Ледяная душа

Жар затухал, но его следы ещё отчётливо чувствовались в туманном воздухе. Мелкие песчинки и алые искорки, смешиваясь друг с другом, падали на землю — на красную, расколовшуюся от сухости землю. Пустырь, где Миюки сразилась с Джуничи насмерть, молчал — и молчала победительница, едва живая, вся в крови, коленопреклонённая, с пустыми глазами. Напротив неё затихало, прекращая свой громогласный рёв, буйствующее пламя. Воздух всё ещё был сухим и горячим, и при каждом дуновении ветра жаркие порывы обвевали лицо Миюки, заставляя её задыхаться. У неё из обжигаемых глаз текли слёзы — но нельзя было сказать, что она плакала только из-за боли. Красная стена исчезла, оставив после себя удушливый след в воздухе, жар кругом и подпаленные ресницы да края одежды. Миюки с трудом концентрировала затуманенный взгляд на странном чёрном пятне продолговатой формы, которое лежало несколько впереди неё и растекалось по обожжённой почве. Когда она поняла, на что именно смотрит, то вздрогнула, и из её груди поневоле вырвался исполненный ужаса вздох. Она глядела на поверженное тело Джуничи, серое, засыпанное чем-то черно-алым, похожим на пепел. Джуничи не двигался: его руки были бессильно раскинуты в стороны, но грудная клетка слабо, едва заметно, упрямо приподнималась. Он был жив, хотя у него обгорели кончики пальцев и волосы, хотя от жара у него облупился нос и исчезли ресницы. Джуничи лежал напротив, живой, пусть и израненный, и он даже был в сознании: Миюки услышала слабый стон, похожий на мученический вздох раненого животного. Её руки затряслись, и кулаки, дрожа, конвульсивно сжались. Миюки подалась вперёд, проезжаясь ладонями по опалённой сухой земле, и дёрнулась от боли: мельчайшие песчинки и каменистые частички взрезали обожжённую кожу рук. Она и не думала, что боль настигнет её сейчас — но боль пришла и теперь пульсировала в каждой её клеточке, в каждой мысли, которая проносилась по сознанию. «Почему… почему?» — Миюки силилась открыть рот и задать этот вопрос лежащему напротив неё шиноби, но ей удавалось только беспомощно двигать нижней челюстью и мычать. Джуничи дёрнул правой рукой, и Миюки совершенно неожиданно, в это же мгновение, заметила кровь, запёкшуюся под ногтями, красноватое мясо, волдыри, украсившие кожу. Смотреть на последствия своих же выходок было настолько отвратительно, что Миюки прижала голову к груди. Её пальцы бесплодно проехались по земле, сжимая в горсть сухой песок. — Почему ты не умер?! Она была бы рада, если бы сумела провизжать этот вопрос с достаточной долей истеричности в голосе, однако у неё получилось лишь прохрипеть свои слова страшно, утробно, будто спрятавшееся в пещере чудовище, которому нужно зализать раны. Джуничи, кажется, пытался ей ответить: он беспомощно мотал головой и силился приподняться на своих обожжённых руках, но у него ничего не выходило. Из его горла по-прежнему рвались те жалкие, сиплые, животные звуки, лишь немногим отличавшиеся от звуков, которые издавала Миюки. Девочка с трудом разогнула ноги. Поднимаясь, она шаталась, и весь мир как будто бы плавал кругом неё. Она не очень хорошо понимала, куда идёт и зачем, одно ей было ясно: ей нужно любым способом добраться до обгоревшего человека напротив и понять, что он пытается сказать… А ещё, конечно же, она должна будет его прикончить. Без сомнений, без сожалений, без лишних раздумий — перед нею лежал преступник. Не имело никакого значения, ради чего он шёл на свои грязные дела и кто его вдохновлял. Она знала, что до конца жизни будет стыдиться маньячной любви Джуничи, которая требовала таких доказательств, что никогда не простит ему его безумства, а себе — своей слепоты и глупости. «Я не услышала его, когда всё было настолько очевидно». Дырявый Чугунок, ещё не отступник и не подлежащий устранению объект, бестолково улыбался ей, почёсывая в затылке, и невинно протягивал кулёк, набитый какими-то безделушками с большого рынка в пограничном городе. — Возьми, Миюки-чан. С днём рождения… и ты, это, как бы это-то… Дырявый Чугунок, неловко покашливая в кулак и краснея, бодрым шагом двигался к ней, пока она, Рин и Макото стояли возле дверей недавно открывшегося кинотеатра. У Дырявого Чугунка было совсем жалкое и несчастное лицо, когда он всё-таки вклинился между ними, несуразно длинный и нескладный, и снова стал почёсывать в затылке, бормоча в сторону: — Миюки-чан, я тут подумал… Дырявый Чугунок караулил её, рыщущую по Конохе в поисках Мамору, и она, замечая его фигуру, зло кривилась, отворачивалась и делала вид, будто бы его не заметила, даже если он маскировался хуже влюблённого ученика Академии. И именно к нему, к Дырявому Чугунку Аоки, она сама пришла, когда посчитала, что пропавший, отныне гордо носящий своё звание бомжа Мамору укрылся от холодов в халупе старинного сокомандника. Аоки радостно смотрел на неё, воздвигшуюся на пороге с мрачным видом, и частил, пошире открывая дверь: — Миюки-чан, давно не виделись! Чего ты тут стоишь, как стесняешься, ты проходи, проходи… ты замёрзла? Есть хочешь? Мне зарплату недавно выдали, так что холодильник под завязку набит… ешь, что хочешь! Миюки сурово посмотрела на него тогда и подумала, что он сущий младенец, вдобавок, не особенно обременённый интеллектом. Аоки радостно улыбался ей и завлекал на кухню, стараясь не выпускать её руку, а она мрачно изучала его холостяцкое жильё и с тоской думала о том, что Мамору здесь точно нет. — Где мой брат? — спросила она тогда. — А? — на лице Аоки появилось разочарование. — Так ты, того, этого… ты за ним сюда, что ли? У меня его давно… сам не знаю, где он там торчит, но ко мне не заходит… я его раз под священным деревом видел, просил к себе перекантоваться… — тут он сделал паузу и промолвил извиняющимся голосом: — ты прости, Миюки-чан, не хотел, само вырвалось… знаю, не любишь ты такие дурацкие словечки… — Ближе к делу! — А! Да, ах да, я его просил к себе зайти: ну чего он на улице-то мёрзнет, в самом деле, а я свой, мы сто лет знакомы, а он… ну, не захотел — не силком же мне его тащить было, верно? Я ему пару своих одеял отдал, ещё подушку, потом хотел футон сплавить, но он уж шибко рассердился… да и одеяла с подушкой ещё до ночи вернул. Гордый он у тебя, Миюки-чан. Миюки уверенно заворачивалась в плащ, не слушая дальнейших излияний приплясывающего кругом неё Джуничи. — Ты… ты стой, Миюки-чан, ты куда опять-то собралась? Давай посидим, чаю выпьем, вместе подумаем, куда твой брат… — Спасибо, — холодно сказала она ему, отталкивая тянущиеся к ней руки, и вышла за дверь. Она так всегда делала: отбрасывала, отстраняла настойчивого и прилипчивого Джуничи, потому что не считала его достойным знать о делах Учиха, о делах в команде номер восемь, о размеренной жизни токубецу-джоунина. Везде, во всех сферах её жизни, Аоки был пятой спицей в колесе, он всегда мешался, путался под ногами — и всё же именно к нему она шла, если ей было что-то нужно. Когда ей присвоили новый ранг, она получила всего три подарка: один — от Кушины-сенсея, другой — по почте от Ичиро, не подписанный, но Миюки не могла не узнать беспечную руку своего бывшего сокомандника, заворачивавшую новый набор редких взрывпечатей, и гигантскую коробку барахла, которую ей вручил трясущийся под тяжестью своей ноши бестолковый Аоки. — Там всего понемножку, — сообщил он, по привычке отводя взгляд, — ты не думай, ерунды не положил! И он вправду впервые в жизни что-то сделал правильно. Сейчас, понемногу продвигаясь к распластанному телу, Миюки осознавала с какой-то тянущей болью в сердце, что Джуничи приносил ей много пользы, да и, вообще-то, с ним ей всегда было спокойно, хорошо и весело. Она сама не желала прислушиваться к его словам и принимать его помощь, отказывалась от его протянутой руки раз за разом — но Аоки упорно приходил к ней, он оставался рядом и, как сейчас выяснилось, всё делал ради неё, ради Мамору — своих друзей, тех, кто ему был по-настоящему дорог. «Я ничего так и не смогла понять…» — Миюки пошатнулась и едва было не осела на землю снова. Сил подняться у неё не хватило бы, она это знала, потому, не понимая, как, всё же оттолкнулась от сухой почвы кончиками пальцев, когда равновесие нарушилось окончательно, и продолжила своё шествие. Джуничи всё ещё силился хотя бы приподняться, но у него ничего не выходило. «Я не поняла, что он чувствует, и я не смогла остановить его — а теперь мне приходится очищать его честь… как будто я действительно это хочу!» Аоки старался посмотреть ей в глаза, и она это знала. Он всегда смотрел на неё, глядел внимательно, настороженно, готовый тут же среагировать, если у неё изменится настроение. Миюки, конечно, это нравилось, однако она не стала бы делать Джуничи приятно в ответ и смотреть в глаза ему. Сейчас она была непоколебимо, нерушимо уверена в том, что всё прочла бы по бесхитростному взгляду Джуничи и сумела бы защитить его честь от мерзкого поругания. «Ты остался бы шиноби и был бы моим другом… знаю, тебе этого было бы мало, но… но разве это не лучше, чем то, что мы оба делаем сейчас?!» Миюки замерла и с тяжёлым вздохом бухнулась на колени перед своим соперником. Последние крошки алого пепла давно растаяли на земле и в воздухе; Миюки и Джуничи остались наедине друг с другом, в молчании, которое заставляло что-то сжиматься в глубине сердца. Им обоим было и страшно, и больно глядеть друг на друга. Чуть суженные глаза слабо блестели, неотрывно рассматривая её. Лицо у Аоки было пепельно-серым, тоже местами обожжённым, и он дышал тяжело и хрипло. Миюки даже показалось, будто он умирает, и она, в глупом порыве рванувшись к нему, положила руку ему на грудь. «Дура, ты же сама должна его добить», — напомнил внутренний голос, и Миюки содрогнулась: ей показалось, что из сердца у неё выползла склизкая змея. Почему-то ей куда проще было думать о том, что Аоки умрёт после этого жестокого сражения. Она хотела бы спалить его дотла, когда ей властвовало безумие, не только потому, что в тот момент она его действительно ненавидела — ей не хотелось видеть тело ещё одного близкого человека. Если Иошито, Обито, Рин и многие ребята их выпуска погибли не по её вине, то Аоки был бы её жертвой, и у неё не получилось бы переиграть ситуацию, сделать так, чтобы он выжил, сбежал и умер от чьих-нибудь других рук. Она должна была уничтожить его, потому что именно она была повинна в его прегрешениях — пусть и неосознанно. Она обязана была взять на себя ответственность — и всё же сейчас у неё не поднимались руки, когда она сидела рядом с хрипящим телом, смотрела в тоскливые, пустые глаза и видела каждый шрам на обожжённых кистях, каждую бледную, почти и не заметную веснушку на коже. Странно. Она никогда и не думала, что у Джуничи есть веснушки. Это открытие показалось ей удивительным, и она даже потрясла головой. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на ней, трепещущие веки приподнялись. — Миюки-чан… — Заткнись! — тут же закричала Миюки тем самым злобным хриплым голосом. Аоки покорно дёрнулся и примолк. Она не могла быть уверена, что он перестал говорить потому, что она ему приказала — но она была рада его послушанию. Миюки настороженно прислушивалась, собирала жалкие крошки чакры и концентрировалась на прощупывании местности. Пустырь казался ей опасным, словно бы она прибежала в хитроумную ловушку, бездумно поддавшись своим чувствам. Несколько мгновений миновало в напряжённой, звонкой и страшной тишине. Она сидела, прижавшись к земле и вслушиваясь в тревожное молчание. — Люди! — это слово вырвалось у неё само собой. Миюки вздрогнула, едва почувствовала быстрое, неуклонное приближение горожан. Сражение, хоть и состоялось на позабытом пустыре, не могло остаться для властей Юме-но-Ичи незамеченным, в особенности после всех разрушений, устроенных Миюки по пути сюда. Она должна была радоваться, что местные полицейские, ненавидящие ниндзя, как и их феодал, вообще дали ей время на поединок с Джуничи и появились только сейчас. Их было много: возможно, даже более дюжины. Из-за того, что приближающиеся люди не обладали развитой чакросистемой, Миюки не могла в точности определить их количество. Полицейские, определённо, имели зачатки чакры, но те не были пригодны к использованию и потому чувствовались едва-едва. Находить гражданских, не обладающих чакрой вовсе, для ниндзя было ещё труднее, поэтому их и учили прислушиваться, приглядываться, выискивая хорошо спрятавшихся шпионов. Из тех, кто бежал сейчас на пустырь, двенадцать человек могли бы стать шиноби — а сколько там было обычных людей, Миюки даже думать не хотелось. Девочка медленно перевела взгляд на Джуничи. Тот с трудом ловил ртом воздух и тихо, устало хрипел, словно бы тянул занудную мелодию на одном дыхании. «Надо уходить», — впервые посетившая её разум мысль показалась ей самой разумной. Миюки старательно запрятывала в глубину души неожиданно проснувшуюся снова злость. Она не знала, на кого злится и почему никак не может успокоиться, но у неё опять начали дрожать руки и колени, и она была уверена, что это происходит вовсе не из-за её слабости и вымотанности. Она не смела тешить себя иллюзиями: без чакры, с грузом в виде полубессознательного Джуничи она не сумела бы одолеть противников, пусть те и были бы обычными полицейскими. Их было слишком много для неё одной, и единственным правильным выходом было стратегическое отступление. Миюки грубо ухватила Джуничи за плечи и перевернула его на бок. Кажется, он потерял сознание, но она не могла этому удивляться: с его усталостью, кровопотерями и ожогами не стоило ожидать другого. Тело было отвратительно тяжёлым, горячим и неприятным, мягким на ощупь, словно дрожжевое тесто. Миюки с трудом просунула руку под его плечи, другой рукой крепко сжала его под коленями и попробовала приподнять. Джуничи был одним из самых худых шиноби Конохи, которых она знала, но сейчас он был для неё таким тяжёлым, что всего лишь оторвать его от земли казалось ей невозможным. «Знаешь, — вдруг вспомнились ей слова Мамору, произнесённые обычным для него равнодушным тоном, — тебе нужно поблагодарить Аоки за помощь. Когда мы спасли вас от Тоширо, он нёс тебя в больницу». «К чёрту эти глупые мысли!» — приказала себе Миюки и изо всех сил напряглась, отрывая тяжёлое бессознательное тело от земли. Она не знала, зачем она это делает: гораздо легче было бы добить Джуничи здесь, извлечь все техники, пока не подошли враги, и исчезнуть в шуншине, пусть даже пришлось бы это сделать у них на глазах. В АНБУ поступали так. «Аяме-тайчо сделала бы так», — сказала себе Миюки. Джуничи был намного выше неё, поэтому нести его на руках у неё не получалось: его руки и ноги то и дело чиркали по земле и мешались ей. Полицейские были совсем близко. Она уже могла видеть вдалеке бегущие изо всех сил фигуры. Кажется, преследователей было порядка двух десятков, и все они были вооружены до зубов. Металлические наколенники и налокотники прикрывали наиболее уязвимые сочленения конечностей. «Сузуму-фукутайчо сделала бы так», — добавила Миюки и бросила оценивающий взгляд на свиток. На солнце, выступившем сквозь рваную серую пелену пыли, блестели опознавательные значки, которые полицейские прикрепили к своим одеждам. «И Какаши тоже так сделал бы, — сказала себе Миюки, — он-то — точно. Он же убил Рин, когда почувствовал в этом необходимость. Для него, для Аяме, для Сузуму всё достаточно просто. Они не колеблются перед важным решением». — Стой! — закричали полицейские. — Шиноби, ты арестована! Положи оружие на землю и подними руки вверх! Миюки аккуратно сгрузила поверженного Джуничи на свиток, что был неряшливо разостлан по земле. «Но я, — подумала она, поворачиваясь к полицейским, — я не такая, как они! И мне… ни капельки не стыдно!» Клубы белого дыма скрыли от полицейских и девушку, и её свиток, и обожжённое нечто, валявшееся у её ног. Выхватывая на всякий случай оружие, командир закашлялся и прикрыл глаза ладонью — точно так же поступили и его подчинённые. — Где она? Что произошло? Полицейские ругались и беспомощно вертели головами: найти шиноби у них никак не получалось. Пустырь снова был голым, но искореженным сражением: его землю обожгло и окровавило, единственное дерево разбило в щепки, в воздухе висела стена пыли. Девушка с шаринганом, свиток и неопознанный серо-красный объект исчезли.

***

Было чуть меньше трёх часов пополудни, когда Миюки, устало волоча на спине обожжённый ранец и прикрываясь хенге от всевидящих горожан, ввалилась в захудалую гостиницу, где они с Какаши остановились. Как всегда, приёмный зал не был пуст. Жара только усилилась, поэтому в каждом углу сидело как минимум десять-двенадцать человек, и между ними сновала унылая хозяйская дочь, предлагая напитки и расставляя закуски. У мрачно зыркающего со стены портрета Нэо собралось восемь оживлённо спорящих стариков; на выходе растрёпанная девица обольщала не особенно привлекательного на вид мужчину за сорок с неровно подстриженными усами. В зале было достаточно душно и шумно, однако Миюки почувствовала себя в безопасности, переступив порог. Она плохо соображала, что делает, и у неё не было никакого определённого плана. Она могла бы просидеть здесь, в этой гостинице, под хенге вечность, ожидая прибытия Какаши, и сейчас выжидание казалось ей наиболее адекватной стратегией. Во всяком случае, не делая ничего, она скорее сумела бы восстановиться и придумать, что делать дальше с запечатанным в свитке Джуничи. Она должна была его убить и говорила себе, что убила бы, если бы не полицейские; тем не менее, сейчас её решимости явно не хватало. Она не сумела бы сделать даже самого простого — перерезать ему глотку одним отточенным движением. Ей не раз уже приходилось так приканчивать противников, но её рука слабела и становилась непослушной, когда речь заходила о Джуничи. — Добро пожаловать, — щурясь, зачастил хозяин гостиницы и опёрся локтем о прилавок, — чего желаете, госпожа? Комната, прохладительные напитки, обед? Мы всегда готовы услужить путникам. Кстати, меня зовут Хироми, Хироми-сан к Вашим услугам, юная… Миюки устало вздохнула, и сквозь хенге на мгновение проступило её истинное лицо. Хироми тотчас побледнел, вскинув руки, и отшатнулся. Через секунду его губы снова скривила усмешка, и он закланялся, бормоча чуть громче, чем это полагалось: — О, госпожа, это непростительно низкая цена за номер! Понимаете, в такие деньки, как этот, все спальные места дорожают; спросите любого мальца на наших улицах… Дочь Хироми фыркнула, поворачиваясь, чтобы поставить кувшин на прилавок. Ей интенсивно махал посетитель из противоположного угла комнаты, но она оставалась на месте, деликатно закрывая Миюки собой, и делала вид, будто бы увлечена мытьём полов. — Госпожа, — интимно понизив голос, произнёс Хироми, — это ведь то, о чём я думаю, так? — Я не знаю, о чём Вы думаете, Хироми-сан, — надменно отрезала Миюки. — Задание от Аяме, — гнул своё трактирщик, пощёлкивая желтоватыми пальцами. — Не волнуйтесь, Хироми умеет молчать, когда это нужно. — Даже если и так, — Миюки сощурилась, — какое Вам до этого дело? Я вернулась сюда, чтобы провести тут ночь; за номер мы с Сэдэо Вам заплатили. — Но только Сэдэо всё ещё здесь нет, — Хироми пожал плечами, принимая скорбный вид (выглядело это фальшиво, и Миюки не понимала, зачем трактирщик так нахально пытается сыграть перед нею добропорядочного человека). — Вы пришли о нём справиться, верно? — Нет, — стояла на своём Миюки, хотя сердце у неё замерло от испуга, — я пришла сюда, чтобы отдохнуть. Вы и дальше намерены препятствовать мне в исполнении моих служебных обязанностей? Хироми передёрнул плечами и косо посмотрел на дочь. Та, отставив в сторону швабру, только вздохнула с показательным наплевательством и, вооружившись ведёрком воды, отправилась мыть полы в другом месте. Миюки тут же вернула на лицо хенге и насела на трактирщика: — Где я могу отправить письмо? — Здесь, — Хироми снова заулыбался той самой липкой ухмылочкой, — моя дочь проводит Вас в голубятню, там выберите птицу, какую захотите! Юме-но-Ичи — город мечты, здесь найдёте всё, что пожелаете! Голос хозяина дрожал — но не от энтузиазма, и Миюки это неплохо понимала. «Чего он добивается? — настороженно спросила она себя. — Что хочет сделать, пока я буду отправлять Аяме-тайчо отчёт? Да и могу ли я вообще это делать без Какаши? Что с ним могло случиться, почему он до сих пор не вышел на связь?» Миюки не могла сказать, что ей действительно хочется вступить с Хатаке в контакт, тем не менее, его молчание казалось ей тревожным. Такой повёрнутый на правилах человек, как он, не мог позволить себе непунктуальность или отступление от устава. Миюки не хотелось думать, что он попал в беду, но исключать такую вероятность она тоже не могла. «В этом городе нет ниндзя, — подумала она, бросив взгляд на пришпиленный к стене портрет жуткого Нэо, — Какаши не мог попасть в лапы обученного шиноби. Но если бы на него напали гражданские, он давно уже был бы здесь. Может… он нашёл что-то стоящее внимания? Сумел без меня, без Джуничи выяснить, куда двинулся Орочимару? Да, с Какаши это вполне может статься… он напишет письмо Аяме, а мне ни словечка не скажет о том, что ему удалось выяснить. Как это он там сказал? Моё мнение ничего для него не значит, да и работать со мной он не хотел бы? — Миюки фыркнула сквозь зубы. — Неудивительно! Что ж, мне не стоит надеяться на то, что я смогу с ним эффективно сотрудничать. Пускай занимается чем хочет, а я… — она невольно сжала покрепче лямку своего рюкзака, — я буду делать то, что я должна. Я очищу имя Джуничи… и мне придётся заставить его говорить. Он мне солгал, я уверена». Поднимаясь по ступенькам в свой номер, Миюки по старой привычке держала в поле зрения хозяина с дочерью. Кажется, они были расстроены намерением девочки вернуться к себе и не выходить оттуда — но, возможно, она приписала этим двоим несуществующие мысли и намерения. Такова была обратная сторона профессии шиноби: по прошествии определённого времени человек переставал верить всем — порой даже самому себе. По крайней мере, сейчас у Миюки и к собственному «я» доверия не было. Она не была убеждена, что сумеет вытянуть из Джуничи хотя бы слово, а при мысли об его убийстве у неё в горле вставал рвотный ком. — Неужели не хотите отправить письмецо, госпожа? — донёсся из приёмного зала настойчивый тоненький голосок. Миюки бросила, даже не оборачиваясь: — Меня это не интересует. Будьте добры, оставьте меня в покое, Хироми-сан. Хозяин тревожно переглядывался с дочерью. Это должно было бы насторожить Миюки, но она думала совсем о другом, и страшно ей не было. Она хотела как можно скорее очутиться в номере, снятом на двоих с Какаши, вытащить Джуничи из свитка и поговорить с ним. Она многое хотела бы ему сказать… а ещё больше ей хотелось бы узнать от него. Удивительно, но именно сейчас, став преступником, презираемым в деревне, Джуничи стал для неё куда интереснее, чем бестолковый, но добрый и понимающий шиноби Конохи, всегда готовый прийти на помощь. «Когда он в последний раз виделся с Орочимару, — прокручивала Миюки один вопрос за другим у себя в голове, — что это за странное кеккёй-генкай… не обмолвился ли Орочимару о прочих своих укрытиях… как там Анко? Что с нею делали? Зачем Орочимару забрал её с собой? Зачем он, идиот, потащился за Орочимару? Если бы он всё рассказал Третьему… если бы этот придурок всё рассказал Третьему, ему ничего не было бы! Ну… — Миюки вздохнула и сердито поправила себя: — Конечно же, он не обошёлся бы без наказания. Его могли понизить в ранге шиноби и наложить арест на всё его имущество, а в подвалах Башни Хокаге его хорошенько выдрали бы кнутом, посадили бы в карцер на неделю и урезали зарплату… может, он и в тюрьме посидел бы с годик, но это лучше… это гораздо лучше нынешнего позора! Как он это не понял? Я знаю, он всегда казался дурачком, но не настолько уж он был и тупой, чтобы не сознавать последствий». Ступеньки слабо кряхтели у неё под ногами, будто противясь тому, чтобы на них переносили свой вес. Миюки встряхнула головой и, протянув руку, сжала металлическую ручку. Приятный холод помог ей вернуть в затуманенные мысли ясности и чёткости. «Хватит, — приказала она себе, — это не относится к твоей работе. Запомни: Джуничи — преступник, с ним надо обращаться только как с преступником». Ей легко было это говорить, но делать — куда труднее. «Преступник, — повторила Миюки и потянула ручку на себя. Дверца, слабо скрипнув, отворилась. — Запомни и не проявляй слабости. Ты сама сказала ему, что ты взрослая куноичи… значит, веди себя так, как полагается. В жизни АНБУ нет места пустому милосердию. Кушина-сенсей, Минато-сенсей, Третий — они все добрые люди, но и они понимают, где проходит граница между снисходительностью и попустительством. Джуничи нет обратной дороги, так не лучше ли самой с ним разобраться? Конечно, меня это будет мучить, я буду считать себя виноватой, хотя и знаю, что поступаю правильно. Если я отдам его в Коноху, его растащат по кусочкам и обольют позором. Каким мерзавцем он ни был бы, я такого не допущу. Я не хочу, чтобы его унижали так, как потребуют гражданские. Если я отпущу его тут, куда он подастся? Станет одним из многих никому не нужных нукенинов и совсем опустится? Или доживёт до встречи с АНБУ из Конохи, вступит в бой с этим АНБУ и проиграет, погибнет, а его ДНК доставят в Коноху для изучения? Он не лабораторная крыса. Я позволила Орочимару сделать из Анко свою игрушку, но я не повторю эту же ошибку с Джуничи. Если я убью его тут, это будет правильно. Он должен был осознавать, что его преступления сделают его в первую очередь моим врагом. Я, в отличие от него, никогда не пойду против родной деревни, даже если это будет нужно ради любимого человека. Бабушка Ай говорила о любви и о преданности. Чувства одного шиноби ничего не значат против целой системы. Если эти чувства противоречат заведённому порядку, значит, они должны быть искоренены. Всё просто и понятно. Это он виноват, что в его пустой голове всё, как всегда, перепуталось. Мне не в чем себя укорять. Уверена, он и сам считает, что после проигрыша должен быть убит мной. Он не станет держать на меня зла, я это знаю. И всё-таки… хотя всё кажется таким простым и понятным, мне совсем не легко. У меня такое чувство, будто я совершаю одну из самых страшных ошибок в своей жизни. Аяме-тайчо и бабушка Ай всегда говорили, что шиноби становится шиноби, только познав груз потерь и трудных решений. Если участь Джуничи — это то решение, которое сделает из меня куноичи… я не буду больше бегать». Спуская с плеч рюкзак, Миюки вошла в комнату и затворила за собой дверь. В маленьком помещении было тихо и темно; несколько футонов, разложенных по углам, выступали из мрака угловатыми очертаниями. Миюки приставила рюкзак к двери и, сунув руку в подсумок, холодно сказала: — Выходите оба. Я вас вижу. И из углов выползли, как будто отклеиваясь от стен, две растрёпанные тощие фигурки. Они воздвиглись напротив Миюки, покачиваясь, подступили ближе друг к другу и зачем-то взялись за руки, прочно переплетя костлявые мизинцы. Миюки не чувствовала в незнакомцах чакры — но чувство тревоги, подспудно давящее на сердце, принудило её активировать шаринган. Ни по телу девушки, ни по телу юноши, вломившихся к ней в номер, чакра не циркулировала. Перед нею стояли, молча посапывая заострившимися носами, тощие, жалкие, как помойные кошки, гражданские. — Что вы здесь делаете? — хрипло спросила Миюки. Фигуры задумчиво качнулись, будто деревья на сильном ветру, и юноша, прочнее сплетя свои пальцы с пальцами девушки, промолвил: — Мы здесь за Вашей головой, куноичи из клана Учиха. — Да, — поддакнула девушка. — Нам велели, мы пришли. — Мы же не уроды какие-нибудь, — глубокомысленно добавил парень, — что велено, то и делаем. Миюки сухо фыркнула. Едва успокоенная ярость вновь подняла голову в её сердце. — Мне нет дела до ваших шуточек, — стараясь говорить как можно холоднее, промолвила она, — и я не намерена тратить на вас двоих своё время. Кто вас сюда впустил? — Кто надо, тот и впустил, — фыркнул юноша. — Мы за Вашей головой, Учиха-сан, пришли, потому что велели, — всё тут, больше ничего говорить не приказано. Перед мысленным взором Миюки в яркой вспышке пронеслись Хироми-сан и его дочь, что обменивались понимающими взглядами. — Ясно, — сказала она. — Спасибо, что позабавили. Разворачивайтесь и уходите отсюда. Я не желаю отрывать ваши головы. — Отрывать головы тут мы поставлены, Учиха-сан, — упёрся парень, — и не можем мы уйти: у нас приказ. Чётко было всё высказано. — Да, — снова поддакнула девушка. — Высказано… кем? Перед глазами у Миюки так и плыли, сменяя друг друга, скользкий, подозрительного вида Хироми-сан, его угрюмая дочь, Какаши, Аяме-тайчо и Сузуму-фукутайчо, мрачно сдвинувшая очки на кончик носа и упёршая руки в бока. «Странный это город, Юме-но-Ичи, — промолвила капитан в сознании Миюки, — сколько ни приезжаю туда, всё понимаю: там никому доверия нет. Ушлые, наглые, врут на каждом шагу, предают легче, чем сморкаются. Ты там уж поосторожнее, мясо». — Ясно дело, кем, — сказал парень, явно воодушевившись, — Нэо-самой. Нэо-сама приказал, мы делаем. Мы что, мы не разбойники какие, у нас цель своя. Нэо-сама говорит, благородная… да и мы сами то знаем, не маленькие, — и парень неожиданно надулся. — Да, — поддержала его девушка, — Нэо-сама нас с улицы подобрал, воспитал, можно сказать! Отличный он человек, Учиха-сан, и если уж Нэо-сама говорит, что тебе надо помереть, тебе против его воли никак не попереть. «Нэо-сама… — растерянно повторила Миюки и отступила к двери, на всякий случай складывая первую печать Катона, — тот самый преступник, чей портрет висит в приёмном зале… но зачем ему могло понадобиться убивать меня? Он даже не шиноби… Да и кто вообще такие эти клоуны, которых он прислал?!» — Все вместе, — вдохновенно произнёс парень, обнажая кинжал, — мы построим новый мир, где не будет мерзких ниндзя и этих чёртовых войн. — А все, кто мешает нам с Нэо-самой, — добавила девушка, — умрёт, потому что Нэо-саме не нужны помехи. — Ты мешаешь, Учиха-сан, — парень повертел между пальцев кинжал и направил его на девочку остриём. — Сама понимаешь, значит, тебе надо и голову с плеч сносить. Это не нам так захотелось, это Нэо-сама приказал, а Нэо-сама дурость никогда не приказывает. — Вот ты и умрёшь, — весело присовокупила девушка, сверкнув глазами.