Ледяная душа

Коноха уже который день не могла спокойно заснуть и проснуться. Беспокойство, испытываемое всеми жителями деревни, не выливалось, как это бывало раньше, в массовые беспорядки или отказ от сезонных работ. Тому, кто не знал Коноху, могло бы показаться, что ничего особенного и не произошло: все местные жители вели себя как обычно. Шиноби исправно ходили на миссии, дети учились, старики бродили по наиболее оживлённым улицам, собирались кучками и сплетничали; мастеровые стучали молотками и скрипели пилами, ткачи вовсю орудовали за швейными машинками и кололи пальцы иглами; прачки не отваливались от небольшой речушки, снова и снова прополаскивая бельё. Всё так же все ходы и выходы патрулировались мрачными Учиха, всё так же был чрезмерно усилен постовой отряд на главных воротах. Никто не жаловался, не злился, не дрался и не ругался — однако в Конохе всё же было беспокойно. Это понимали все жители, потому что их всех терзал общий вопрос. Что происходит на выборах? Почему молчит бывший Хокаге? Кто стал новым правителем? И сколько ещё придётся ждать хоть каких-нибудь, даже самых завалящих, известий? Суровая тишина обволакивала долину, в которой уютно расположилась Коноха. Даже каменные лица предыдущих Каге, казалось, прониклись тревогой своих подданных: у Хаширамы под глазами залегли тени (Ай, заставшая Шодай ещё ребёнком, говорила, что у него всегда становилась такая физиономия, если он бывал опечален), меж бровей Тобирамы лежали глубокие чёрные складки, а сандайме Сарутоби апатично смотрел вдаль пустыми глазами, как человек, порядочно уставший от всего на свете. На выборах происходило что-то странное, и все молчали, и никто никому ничего не рассказывал. Определённо, Хомура, Кохару и глава совета шестидесяти что-то знали (в противном случае они давно послали бы кого-нибудь на совет — выбивать ответ, пусть и промежуточный, из Хокаге и самого даймё, если потребуется), но делиться информацией в их планы не входило. Рассерженные таким отношением патриархи Хьюга и Учиха лично являлись в опустевшую Башню и там требовали объяснить, что, собственно, происходит. — Мы — клан Основателя! — злились Учиха. — Мы имеем право знать, куда движется деревня! — Мы — самый крупный и сильный клан Конохи! — не отставали Хьюга. — В эту войну мы понесли наибольшие потери, и если ваше молчание связано с недоверием, то это попросту открытый плевок в лица всех наших павших и их родственников! Благородные кланы могли неистовствовать и потрясать кулаками, но Хомура, Кохару и даже совет шестидесяти так и не удостоили своих оппонентов ни единым объяснением. Точно так же игнорировали они и потянувшихся следом глав более мелких семейств: Инудзук, Яманака, Нара, Акимичи, почти исчезнувших Горо и многих других. Обиженные в своих лучших чувствах, кланы злились на советников и втайне готовились объединиться, потребовав ответа на свои вопросы уже вместе. По правде, если бы они сумели это сделать, старейшины поставили бы себя под большую угрозу — но старейшины могли не беспокоиться, поскольку благородные семьи Конохи никогда не умели работать в связке. Налаженными были отношения только между тройкой Ино-Шика-Чо, неплохо между собой общались эти трое и Инудзука, но все прочие оставались разрозненными и держались каждый сам за себя. Горо были слишком горды, чтобы отправляться просить помощи у более влиятельных семейств: это их унижало, как они считали; а Хьюга и Учиха дулись друг на друга и на всю Коноху в целом. Они не стали бы «опускаться» до коллективных выкриков под дверьми Башни Хокаге, хотя поодиночке являлись туда весьма охотно и не уходили, пока их не выпроваживали с вежливыми, сухими словами несколько десятков АНБУ. В Конохе не было спокойно, хотя в эти дни не было заметно ничего странного. В разгар всех описанных баталий, вечером, когда Хьюга и Учиха, самые упорные из патриархов, оставили старейшин в покое и разбрелись по домам, в раскрытое окошко дома Минато Намикадзе влетел почтовый ястреб. Хотя было уже достаточно поздно: по всей деревне потушили факелы, а задержавшихся гражданских убедительно просили разойтись по домам, — Минато не спал. Окружённый свитками, он сидел за столом и внимательно изучал чернильные печати. Эти печати нарисовала Кушина, чтобы объяснить ему одну из сложнейших техник, которые сама знала. Как члену клана Узумаки, ей не было равных в фуиндзюцу, и она очень многому научила Минато, которому всегда нравилось узнавать новое. Кушина ушла из Узушиогакуре в двенадцать лет; тем не менее, с собой она принесла немало свитков с мощными техниками «А», «В» и даже «S»-ранга, как будто бы Узукаге, чувствуя скорую гибель, нарочно снабдил её самыми ценными дзюцу Водоворота. Многие из этих печатей даже сама Кушина до сих пор не умела использовать, и они с Минато подчас пытались разобраться вдвоём, когда у них не было миссий и к штурму фуиндзюцу располагало настроение. У Кушины всегда было больше времени, в особенности сейчас: стоило сандайме уехать, как Кохару, Хомура и совет шестидесяти призвали Кушину к себе и в ультимативной форме объявили ей, что отныне она лишается права выходить за деревенские ворота, даже если этого потребует исполнение миссии. — И вот теперь у меня остались только идиотское мытьё улиц да чистка канализаций, даттебане, — злилась Кушина, расхаживая по кухне со сковородкой наперевес. — Чёрт возьми, я всё-таки уже не генин, такие миссии меня унижают! Тем не менее, Кушина ответственно чистила улицы и колодцы, ловила кошек и приглядывала за младенцами, как ей, словно в насмешку, предлагали старейшины, потому что у неё не было другого выхода. От налогов на жилище джинчуурики не освобождались, а небольших запасов, которые Кушина скопила, откладывая понемножку с каждой значимой миссии, не хватило надолго. Минато долго присматривался к ситуации, набирался смелости и репетировал перед зеркалом наиболее убедительную и умную, взрослую речь, чтобы в итоге после всех словоизлияний Кушины с идиотской наивностью сообщить: — Послушай, Кушина, но ты можешь переехать ко мне… Он не был уверен в том, что не будет сейчас же жестоко избит за свою наглость: Кушина трепетно относилась к своей репутации, заметно подмоченной Кьюби, и однажды она уже ответила Минато отказом на его предложение такого рода. Но в этот раз что-то изменилось. Кушина подняла голову, пристально всмотрелась в него сияющими глазами и молча покачала головой. Этот знак согласия был для Минато дороже любых выкриков и слёзных любовных клятв: он знал, когда Кушину душат эмоции, она либо плачет, либо смеётся и прыгает, как сумасшедшая, либо, подавившись воздухом, смотрит этим проникновенным взглядом и быстро кивает. Пожалуй, в тот момент ему самому не был нужен шум, поскольку собственная поспешность показалась ему не слишком правильной. Минато давным-давно распланировал все свои дальнейшие действия в отношении Кушины: после выборов Хокаге он собирался сделать ей предложение, переселить к себе домой и убедить, наконец, Какаши отпраздновать с ними, уже законной парой, хотя бы какой-нибудь коноховский праздник. Только в жизни всё пошло не по плану, как это обычно и случается. Кушина, вполне уютно себя чувствуя, вольготно расположилась в доме Минато, и теперь ему трудно было вспомнить, как он вообще жил без неё. Когда он возвращался с миссии, усталый и порой даже израненный (лёгких заданий ему, как сильнейшему джоунину деревни, никогда не поручали), Кушина уже ждала его в натопленной светлой кухне, доброжелательная и готовая выслушать. У неё тоже были свои известия: она не сидела дома безвылазно и часто совершала набеги на Коноху, в особенности — на Башню Хокаге, требуя выпустить себя из деревни. — И вот, представляешь, — сообщила она Минато однажды, — они согласились дать мне миссию за воротами… — предупреждая радостный возглас, она подняла вверх указательный палец и добавила: — Только как капитану команды генинов! — Что? — нахмурился Минато. — Но разве не старейшины возмущались, когда сандайме поручил тебе Миюки, Ичиро и Иошито… — Да, — хмыкнула Кушина, — ты не думай, их позиция не изменилась, даттебане… просто они знают, что я сама ни за что в жизни больше не возьму себе учеников. Её голос прозвучал тихо и печально. Минато, понимающе покачав головой, присел рядом и всмотрелся в потолок. Он прекрасно понимал, что Кушина имеет в виду: в конце концов, они оба прошли через схожие испытания. — Я не хочу привязываться к кому-то ещё, — сказала Кушина, задумчиво покусывая ноготь. — И не хочу подвергать сомнению свой профессионализм как шиноби ещё раз. Я по-прежнему думаю и всегда буду думать, что по моей вине Иошито погиб, а Ичиро стал инвалидом. Понимаешь, Минато, в тот день они действовали не как обученные ниндзя, а как благородные ребята. Я должна была выбить, вытрясти из них это благородство, чтобы они выжили… но, — Кушина горько усмехнулась, — конечно же, в таком случае я себя обязательно спросила бы: «А зачем мне такие ученики?». Я любила их именно теми, кем я их воспитала, и я не смогу резко поменять курс и вырастить новое поколение другим. У меня уже и запала на это не хватит, даттебане, — она приложила руку к груди и сдвинула брови. — Когда я узнала, что Иошито умер, у меня как будто что-то здесь сгорело, — Кушина оттянула вперёд свой белый воротник. — А я не думаю, что учителю стоит брать новых учеников, если в них он всегда будет видеть призраки прошлых. Минато размеренно кивал: Кушина, казалось, высказывала то, что он сам думал, когда в одиночестве лежал на своём футоне, отдыхая после миссии, и смотрел на фотографию команды номер семь. На этом снимке Рин счастливо ему улыбалась, Какаши безразлично, как и сейчас, смотрел прямо перед собой, и на оранжевых стёклах очков Обито причудливо изгибались тени. Это фото было сделано совсем недавно, но Минато не переставало казаться, будто с тех пор прошла целая жизнь — а для них, кто помнил становление команды и начало новой мировой войны, всё и в самом деле так было. Минато и Кушина крепко держались друг за друга и за своих уцелевших учеников, пусть те и не испытывали особенного желания близко контактировать с сенсеями. С тех пор, как Миюки и Какаши ушли в АНБУ, всякие связи оборвались окончательно. Спецотряды были крайне закрытой группировкой, которая не выдавала сведений о своих членах никому — даже их родственникам, даже их бывшим наставникам. Ни Минато, ни Кушина и не пытались расколоть молчаливых АНБУ или подкараулить Миюки и Какаши в деревне — они всего лишь ждали, когда ребята одумаются и вернутся. «Да, — говорил себе Минато, — мы многих потеряли, но это значит лишь, что мы должны ещё крепче держаться друг за друга и идти дальше». Кушина всецело его поддерживала, а потому он был уверен, что мыслит правильно. В последнее время в окрестностях Листа было тихо, но, как Минато приходилось слышать, Камень и Туман ожесточённо воевали друг с другом. Песок, собирая силы, выжидал и явно косился на Коноху с недружелюбием: с тех пор, как бежала Яри, мирное соглашение не действовало, а это значило, что Суна может напасть в любой момент. Правда, сейчас она это едва ли сделала бы: в стране Ветра хватало своих забот. Минато не раз слышал, что Четвёртый Казекаге, Раса, наводит порядок с помощью достаточно грубых методов, и это заставляло многих энтузиастов бесплодно искать пропавшего Себоне Сучиру. Также Песок был заинтересован в возвращении Яри: как последняя из клана Сучиру, сестра бывшего правителя и далеко не бесталанная куноичи, она могла принести деревне большую пользу. Правда, о том, куда Яри подалась и жива ли она ещё вообще, пока никому не было известно. Коноха и Суна бегали по кругу: Лист искал Учиху Мамору (причём особенно яростно пытались его обнаружить собственные рассвирепевшие соклановцы), Песок методично обшаривал все города и все деревни в поисках Яри. Помимо этого, Песок также пытался отыскать и самого талантливого своего кукловода, Сасори Акасуну, который ушёл из Сунагакуре и не вернулся в день заключения мирного договора с Конохой. Сасори официально был признан нукенином, хотя его бабушка, старая Чиё, мрачно и упорно этому противилась. Морщинистая ветеранша нескольких войн Чиё, родившаяся до создания деревни Песка, запальчиво утверждала, что её внук погиб: ей легче было один раз оплакать его, чем всю жизнь нести на себе груз его позора. Да, в мире по-прежнему было неспокойно; это-то и не позволяло Минато наслаждаться счастьем, которое на него неожиданно свалилось, и мирно копить деньги для свадебного подарка Кушине. В том, что она ему не откажет, когда он сделает ей предложение, Минато был полностью уверен. А пока всё ещё громыхали войны, и до покупки подарка оставалось чуть больше пятидесяти рё, Минато старательно изучал свитки, препоручённые ему Кушиной. Сейчас он сражался с весьма мудрёной техникой, которую в Узушиогакуре называли Печатью Бога Смерти. — Я мало знаю об этом дзюцу, — сказала Кушина, сваливая свитки перед Минато на стол, — да и вообще оно достаточно таинственно. Дело в том, что любой, кто сумеет призвать Шинигами, должен будет отдать ему свою душу взамен на печать. Ты сможешь запечатать что угодно, навеки — так, во всяком случае, написано в сопроводительном свитке. — А цена этому — моя жизнь, — задумчиво промолвил Минато. — Ну да, — спокойно покивала Кушина, — и тебя нельзя будет призвать из загробного мира с помощью Эдо Тенсей… твоя душа навеки обретёт покой. — И больше ничего об этой технике не известно? — на всякий случай уточнил Минато. Кушина с сожалением покачала головой и развела руками. — Ты же сам знаешь: Узушиогакуре погибло всего-то за сутки. Очень многие знания были утеряны навсегда, даттебане… и все члены моего клана погибли. Я дорого дала бы за возможность увидеться хотя бы с одним Узумаки, даже с тем, которого я не знала, пока жила в Водовороте, и мне до сих пор трудно поверить, что они мертвы. У нас осталось только то, чему меня научили дома, и то, что я принесла с собой. Минато это не совсем нравилось, но приходилось работать с теми обрывками информации, которыми он располагал, и радоваться этому. Изучение печатей отняло у Минато и Кушины более недели. Сложная вязь, которую они расшифровывали через слово, напрягая все свои знания в фуиндзюцу и всю свою изобретательность, усеивала гигантские круги, сплетала эти круги в единую зловещую фигуру. Комбинация печатей, требовавшаяся для активации техники, не была слишком сложной для ниндзя уровня Кушины и Минато, но концентрация чакры требовала предельной сосредоточенности. Ниндзя должен был распределить всю свою энергию поровну между головным, грудным и брюшным чакроузлами, подавить движение чакры по периферическим каналам и в момент складывания последней печати разом высвободить всё накопленное. Это не было так легко, как казалось: не зря технике был присвоен ранг «S», едва она попалась сандайме Сарутоби на глаза. — Очень мощное оружие, — сказал Хирузен, быстро осмотрев печати, — техники Узушиогакуре действительно были потрясающими. «Где же Вы сейчас, сандайме?"_- обеспокоенно спросил себя Минато, проведя ладонью по печати. Он намеревался, немного отдохнув, снова взяться за расшифровку вязи, чтобы поразить Кушину, когда та проснётся, но тут в раскрытое окошко неожиданно впорхнул, быстро орудуя крыльями, почтовый ястреб. Птица издала недовольный скрежещущий звук, когда Минато ловко поймал её и зашептал, стягивая с чешуйчатой лапки верёвку, обвязавшую свиток: — Тихо, тихо… это печать Хокаге… наконец-таки! Минато стремительно вскрыл свиток, и тот с лёгким шуршанием раскатился по его ладоням. На белой бумаге было всего лишь несколько строчек: «Всё закончилось. Всё хорошо. Сегодня утром я возвращаюсь в резиденцию. Ты должен быть там к полудню. Сарутоби». «Всё хорошо», — радостно подумал Минато, бросая быстрый взгляд в сторону спальни: там по-детски наивно сопела носом вымотавшаяся Кушина. Минато предчувствовал хороший исход, и всё же он не верил до конца в своё счастье, пока не увидел строчки, написанные рукой самого сандайме-самы. Нет… даже сейчас ему с трудом верилось, что его мечта, мечта Кушины сбылась. Слова «всё хорошо» давно стали для ниндзя сигналом к тревоге. Но сейчас и впрямь ни о чём беспокоиться не стоило: сандайме-сама возвращался с трудных переговоров, и он уже точно знал, на чью голову пересядет широкая шляпа Хокаге.

***

Минато не смог уснуть до рассвета. Он был настолько напряжён и взволнован, что не сумел и сосредоточиться на расшифровке печатей: его взор съезжал с мудрёных витых символов и бесконтрольно начинал блуждать по комнате, стоило Минато краешком мысли подумать о Башне Хокаге и о том, что до полудня остаётся, в сущности, не так уж и много времени. Минато часто отталкивал от себя увеличительное стекло, с помощью которого разбирал самые мелкие символы, скатывал свиток и, вскочив, описывал по комнате круг. Затем он с трудом брал себя в руки, напоминая достаточно строго, что джоунину его уровня и возраста не полагается безумствовать как влюблённый школьник, и затем возвращался за стол, чтобы уже через несколько минут снова сорваться с места. Было бы удивительно, если бы Кушина, куноичи с многолетним опытом, не проснулась от вдохновенной возни любимого — но Кушина и не спала. Она лежала на футоне, запрокинув голову и задумчиво глядя в потолок, и ждала, когда Минато успокоится. Пока он метался по помещению, бормоча что-то насчёт Хокаге и сна, необходимого девушкам перед потрясением (эти слова прозвучали достаточно двусмысленно), Кушина терпеливо притворялась спящей и обдумывала, что именно случилось с Минато сегодня. Он никогда не выходил из себя, и ей трудно было вызвать у него шквал эмоций: в этом он её уравновешивал и дополнял. Даже после смерти Обито и самопожертвования Рин Минато оставался спокоен: он знал, что должен быть таким для своих выживших учеников, и потому прятал чувства в том числе от самого себя. Конечно, это не могло обмануть Кушину: однажды она, явившись к Минато без предупреждения, застала его сидящим на татами с пустым лицом и красными глазами. В дрожащих руках он держал фотографию своих учеников и смотрел на Рин и Обито стеклянным взором, а по его щекам катились блестящие слезинки. Определённо, сейчас Минато не был расстроен, но и счастливым Кушина его назвать не сумела бы. Скорее, он чувствовал некую воодушевлённую тревогу и испытывал подъём всех своих душевных сил — и Кушина, конечно, спросила бы его, что послужило тому причиной, если бы шестое чувство не подсказывало ей: сейчас нужно сидеть смирно. И Кушина сидела смирно, хотя её так и подмывало подняться и поговорить с Минато: именно в разговоре он, кажется, сейчас нуждался больше всего. Когда девушка всё же решилась пообщаться, было уже светло, а Минато прекратил бесплодные попытки дознаться до сути печати и вовсю куда-то собирался. — Срочный вызов? — предположила Кушина, воздвигшись позади него. Минато сосредоточенно покивал. Судя по состоянию его причёски, он ворошил ту весь вечер и так и не удосужился воспользоваться расчёской. Сейчас Минато пихал в заплечный мешок какие-то свитки, листки и самодельные книжки с собранной информацией, что не могло не настораживать Кушину: в её сердце вдруг проснулась тревога, шепнувшая: «Так неужели его отправляют на миссию?» — У тебя задание? — в лоб предположила Кушина. Минато снова покивал, на это раз — в знак отрицания. С трудом застегнув мешок, он приподнял тот за лямку и задумчиво покачал в руке, проверяя, не слишком ли много взял. — Тогда зачем ты всё это берёшь? — удивлённо спросила Кушина. — Честно сказать, сам не знаю, — на бледном и усталом от недосыпа лице Минато показалась тревога, — но я уверен, что нужно быть во всеоружии. — Во всеоружии… для чего? — настойчиво поинтересовалась Кушина. Минато закинул мешок на плечо и, повернувшись, торжественно положил руки любимой на плечи. Кушина в удивлении замерла: обычно Минато не подчёркивал разницу в росте между ними и не глядел на неё так серьёзно и устало. Она даже немного встревожилась и протянула к нему ладонь, касаясь запястья: оно было совсем холодным. — Сандайме-сама возвращается, — торжественно произнёс Минато. — Он прислал мне письмо сегодня с соколом. — Возвращается, — радостно улыбнулась Кушина, — он не написал, как всё… прошло? — Говорит, что всё хорошо, — Минато нахмурился и сжал губы, — но без подробностей. Кушина хитро усмехалась, стараясь выдохнуть как можно незаметнее. — Ох, ладно, — промолвила она, — Минато, ты слишком переживаешь. Если сандайме-сама написал, что всё хорошо, поводов беспокоиться нет. Он вызывает тебя именно затем, чтобы сообщить все детали? — Да. — И он даже намёка не дал, кого выбрали на совете? — Нет. Кушина мягко сняла тяжёлые руки Минато со своих плеч и лучезарно улыбнулась. — Тогда тебе не о чем переживать, — сказала она, — я уверена, что следующим Хокаге был выбран ты. — Кушина… — И нечего тут смотреть на меня печальными глазами! — рассмеявшись, она легко шлёпнула Минато по спине и подтолкнула к дверям. — Ты достоин этого поста, во-первых; во-вторых, мы все уже поверили в тебя, так что отказываться будет невежливо. Иди, Минато, и ни о чём не беспокойся. Только не задерживайся, хорошо? Ошарашенно покивав, Минато, немало придавленный ношей ответственности, выбрался из помещения. Кушина ещё долго смотрела ему вслед, даже когда за ним с гулким грохотом сдвинулись сёдзи, и чему-то слабо улыбалась. Часы на стене издали протестующе громкий звук, когда стрелки остановились на отметке «12», и Кушина, вздрогнув, медленно выдохнула. Её глаза радостно блестели. — Ребята, — сказала она тихо, прижимая руку к груди, — мы всё-таки дождались этого. Слышите? Повернувшись, она пристально всмотрелась в три разных фотографии, которые висели на стене в ряд. Друг за другом, справа налево, были расположены снимки Минато, Кушины и Аши, когда они были чуунинами, Миюки, Ичиро и Иошито, едва прошедшие вступительный экзамен в команду и теперь полноправные генины, Обито, Рин и Какаши на следующее утро после испытания с колокольчиками. Кушина медленно подошла к снимкам и дотронулась кончиками пальцев до улыбающегося лица Аши, осторожно и плавно перевела руку дальше, поглаживая фотографических Иошито, Рин и Обито по волосам. — Теперь всё точно будет хорошо, — сказала Кушина, отводя руку. — Вместе мы построим этот новый мир… и всё будет гораздо лучше, чем раньше. Аши, мы станем сильнее. Рин, мы прекратим эти войны, положим конец жестокостям! Обито, мы обязательно выведем твой клан из квартала и вернём к нему уважение. Иошито, мы освободим младшую ветвь Хьюга от тирании старшей. Я всё это вам пообещала ещё очень давно, и это не было пустыми словами. Мы изменим этот мир: я, Минато, все, кто с нами пойдёт. Я вам обещаю. Аши, Рин, Обито и Иошито продолжали понимающе улыбаться ей со снимков.

***

Известия о том, что Хокаге наконец-то вернулся, должны были просочиться в народ неминуемо. Сандайме мог красться, как мышь, маскироваться, как львица на охоте, использовать все техники незаметного проникновения, какие он знал, изобретать новые — но от глаз подданных так и не удалось утаить правду. Доподлинно не было известно, кто же совершил роковую ошибку: АНБУ-сопровождающие, ослабившие контроль над хенге и попавшиеся на глаза жителям Конохи; привратники, замешкавшиеся с открытием ворот, Хомура и Кохару, пославшие нескольких своих людей на встречу, либо сами Хокаге и Данзо — но их обнаружили, к ним кинулись с приветствиями. Казалось, что Коноха ещё никогда так любила своего правителя. — Дедушка Сарутоби! — орали мальчишки и девчонки. — Дедушка Сарутоби приехал! — Наконец-то, Сарутоби-сама! — подхватывали их родители. — Эй, народ! — орали вездесущие газетчики, позабыв о своих прямых обязанностях. — Слыхали? Сарутоби-сама вернулся! — Сарутоби-сама у ворот! — Сарутоби-сама за воротами! — Он на улицах! — Он на площади! Взбудораженные люди бегали туда-сюда, толкались, орали и возмущались, но вместе с тем, словно дети, радовались всякий раз, как видели вдалеке фигурку Хокаге или слышали, что Хокаге проходил неподалёку. Зеваки достаточно быстро вычислили несложный маршрут Сарутоби: как и всегда после своих отлучек, в первую очередь он спешил в Башню — проверять, достаточно ли мудро деревня управлялась в его отсутствие. Жители Конохи тут же взяли башню в осаду: плотная живая цепь, колыхаясь, окружила дорогу и даже попробовала взять штурмом внутренние ворота, но, к счастью, так и не перешла в открытое наступление после красноречивой переглядки со стражниками-АНБУ. Сарутоби-саме пришлось оставить свои носилки и нескольких спутников на входе в деревню; к собственной резиденции он пробирался так, будто бы был шпионом на вражеской территории. Иноичи и Шикаку без устали работали локтями и языками, уговаривая и упрашивая жителей расступиться; в скором времени они вспотели и выбились из сил, и их сменили АНБУ-стражники, которых тоже не хватило надолго. Восторженная толпа теснилась кругом Хирузена и протягивала к нему руки, и он легко читал в глазах жителей встревоженный вопрос: «Неужели Вы нас, таких хороших и послушных, вправду собираетесь бросить?» Хирузену неприятно было в этом признаваться, но он уже бросил своих подданных — вернее, передал их другому. Жители Конохи, конечно, смирились бы с его решением, но ещё долго в их глазах стояло бы серой стеной усталое разочарование. «Нет, — сказал себе Сарутоби, наконец-то врываясь в прохладную башню, — они не будут разочарованы. Народ любит Минато и с охотой пойдёт за ним следом». Шум и гам, царящий на улице, отчётливо слышался даже здесь, под слоем камня и дерева. АНБУ, стоящие на воротах, из последних сил удерживали местных жителей и твердили им только одно: — Хокаге-сама занят. Хокаге-сама скоро выйдет. — Да мы его сто лет не видели! — орали жители, теснясь перед мрачными ниндзя и потрясая кулаками. — Дайте хоть глазком взглянуть! — Мы не помешаем! — Мы просто посмотрим! — Не велено, — повторяли АНБУ одни и те же приевшиеся слова. В длинных прямых коридорах Башни Хокаге было пусто и тихо. Царствующий здесь холод особенно остро ощущался после удушливой жары, господствующей на конохских улицах, так остро, что Хокаге даже передёрнул плечами. Пунцовый от перегрева Иноичи блаженно вздыхал, проводя по вспотевшему лбу то одной рукой, то другой. — Ты можешь снять жилет и форменную водолазку, Иноичи, — косо взглянув в сторону измучившегося шиноби, разрешил Хирузен. — Ступай в душевую и освежись. Вы с Шикаку немало потрудились и теперь должны отдохнуть. Шикаку удивлённо распахнул глаза. — Но разве мы не должны оставаться рядом с Вами и сейчас, Хокаге-сама? — с ноткой тревоги в голосе уточнил он. — Ведь ещё… — У меня уже есть разрешение, подписанное даймё, — Хирузен показательно покачал свитком с печатью из стороны в сторону, — всё прочее теперь не имеет значения. Вы ведь и вправду устали, не стоит перенапрягаться. Уже завтра у вас двоих будет очень много работы; вы должны привести свои мысли и чувства в порядок. Иноичи и Шикаку долго не колебались: как настоящие шиноби, они были приучены ставить приказ командира превыше всего. Посему, отдав Хокаге честь, друзья развернулись и послушно направились прямо по коридору — в душевые, которыми часто пользовались и АНБУ-стражники, и старейшины, и сам Хокаге, если из-за засилья работы он не мог покинуть башню в течение долгого времени. Слабый шорох сзади известил Хирузена о присутствии Данзо. Как тот успел появиться, оставалось загадкой: впрочем, Данзо славился своим умением возникать неожиданно и как будто бы из ниоткуда. — Это решение было большой ошибкой, — тихо сказал Данзо. — Я так не считаю, — отрезал Хирузен. Они стояли спиной друг к другу, и каждый кожей чувствовал холод, исходящий от соперника. — Передавать власть в руки человека, который ещё слишком молод… который слишком наивен, — отчеканил Данзо. — Послушай, Хирузен, бесконечные войны и столкновения — это наш удел, бессмысленно пытаться чего-то добиться глупым миролюбием. Коноха должна оставаться крепкой, и для этого… — Для того, чтобы мы оставались в спокойствии, Минато будет делать всё возможное, — в тон Данзо ответил Хирузен. — Именно молодость имеет больше всего шансов на установление мира. Пора дать дорогу другим, и ты это понимаешь не хуже меня. В коридоре, молчащем и наполненном тревожной агрессией, послышался ещё звук. Эти шаги узнали и Сарутоби, и Данзо: к дверям кабинета Хокаге направлялся, взволнованно поправляя заплечный мешок, тот, о ком они только что говорили. Минато не выглядел героически или особенно внушительно, но в каждом его движении, в его взгляде и даже в в тревожном поправлении лямки рюкзака чувствовалась готовность служить и защищать. Именно этого все предыдущие Хокаге хотели и требовали от своих предшественников; именно это искал Хирузен. Он был счастлив, что не прогадал с выбором — а потому он улыбался. — Добрый день, сандайме-сама, — отвесив уважительный поклон, поздоровался Минато. — Вы вызывали меня именно… — Да, — спокойно подтвердил Хирузен и, не сумев удержаться, украдкой взглянул на Данзо: тот только приподнял брови и чуть слышно хмыкнул. — Именно поэтому я хотел тебя сегодня видеть, Минато. Не называй меня больше «сандайме». Теперь ты, как равный мне, как нынешний даймё Конохи, займёшь пост главы селения Листа. Минато замер, вцепившись в лямку своего мешка и внимательно глядя на Хирузена. Молча они смотрели друг на друга, словно пытались прочесть нечто крайне важное и хорошо засекреченное по лицам, в особенности — по слабо мерцающим глазам. Затем Хирузен медленно, торжественно поднял руку, снял шляпу со своей головы и поманил Минато за собой. — Пойдём. Я расскажу тебе, с какими проблемами тебе предстоит разобраться в первую очередь, и помогу подготовиться к инаугурации. — Инаугурации? — изумился Минато. — Так скоро? Но ведь люди ещё ничего… — Они узнают, — спокойно произнёс Хокаге, — я велел своим АНБУ сделать такое заявление в два часа пополудни. За время, которое у нас ещё есть, мы управимся с текущими делами, а затем я выйду к жителям и поговорю с ними. Нам не стоит медлить с твоей инициацией: нужно, чтобы ты как можно скорее вступил в должность, иначе мы потеряем много времени. Быстрее, Минато! Думать и приходить в себя будешь потом! — Есть, С… Сарутоби-сама! — тут же согласился молодой человек и ускорил шаг. Данзо следил за Хирузеном и его юным преемником, не скрывая ярости во взгляде. Он стискивал свою трость обеими руками так, что, наверное, легко сумел бы переломить ту напополам, и шрам на его подбородке белел, туго натягивался, словно корабельный канат. «К чему может привести Коноху этот юноша? — сердито спросил себя Данзо. — Ученик Джирайи, помешавшегося на мире? Они думают об инаугурации и приведении страны в спокойствие, а между тем зреет ещё одна угроза нашему благосостоянию… угроза, которую они сами же и взрастили своим бессмысленным человеколюбием… Эта троица из Амегакуре… точнее, уже не троица, а целая банда. Нельзя позволять им становиться сильнее и расти; ни к чему хорошему это не приведёт. Придётся связаться с Саншуо-но-Ханзо, пускай мне этого совсем не хочется. Революция пожрёт детей своих… и Амегакуре снова станет площадкой для развёртывания наших сил. Для Конохи становление Дождя невыгодно… и я должен как можно скорее убедить Ханзо, что эти трое критически опасны в первую очередь для него. Вот что надлежит делать в первую очередь… ради нашей деревни!»