую бумагу, завершая, замыкая причудливый узор. Земля грохнула, точно под ней что-то неожиданно взорвалось, и купол как будто подпрыгнул. Солнечный свет, едва проникавший на пустырь сквозь плотное облако из застывшей пыли, немедленно преломился в многочисленных острых гранях и заиграл множеством разных цветов. Из макушки купола, из его боков и из-под расползающихся в стороны пластов почвы выскакивали один за другим гигантские штыри, похожие на копья элитных воинов-гражданских, только эти штыри были куда больше, толще и грознее на вид. Миюки отступила назад и с трудом успела уклониться; просвистевший мимо штырь сорвал рюкзак с её плеча, распоров лямку. Свитки, набор сюрикенов и походная аптечка вывалились из раскрывшихся отделений, и Миюки даже не успела за ними наклониться. Штыри свистели кругом неё так быстро, что и шаринган едва помогал ей уворачиваться. Ей казалось, что она танцует смертельно опасный танец на туго натянутой верёвке без страховки — хватит одного лишнего или неправильного движения, чтобы утерять равновесие и обрушиться оземь — решительно разбиться. Миюки прильнула к земле, перекатилась по ней и тут же села на корточки. «Ублюдок… — прорычала про себя Миюки. Ненависть вспыхнула в ней и разгорелась, захватывая контроль над разумом и телом. Миюки не было теперь важно, куда она бежит и что делает. Конечности её сгибались и разгибались сами по себе, корпус проворно поворачивался, и ей не надо было думать, просчитывая каждое совершаемое движение. — Я… теперь я тебя точно убью!» «Убью. Убью», — твердили кровожадные мысли, десятками предательских молоточков гулко отсчитывая ритм в опустевшей голове. Штырь, выскочивший из-под земли, едва было не сдёрнул с неё разорванную сзади куртку, но Миюки вовремя сумела уклониться, снова проехавшись коленями по земле. У неё уже были разбиты в кровь локти, и свиток, который она отчаянно сжимала в онемевшей от напряжения левой руке, был расцвечен алыми пятнами куда обильнее, нежели это полагалось для активации техники. Миюки потеряла над собой контроль: всё снова заволокло густым кровавым туманом. Она, кажется, кричала или использовала Катон без меры, потому что у неё снова засаднило, предательски засвербило в горле, и ей стало ещё труднее дышать. Она что-то делала со всеми штырями, которые норовили окружить её и обездвижить: стоило ей коснуться грубых, шершавых боков, как те распадались комочками земли, забивались в паутину трещин, которая растянулась далеко вперёд по почве. Миюки уклонялась и нападала, не переставая, и на пустыре, наверное, уже не осталось такого места, где она не прошлась бы яростно пылающим Катоном, которое она не полила бы бешено рокочущими водами, призванными из свитка либо собственными силами. Старый кустарник, едва цеплявшийся за жизнь на краю пустыря, был беспощадно смят и отброшен в сторону; его голые редкие ветви мешались с тощими хилыми корнями. «Печать!» Купол снова дрогнул — он рассыпался на десятки и сотни кусочков, сверкающих, как битое стекло, не успела Миюки даже ощутить его пальцами. Она машинально закрылась руками, но фрагменты её не оцарапали: они были мягкими, как пуховое перо птицы, и скорее щекотали кожу, нежели наносили ей повреждения. Джуничи выскочил из-под своего погибшего прикрытия быстрее, чем она успела сконцентрировать на нём взгляд, и из его рукава поползла густая, тягучая чёрная масса. «Ловушка!» — вовремя сообразила Миюки и попятилась. Между ней и Джуничи пролегло гигантское топкое болото, не успела она даже заметить, как это произошло. «Шиноби Ивагакуре часто такое использовали… — промелькнула в разгорячённой голове яростная мысль. — Не остановишь ты меня этим!» Одну руку она отвела назад, другой завершая печать, и с новым приступом бешенства высвободила остатки чакры. В землю ударила, подбрасывая её, как игрушку, мощная струя пламени. Толчка хватило, чтобы она взмыла высоко в прокалённый воздух, описала дугу, захлёбываясь жаром и ненавистью, и приземлилась у самой границы тягучего болота — напротив остолбеневшего от неожиданности Джуничи, лицом к лицу с ним. Миюки вскинула голову, шаринган снова разгорелся в её глазах. Капилляры выступили отчётливо, казалось, что они уже лопаются, насколько невыносимой была боль — но сейчас Миюки это лишь придавало сил и энергии. Она позволила бы себе упасть и завыть в голос, когда всё закончится — но не теперь. И не в последнюю очередь из-за мучительного свербящего чувства в горле, из-за пульсации крови в глазах ей хотелось прервать это сражение как можно скорее и выйти победительницей. — Не уйдёшь! Джуничи выхватил кунай ещё раньше, чем она налетела на него, яростно сверкая глазами, всем весом налегая на рукоятку. Металл тёрся о металл, скрежетал, будто давно не смазываемые петли гигантских старых ворот, и от режущих кромок отлетали искры. Свободная рука Джуничи скромно засветилась, и Миюки тут же усилила натиск. — Ну уж нет, — прошипела она, — я поняла, в чём твоя слабость! Ты не можешь создать то, что ты не понимаешь, верно? Глаза Джуничи слегка расширились, и он чуть слышно зашипел, перехватывая рукоятку куная уже всеми пальцами. — Да-а, — Миюки сверлила его взором, пыталась подловить, когда он посмотрит ей в глаза и проиграет, попадётся в иллюзию. — Тебе нужно время: ты сам об этом сказал, когда рассказывал мне об Анко, верно? Если я не дам тебе сосредоточиться, своё кеккёй-генкай ты применить не сможешь… и я тебе роздыху точно не дам! — Миюки… чан… я всё равно… Скрещенные пальцы почти дотянулись до земли. Джуничи тянулся к пересечённой трещинами, как сеткой, сухой почве и удерживал кунай Миюки совсем близко к своему лицу, белому, застывшему от напряжения. Миюки поздно раскрыла его намерения: подушечки загрубевших пальцев своими кончиками едва коснулись крохотного камушка — и между ними двумя грянул мощный взрыв. Миюки выпустила кунай из руки и отлетела в сторону. Она отчаянно цеплялась за голую почву, раздирая в кровь пальцы так, что от мяса отходили лохмотья кожи, шипела и силилась подобраться к сопернику ближе снова, выпрямиться, завершить, наконец, сражение — но между ней и Джуничи неумолимо росла, вытягиваясь и расширяясь, непреодолимая гигантская стена. Его чакра вновь ослабела. Миюки с трудом поднялась: её пошатывало, будто бы она сильно ударилась головой о какой-то твёрдый предмет и едва пришла в себя, и горло её раздирало изнутри. Джуничи был надёжно отделён от неё воздвигнутой преградой, и он вовсе не собирался задерживаться тут, провоцировать её на новый бой. Она чувствовала, что он уходит от неё, спасается бегством — и это разжигало в ней новую пульсирующую волну ярости. «Я не ребёнок, — она злобно закусила губу, складывая печати, — и я не позволю смотреть на себя свысока. Мне не нужна защита предателя». Мрачно складывая печати, Миюки шагала прямо к земляной стене и собирала все остатки чакры в районе груди. То, что она собиралась сделать, в ней самой вызывало ужас, и когда-то она поклялась себе никогда не применять эту технику, если только ситуация не будет критической. То же самое ей сказала и бабушка, заметив, что Миюки наконец-то освоила дзюцу. «Перенапряжёшься — умрёшь», — сурово сказала ей Ай. Стена отбрасывала глубокую чёрную тень. Длинные тёмные пальцы скребли землю, погружая Миюки в долгожданный прохладный плащ. Чакра Джуничи уже почти ею не чувствовалась. «Пусть случится то, что случится — мне не важно, в конце концов. Я сама себе сказала, когда они с Мамору бежали из деревни: в жизни ничто не имеет особенного значения, так что и сожалеть мне не о чем, и бояться мне тоже не стоит. Я просто знаю, что должна очистить его честь убийством, и я сделаю это. Мне не будет ни страшно, ни больно. Ему тоже. Пора с этим заканчивать… и кто ещё сумеет это сделать, если не я?» Миюки глубоко вздохнула, набираясь решимости. Последние крошки страха, пугливо ворочающегося внутри, растаяли, распались — и площадь снова затопило жаром. Стена покачнулась и с гулким грохотом, точно обрушившаяся башня, грянулась оземь. Мельчайшие кусочки почвы затвердевали, иссушались и рассыпались на мелкие песчинки прежде, чем успевали коснуться почвы; у Миюки загорелась прядь волос, и она срезала эту прядь быстрым взмахом куная. Вывернутый из земли, изломанный кустарник обратился в прах, а разрушительная огненная волна продолжила катиться. Джуничи направлялся к воротам, когда Миюки разбила стену — и он замер, оборачиваясь, когда почувствовал мощный всплеск чакры позади. Она не могла бежать, только шагать к нему крупными дрожащими шагами — и она видела, как он вдруг пошатнулся и вскинул руки засветившимися ладонями кверху. Огонь приближался. Джуничи не сдвигался с места, словно бы он надеялся удержать технику Миюки своей. Огонь врезался в него. Миюки ахнула от изумления, широко раскрывая рот; она едва было не упала, сделав широкий шаг вперёд и запнувшись об останки земляной стены. Джуничи был охвачен пламенем со всех сторон, спелёнут им, как новорожденный, но он не горел, и огонь обтекал его, разделяясь на два потока от вытянутых ладоней. По лицу Джуничи катился пот, и он напряжённо кусал искривлённые губы, а руки его заметно дрожали крупной дрожью. Миюки осела на колени и прижала к груди свой расцвеченный кровью свиток. Огонь продолжал бушевать. У Джуничи задрожали ноги. Пустырь зарокотал, как будто бы над ним неожиданно разразилась жестокая гроза. Бешеное пламя приблизилось к Джуничи вплотную, сдавливая и прессуя его, яростно облизало волосы, и те загорелись, раздавило в цепких пылающих пальцах полы его одежды. Он всё ещё держал руку вытянутой прямо перед собой, и обе его ладони светились. Жемчужное сияние пробивалось сквозь пляшущую оранжевую стену, но оно затухало, как будто укорачивалось, становилось всё бледнее и слабее. Вытянувшись на коленях, Миюки ждала. Стена пламени сомкнулась, и Джуничи совсем исчез у неё из виду. Жемчужный свет раздирал огненные потоки, упрямо стремился наружу, но тут же задыхался, задавленный и беспощадно спрессованный. Последние жалкие лучики тянулись к Миюки, словно живые пальцы горящего там, в ловушке, человека — но, так и не достигнув её, рассыпались на мелкие светлые жемчужинки. Они помигали совсем недолго — с секунду, — а потом тоже погибли. Всё закончилось.