Ледяная душа

— Ты? — прошептали одновременно Миюки и Хироми, поворачивая головы. Какаши вступил в просторный трактирный зал так, словно бы с ним не случилось ничего страшного, пока он отсутствовал. Миюки следила за ним активированным шаринганом и отлично знала, что это вовсе не так: она засекала лишь слабые всплески активности чакры Какаши. Его энергия циркулировала очень странно, не так, как полагалось: за резким подъёмом следовал такой же резкий спад, и в течение нескольких секунд Миюки не засекала совсем ничего. В такие моменты затишья Какаши ничем не отличался от обычного гражданского мальчика. Она была уверена, что смогла бы разглядеть и понять больше, если бы была Хьюгой и имела бьякуган, и жалела, что сейчас рядом нет Иошито. Его спокойная уверенность и железное самообладание всегда позволяли ей чувствовать себя более-менее свободно даже в сложных ситуациях, и именно на него она полагалась, если команда Узумаки неожиданно попадала в беду. Иошито погиб, чтобы защитить сокомандников, а Миюки всё ещё не смогла свыкнуться с этим до конца. Странно, но и Обито, умерший даже раньше Иошито, тоже был для неё не мёртвым, но и не живым: как будто застрявшим между мирами. Какаши продолжал приближаться. Дочь Хироми под присмотром заботливой посетительницы уже пришла в себя и стояла достаточно уверенно, обмахиваясь вчерашним газетным выпуском. На первой полосе был запечатлён достаточно реалистично нарисованный сюрикен, воткнувшийся в землю, и сверху тянулась длинная строка: «Доколе же мы, мирные, будем бесчинства шиноби терпеть?» У Миюки непроизвольно дёрнулся глаз. — Хироми-сан! — возмутилась полная посетительница и повернулась. — Вашей дочери плохо, Вы бы хоть подошли к ней и слово доброе сказали! Трактирщик дёрнулся, но так и не сделал ни единой попытки подняться и приблизиться к дочери. Миюки сверлила Хироми таким тяжёлым взглядом, что ему и не требовалось испрашивать у неё разрешения: он понимал, что получит жестокий отказ. Шум, поднятый полной гостьей, тем не менее, уже нарушил хрупкое равновесие между гвалтом и обычным трактирским гомоном. К массивной стойке сбегались и сходились посетители со всех концов помещения. Бежали, стремясь выслужиться и показать свою удаль, а заодно выбить какие-нибудь привилегии в долгосрочной перспективе, юноши с приглаженными волосами и хитро поблескивающими глазками; ковыляли, опираясь на палки или плечи близких, старики, бежали дети; путаясь в своих подолах, спешили женщины, и вся эта толпа толкалась и пихалась, а люди в ней неизбежно вступали в противоречия. Какаши спокойно пробился к стойке, не поменяв выражения лица, и встал напротив дочери трактирщика. Хироми тотчас напрягся и даже посинел; его лицо стало безумным, словно он враз лишился адекватности. «Хорошо, что ты живой, — подумала Миюки и оценивающе осмотрела Какаши шаринганом. — Мне всё-таки кажется, что у тебя на месте наш глаз, хоть он и скрыт повязкой, как всегда… Коль ты тут, значит, ты сумел одолеть Нэо, и печать, которую он поставил на Хироми с дочерью, развеялась?» Повернувшись к трактирщику, Миюки приказала: — Покажите язык. — Я не собир… — Немедленно. Хироми устало вздохнул, словно сетуя, что ему так ни разу и не удалось оказать ниндзя достойное сопротивление, и раскрыл рот, будто больной на приёме у врача. Он покорно приподнял язык, и Миюки кивнула, подтверждая свою догадку: — Да, печать исчезла. Теперь вы можете рассказать мне всё, что вам не позволялось раньше. — Не имеет никакого значения, есть печать или нет, — забурчал трактирщик, решаясь показать упрямую сторону характера. — Да, твой брат вернулся… но и вдвоём вы не заставите меня предать Нэо. Нэо сделал нам много хорошего, а что угрожал и груб бывал иногда… он через многое прошёл и остался человеком, не то, что многие ниндзя. — Не пытайтесь меня разозлить, — спокойно потребовала Миюки, — хуже будет в первую очередь Вам. Как Вы не понимаете: то, что печать исчезла, означает, что Нэо погиб? Прищуренные глаза Хироми медленно распахнулись и словно бы выкатились из орбит. На его лице застыло странное выражение неверия, щемящей боли и затаённого, спрятанного даже от себя облегчения. — Как… погиб? — неуверенно выговаривая слова, промолвил трактирщик с задумчиво-вопросительной интонацией. Миюки набрала воздуху в лёгкие, готовясь ответить, но Хироми тут же продолжил, глядя в потолок и обращаясь явно не к ней: — Он не мог умереть. Он был очень силён и опасен. Ты что-то путаешь и стараешься меня запугать, чтобы я склонился к сотрудничеству с тобой… я не стану выдавать Нэо, нет… И точно то же самое я ему, Нэо, сказал, когда он об Аяме-тайчо твоей спрашивал. Я тебе не шкура продажная, нет, говорить не стану. — Можете пока молчать, — разрешила ему Миюки и поднялась, подавая Какаши условный знак, который в АНБУ означал просьбу приблизиться. — Сейчас сюда явится мой брат, и он расскажет нам всё, что меня интересует. Если же его доклад будет неполным, мы вдвоём заставим Вас говорить. Трактирщик гулко сглотнул и привалился к стене. Через пару мгновений шумиха, поднявшаяся вокруг дочери Хироми, стала понемногу сходить на нет. Девушка уже выглядела вполне бодрой и здоровой, на вопросы о своём самочувствии она даже отшучивалась (Миюки, считавшей, что угрюмая дочь Хироми не обладает чувством юмора, это показалось странным), улыбалась посетителям и разгоняла их, как воспитательница детского дома — сирот по комнатам. Вскоре зала снова опустела и наполнилась обычным жужжанием множества людских голосов. Какаши сказал девушке пару слов, и она снова побледнела, нетвёрдым шагом выбираясь из-за стойки. Лицо Хироми стало белее чистой бумаги, и сам он словно окоченел. Какаши приблизился к уголку, где отсиживался удерживаемый Миюки трактирщик, и не один, а в компании девушки. Дочь Хироми хмурилась и зло кусала губы, её ресницы дрожали, и уголки глаз были багрово-красными. В спину ей упиралось лезвие крошечного кинжала, совсем незаметного в широком рукаве Какаши. — Сэдэо, — повернувшись, холодно констатировала Миюки. — Миюки, — в тон ей ответил тот и перевёл холодный взгляд на Хироми. — Что ж, пожалуй, пришло время поговорить по душам? — Я не собираюсь рассказывать ничего о Нэо, — строптиво прогудела девушка. — Не имеет значения, жив он или мёртв, я не предам его! — Помолчи, — гулко сглотнув, осадил дочь Хироми и повернулся к Какаши. — Я правильно понимаю… что Вы убили нашего покровителя, Сэдэо-сан? — Я убил его, потому что на то была необходимость, — отрезал Какаши. — Вы преступник, — отчеканил Хироми, — стоит вам двоим выйти за двери, как я доложу полиции обо всех ваших злодеяниях! — Докладывайте, — равнодушно разрешил Какаши. — Человеку, избавившему город от опаснейшего преступника, даже выдадут премию, а мне и моей напарнице она не помешает. — Но человеку, разрушившему половину города из мстительных побуждений, — сладковато прищурился Хироми, — дорога только на виселицу, — и он обвиняюще всмотрелся в Миюки. Ей стоило больших усилий не потерять лицо, не разрушить маску равнодушия и сосредоточенности лишь на исполнении приказов. Какаши просканировал Миюки взором так, словно бы он мог видеть ей насквозь, и, не сказав ей ни слова в упрёк, обратился к Хироми с дочерью: те обменивались бешеными взглядами загнанных в западню зверей и дрожали от головы до ног. — Сомневаюсь, что вы сможете на кого-то из нас донести. Я прикрепил на Вас, — он повернулся к дочери Хироми, — взрывную печать. Вы ведь знаете, что это такое? Судя по тому, как девушка вздрогнула и побледнела, она была об этом осведомлена. — Точно такая же печать прилеплена к Вам, — добавила Миюки, прожигая Хироми мстительным взглядом. Ей хотелось вдавить его как можно глубже в землю, унизить, сравнять с этой землёй, раздробить, перемешать — лишь бы как-то отплатить за испытанный стыд и за провал её собственного плана. Теперь Какаши знал, что она с кем-то сражалась. Теперь она не смогла бы ему соврать и сообщить, что убила либо потеряла своего противника: он походил бы по улицам, послушал бы пересуды горожан и официальную версию полиции и догадался бы об обмане. Теперь ей не удалось бы поговорить с Джуничи так, как она хотела: по душам, — и убить его в последнем сражении один на один, как и должна была сделать ещё давно. Теперь ей пришлось бы доставить Джуничи домой и стать свидетельницей его пыток и казни. Джуничи, несомненно, заслуживал обрушивающуюся на него кару, что Миюки не уставала себе повторять, и, тем не менее, за годы знакомства он стал ей близок, близок вроде мебели, сумки или любой другой личной вещи, поэтому ей казалось, что грязь его проступка и наказания марает и её саму. Теперь ей пришлось бы раскрыть перед Какаши все карты — кроме поручения старейшин — и почувствовать, что сама она тоже становится предательницей. Хироми-сан, несколько побледневший и притихший, всё же чувствовал дрожащие мстительные нотки в её голосе и понимал, с чем связано их появление. Он не мог не торжествовать свою маленькую победу над куноичи, которая доставила ему так много хлопот и неприятностей, и Миюки бесило одно лишь осознание этого. Правда, пока ей удавалось держать себя в руках: важный допрос ещё не был окончен. — Мы сможем снять эту одежду и всё равно на вас донести! — зло зашипела девушка, скаля зубы. — Я знаю, как печати прилепляются, Нэо-сама… Нэо-сама мне это показывал! — Тише, — Какаши приставил палец к губам и, выждав мгновение, спокойно сказал: — Да, конечно, вы оба можете попытаться снять одежду уже сейчас. Миюки, готовь свою защитную технику фуиндзюцу: нам нужно будет накрыть куполом нас двоих и всех посетителей, чтобы нас не разорвало на кусочки. Девушка растерянно похлопала глазами. — Как… это… — Вместе с печатями мы также опутали вас невидимыми нитями, — сказала Миюки, — эти нити пропитаны нашей чакрой и реагируют на нашу команду взорваться, даже если мы уже достаточно далеко. Они не запустят активирующий механизм, пока мы не отдадим соответствующий приказ, не сделают это, пока вы будете двигаться. Как вы ни махали бы руками и ногами, печати останутся в неактивном состоянии. Но стоит вам попытаться стащить с себя одежду, как нити придут в активирующее положение, и печать взорвётся без наших команд. Если вы попытаетесь нас подставить, вы погибнете — теперь вы предупреждены и, полагаю, не будете делать глупости, верно? В глазах дочери трактирщика дрожали яростные слёзы. — Вы… — придушенно зашептала она, — да вы, шиноби, просто настоящие чудовища! — Мы не чудовища, — монотонно отрезал Какаши, — мы выполняем нашу работу. А теперь давайте вернёмся к сути разговора. Итак, полтора часа назад я убил Нэо из Узушиогакуре. — Печати, которые Нэо на вас поставил, деактивировались, — добавила Миюки. — Мы ждём объяснений, или же нам придётся выбить их силой. — Я ничего не скажу! — девушка стиснула кулаки. — Я… сейчас я закричу… и будь что будет, поняли, вы?! Какаши стрельнул в Миюки повелевающим взглядом, и она тут же среагировала, снимая с себя часть хенге и всматриваясь в дочь трактирщика активированным додзюцу. Взбесившаяся девушка перевела на Миюки полыхающий гневом и болью взгляд, замахнулась кулаками — и уже через мгновение, обессилев, упала на пол. Её глаза закатились, а лицо стало пустым и безмятежным, как и у всех жертв гендзюцу. Сжатые в кулаки пальцы и напрягшиеся ноги медленно расслабились, и девушка приняла позу, характерную для спокойно спящего ребёнка. Хироми в ужасе посмотрел на окруживших его шиноби. — Что вы двое с ней сделали? — Погрузили в гендзюцу, — Миюки перевела на Хироми тот же взгляд, — и то же самое нам придётся сделать и с Вами, если Вы откажетесь рассказывать нам правду о Нэо самостоятельно. Какаши нахмурился, и его рука вдруг упёрлась Миюки в плечо. Отодвинув её, как некое бездушное препятствие, с дороги, мальчик приблизился к трактирщику и присел рядом на корточки. Одновременно с этим он сдвинул вбок свою повязку, открывая взору шаринган Обито. — Я… — в голосе Хироми смешались ужас, изумление и отчаянное нежелание сдаваться. Через секунду он, зачарованный, тоже шумно завалился на бок. Какаши выпрямился и с высоты своего роста осмотрел поверженные тела. Трактирщик и его дочь пустыми глазами глядели в потолок и чуть улыбались; в уголках их губ были видны мелкие белые пузырьки. — Зачем ты это сделал? — хмуро спросила Миюки. — Чтобы дать тебе время на сборы, — отрезал Какаши. — Я расспрошу их двоих о Нэо. Я больше о нём знал, и мне нужно меньше информации. А ты иди вперёд. Ступай, собирай наши вещи. Мы уезжаем сегодня же. — Что?! — возмутилась Миюки. — Сегодня же, — жёстко произнёс Какаши. — Я слышал о твоих подвигах, пока шёл сюда. Ты захватила Джуничи, верно? Девочка примолкла. Она не могла сказать правду, но и лгать было бы глупо. — Верно? — с нажимом произнёс Какаши, и она, чувствуя себя последнейшей тварью на свете, скупо кивнула. — Наша миссия заключалась не в этом, — сварливо пробурчал Какаши, — мы должны были узнать, куда движется именно Орочимару, Джуничи не представляет ни для кого в Листе особенного интереса… но раз он пойман, его можно использовать как языка. — Он ничего не знает о маршруте Орочимару, — тут же отрезала Миюки, — Орочимару не доверил бы такую ценную информацию человеку, которого могут поймать. — Не имеет значения; он был с Орочимару в течение длительного времени и может рассказать много интересного о том, чем они вообще занимались, зачем им нужна была Анко, — процедил Какаши. — К тому же, он преступник. Его деяния должны быть наказаны. Ты понимаешь? Миюки отвела взгляд и снова выдержала долгую паузу, прежде чем ответить: — Да. — Тебя ищут, — Какаши повернулся к дочери трактирщика и, грубо ухватив её за плечи, стал усаживать, прислоняя спиной к стене. Голова девушки то и дело норовила свеситься на грудь. — На твою поимку посланы передовые отряды местной полиции. Ты пользуешься хенге, но мне не кажется надёжным это прикрытие. В конце концов, здесь мы регистрировались под своей настоящей личиной. Нужно уходить. — Я тоже имею право знать о Нэо, — сказала Миюки, упрямо скрестив руки. — Этот человек подослал ко мне убийц. Я, как шиноби, должна понимать, за что меня пытались лишить жизни. Какаши, усадив ровно дочь Хироми, принялся за самого трактирщика. Тот, словно набитое соломой чучело, бессильно валился то на левый, то на правый бок, едва Какаши приближался к достижению равновесия, и потому Хироми пришлось усадить вплотную к дочери, чтобы он продолжал сидеть, а не полулежать. — Ты можешь искать ответ на этот вопрос, — фыркнул Какаши, — но я могу дать тебе гарантию, что ты никогда его не отыщешь. — В любом случае, я твоя напарница, ты не можешь скрывать от меня… Какаши холодно сверкнул на неё разномастными глазами: левым, серым, — родным, и правым — ярко-красным, полученным от Обито. Столько силы, власти и суровости было в этом причудливом взоре, что Миюки, тут же притихнув, попятилась и спустила руку с подсумка. — Это приказ, — звучно пропечатал Какаши слова, ставшие сакральными для любого практикующего шиноби. — Я велю тебе отправиться наверх и подготовить всё к нашему отходу. Ты избавилась от тел людей, которые пытались тебя убить? Миюки покачала головой. — Я запечатала их в свитки, — сказала она, — тогда у меня не было других идей, как ещё можно поступить. — Не вынимай их оттуда, — промолвил Какаши. — Я хочу проверить кое-какие свои предположения. Нам нужно будет доставить тела в Коноху и отдать их ирьёнинам на вскрытие. Где Джуничи? С языка Миюки сорвался совсем дурацкий вопрос, заданный полушёпотом: — Как ты понял, что это именно он? — Паккун распознал его запах, — коротко сообщил Какаши. — Мы были на пустыре, где ты сражалась. Где он? — Тоже в свитке, — созналась Миюки. — В другом. У меня их шесть. — Обнови печати, — наставительно произнёс Какаши. — Ниндзя его уровня вполне может справиться с твоим фуиндзюцу. «Не думаю, — Миюки снова вспомнился растерянный, усталый Джуничи, оборачивающийся к ней на бегу и призывающий остановиться, отстать, не сражаться с ним. — Джуничи знает, что я ношу свитки на своём теле. Если он попробует разломать печати изнутри, то неизбежно навредит мне. Он не станет этого делать». Она стояла напротив Какаши, выгнув напряжённо шею, будто обеспокоенная гусыня, и всё бездумно ждала какого-то дополнительного приказа, хотя и понимала, что это бесполезно и глупо. Какаши не поменял бы своего решения: в его глазах, да и в глазах всей деревни, Джуничи заслуживал только позорной казни и не имел ни единого проблеска шанса на восстановление поруганной чести иным путём. — Что ты стоишь? — хмуро поинтересовался мальчик. — Времени не так много. Вскоре полиция приступит к обыску всех постоялых дворов, больниц и доходных домов. Мы должны уйти отсюда прежде, чем появятся сыщики. — Поняла, — деревянным голосом откликнулась Миюки и, повернувшись, двинулась в комнату. Какаши остался позади неё, один напротив погружённых в гендзюцу Хироми с дочерью. Он мягко присел рядом со своими жертвами, похлопал их по щекам и поймал пустой, рассредоточенный взгляд алым взором шарингана. Пристрастный допрос начался.

***

«Насколько важна миссия в сравнении с долгом твоей чести?» Этот вопрос звучал в голове Миюки, не переставая, перекликался тысячей различных голосов, пока она преодолевала метр за метром и становилась всё ближе к своей комнате. Ей не хотелось снова трогать эту гладкую, отшлифованную ладонями многих прошедших до неё людей, ручку, ей не хотелось слышать слабый скрип петель и видеть вновь полупустое помещение, где ещё недавно проливалась кровь. Сейчас любой человек, не знавший, что в помещении сражались, не смог бы об этом догадаться. Как только нападавшие были убиты, Миюки старательно затёрла кровавые следы и подозрительные грязевые отпечатки. Она мыла усерднее поломойки, получающей за свой труд деньги, и порой даже не обращала внимания, что тряпка, в качестве которой она использовала свою запасную майку, протёрлась до дыр и теперь она моет пол собственными пальцами, сдирая с кончиков кожу. Ей нужно было забыться и отвлечься, и уборка помогала в этом как нельзя лучше. Красные разводы исчезли, но кровь не пропала совсем. Она въелась в промежутки между досками, вклинилась в стены — она оставалась в этой комнате, пусть её нельзя было ни увидеть, ни учуять. Тем не менее, Миюки казалось, что под потолком повис навсегда тяжкий, тлетворный дух смерти, возбуждавший в ней ужас с того момента, как ей пришлось участвовать в опознании Иошито. Возможно, это были лишь её фантазии — или предчувствие. «Белый Клык Конохи предал деревню, но спас товарищей, — сказала себе Миюки, — и Обито считал его героем, и Рин думала точно так же. Честь важнее всего на свете… вот что я теперь знаю. И иногда мне даже кажется, что в каких-то отношениях Мамору-нии-сан похож на Белого Клыка. Он совершил преступление, но против своей чести он ничего не сделал. И всё-таки… когда я думаю о постороннем Белом Клыке, то я могу даже восхищаться им, но когда я вспоминаю Мамору и все последствия его глупостей, мне стыдно. Я не хочу иметь такого брата порой. И я не хочу, чтобы точно так же думали обо мне». Миюки тяжко вздохнула. Собственные свитки больно били её по спине, угловатыми кончиками врезаясь в рёбра, отчего полученные в бою с Джуничи ссадины и царапины немедленно начинали ныть. Она ещё никогда не чувствовала себя такой усталой и одинокой. Сейчас ей чудилось, что у неё нет сил вообще ни для чего: даже для того, чтобы свалить с себя мешающий груз и осуществить задуманное. Времени было мало, и ей хотелось и не хотелось торопиться. Спуская ладонь на широкий шершавый свиток, Миюки почувствовала странное колебание воздуха около кончиков пальцев. Её рука дрожала: мелко, быстро, предательски. «Успокойся. Ты поступаешь правильно», — сказала она себе и, собравшись с силами, деактивировала печать. Облако знакомого густого пара заполонило комнату белыми клубами. Миюки сосредоточенно потёрла глаза: после длительного использования шарингана они как будто бы чесались изнутри, и порой она ловила себя на странном желании вытащить глазные яблоки, добраться до источника зуда в глазницах и затем вернуть яблоки на место. Пар развеялся быстрее, чем она приготовилась к встрече — и перед нею возник Джуничи. Он сидел, привалившись к стене спиной, и устало смотрел на неё потухшими глазами. Правая половина его лица была обожжена, и к скуле липли спутавшиеся, свалявшиеся волосы, на левой щеке протянулась глубокая царапина, прикрытая свежей кровавой корочкой. Миюки старалась не смотреть на его опутанные верёвками руки: костяшки были сбиты в кровь, и на ладонях тоже виднелись следы ожогов: ей казалось, что она видит обнажившееся розовое мясо. Перед внутренним взором Миюки ожил бестолковый, расхлябанный Дырявый Чугунок, радостно приветствующий её по возвращении с долгой миссии; Чугунок, которого она ответственно подкармливала, если у него заканчивались в неподходящий момент деньги, и она старательно заморгала. Перед нею был другой Джуничи — не тот, которого она имела право жалеть, чтобы ввергнуть в лапы ещё более жутких страданий. Джуничи был в сознании: когда техника развеялась, он сразу сфокусировал взгляд на Миюки и спокойно поздоровался, будто бы ничего страшного между ними не произошло: — Привет. — Это всё, что ты можешь мне сказать? — против воли вскрикнула Миюки. Джуничи дёрнулся, будто стараясь почесать в затылке. — Хотел бы ещё больше, — признался он, — но в этом теперь нет смысла. Где мы сейчас? — он выгнул шею, заинтересованно оглядываясь. — В Юме-но-Ичи? Ты всё ещё отсюда не ушла? — Пока не могу, — Миюки помотала головой. — Какаши мой капитан. Я не могу ослушаться. — Понимаю, — степенно покивал Джуничи. Всё происходящее казалось ей нереальным: преступник, пойманный и уже приговорённый к мучительной смерти, не мог держать себя с нею так спокойно и просто. Миюки даже подумала, что Джуничи не осознаёт приблизившихся последствий — хотя, конечно, это было не так. — Когда вы планируете выступать? — губы Джуничи дрогнули и побелели. — Сегодня, — Миюки перевела взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. В горле у неё прочно застрял склизкий неприятный ком. — Как только Какаши завершит допрос. — Вы поймали кого-то ещё? — во взоре Джуничи мелькнула заинтересованность. — Нет… это неважно, — Миюки выпрямилась и глубоко вздохнула. «Что сделала бы бабушка Ай, если бы она была на моём месте? Как она поступила бы?» — Я хотела поговорить с тобой… спросить, почему, зачем… я просто не верю… не верю, что ты мог так легко предать Коноху. Ты же любил её, Джуничи. Ты и сейчас любишь Коноху, но ты не перестаёшь отступаться от наших законов… почему? Неужели для тебя я важнее всего этого? Ты ведь жил в нашей деревне… как и все… и ты мог бы и дальше быть моим другом… я очень хотела бы, чтобы ты оставался моим другом! Джуничи смотрел на неё ровным неподвижным взглядом и молчал. Его брови были сурово сдвинуты к переносице, а белые губы сжаты в тонкую полоску, почти и не заметную на обожжённом, покрытом ссадинами и царапинами лице. — Мне мало было быть твоим другом, — медленно промолвил он. — И мало было быть всего лишь подспорьем для Мамору. Вы оба родились в Конохе и имеете право на то, чтобы она относилась к вам дружески. Я пришёл сюда вместе с караваном торговцев, меня подобрали из сострадания, и я должен был достичь большего, чем вы. Если бы я так и оставался Дырявым Чугунком Аоки, какая Конохе была бы от меня польза? — Ты приносил больше пользы тогда, чем сейчас! — возмутилась Миюки. — Да, ты был Дырявым Чугунком, но все в деревне тебя любили! А сейчас… сейчас, когда мы вернёмся домой… ты же знаешь, что тебя ждёт… Джуничи отвёл взгляд. Его сосредоточенное, задумчивое лицо не дрогнуло, только лишь складка между бровей прорезалась отчётливее и потемнела. — Да, я знаю, — сказал он спокойно. — Это заслуженное наказание. Я не хочу от него увиливать. — Но твоя честь… Джуничи всмотрелся в неё, и в эту секунду ей почудилось, будто она видит в его глазах спокойную, ровную решимость сандайме Сарутоби. — Разве же я могу говорить теперь о чести, Миюки-чан? Я всю её истоптал, пока с Орочимару-самой разбойничал. Нет у меня чести больше, Миюки-чан. Ниндзя без чести — что собака без нюха, сама знаешь. Миюки смотрела на него, сжимая кулаки и готовясь, и уже не в первый раз осознавала, что не знает совсем ничего о людях, которых привыкла считать близкими и понятными. Она верила во всесилие Кушины-сенсея — но Кушина не пришла, когда Иошито убили Мечники Тумана, Кушина не спасла Ичиро от инвалидности, а Майто Дая — от гибели. Миюки верила в могущество учителя Минато — но Минато тоже не подоспел вовремя, не спас Обито из-под завала и даже не попробовал разгрести камни — всего лишь увёл подальше тех, кто выжил. Миюки восхищалась издалека отстранённым старшим братом — а Мамору обманул её доверие и гордость бабушки, связавшись с заложницей Песка и отрёкшись от базовых принципов жизни шиноби. Миюки восторгалась Мэзэо, считая его умнейшим и перспективнейшим Учихой — но Мэзэо погиб, как и почти все окружавшие её, убитый с одного удара — ненужный щит между нею и Кэтсуми. Миюки привыкла полагаться на благонадёжность Рин — однако Рин не смогла сдержать своё обещание не приносить собственную жизнь в жертву — и погибла, чтобы Какаши выжил, а деревня устояла. Все, в кого Миюки верила, уходили от неё и противоречили собственным клятвам — и теперь она не могла сказать себе, что имеет право воспользоваться шаблонами поведения бабушки — единственной, кто всегда шёл по проторенной тропе и никуда не сворачивал. Как показывала жизнь, ошибались все — в том числе и Ай. Правда, эта ситуация, очевидно, не могла была быть понята Миюки иначе. Она знала, как она должна действовать, исходя из своего долга шиноби и исходя из понимания чести. В этом мире, где о чести говорили все, она была ещё менее осязаема, чем в спокойном и упорядоченном мирке гражданских, не особенно заморачивавшихся со сложными нравственными вопросами. — Ты был моим другом… — тихо сказала Миюки. Подсумок был совсем близко — на её поясе. Она чувствовала кончиками пальцев холодную металлическую пряжку, уже осязала и тонкий кожаный ремешок, к которому эта пряжка крепилась. Оставалось сделать всего два движения, чтобы родная рукоять кинжала легла к ней во вспотевшую ладонь. Джуничи проницательно посмотрел на неё, краешки его губ приподнялись в улыбке. Миюки едва было не вздрогнула: ей было яснее белого дня, что в этот момент, когда их взоры встретились, он обо всём догадался. Растрёпанная голова покорно склонилась к груди. — Я счастлив, что это так было, Миюки-чан, — сказал он умиротворённо. Перебарывая собственную неуверенность и дрожь, проглатывая застрявший в горле липкий ком страха, Миюки бесцельно шарила в подсумке взмокшими пальцами, хотя кинжал был к ней соблазнительно близок и то и дело касался её кожи своими разными частями. — И только ты, конечно, можешь мне помочь, — рассудительно продолжил Джуничи. — Поэтому ты не бойся. Бери кинжал и делай своё дело. Она вскинула голову и распахнула шире глаза прежде, чем успела пропустить по сознанию хоть какую-нибудь чётко оформленную мысль. Джуничи сидел напротив, глядя на неё спокойно и решительно, и слабо, по-прежнему дурашливо и наивно, ей улыбаясь. Ни один посторонний человек не посмел бы сейчас назвать его гнусным убийцей и преступником. Глаза любили врать, как и сердце. — Джуничи… Пальцы её, скользкие от пота, едва было не разжались. — Бери, — он с трудом улыбнулся шире, и кровавая корочка на его нижней губе лопнула. — Не бойся. Ты же сама знаешь, что делаешь всё правильно. — Я… «Если я сейчас ударю тебя, я навсегда попрощаюсь со всем, что у меня осталось от прошлого. Тогда мы все были счастливы, и даже если мы попадали в беду, то всегда выпутывались из неё и выживали. Почему сейчас всё стало вот так?» — Ты же куноичи, — Джуничи продолжал улыбаться ей, призывно глядя в глаза. — Не плачь больше, Миюки-чан. Ты говорила мне, что тебя не надо защищать, что ты сама за себя постоишь… но когда ты так ревёшь и боишься, мне страшно от тебя уходить. Если ты не можешь… если тебе по-прежнему нужна защита, скажи, пока ещё не поздно. «Если ты не куноичи, если тебе нужна помощь — оставь меня в живых, и я буду заботиться о тебе вечно». Миюки медленно извлекла кинжал из подсумка. Она не глядела ни на Джуничи, ни на свои руки и сверлила взором стену, как будто бы оттуда мог выскочить некий палач, который довершил бы за неё её дело и тут же скрылся бы из виду. — Я куноичи, — тихо сказала Миюки. — Я смогу себя защитить. — Вот и хорошо, — Джуничи, как она чувствовала, всё ещё ей ласково, как понимающий старший брат, улыбался. — Сделай так, чтобы это не было просто словами, ладно? — его голос дрогнул, снисходя до тонких ноток, и тут же окреп, погрубел снова. — Живи, Миюки-чан, и никогда не оглядывайся на свою боль. Помнишь ведь, что ты сама когда-то говорила? Шиноби, живущий прошлым, быстро погибает. Я не забыл эти слова. Она мелко закивала. По её щекам скатывались крупные слезинки, и она чувствовала, как раздражают кожу солёные капельки, но её рука уже не дрожала. Лезвие кинжала, поднесённого почти вплотную к Джуничи, сверкало холодной, ясной голубизной. — Добейся того, о чём мечтаешь, ладно? — снова послышался голос. — Не ступай на дорожку, по которой не хочешь идти: в жизни шиноби достаточно неволи и без этого. И… вот ещё что, Миюки-чан… — в голосе зазвучали странные застенчивые нотки. — Ты можешь… посмотреть на меня? Смотреть… пока я ещё буду тебя видеть? — Да… Миюки видела плохо. Джуничи расплывался перед её взором, словно она находилась от него слишком далеко, и ей хотелось убеждать себя в том, что так происходит исключительно из-за долгого использования шарингана. Она замечала лишь потрескавшиеся окровавленные губы, слабо улыбающиеся ей, и светящиеся решимостью и верой глаза. Кинжал уже был нацелен точно в сердце. Ей хватило бы одного удара, чтобы всё закончить. — Готов? — тихо спросила она. Джуничи склонил голову, сосредоточенно вбирая в лёгкие воздух. — Готов, — согласился он. Она размахнулась и зажмурилась. «Смотри на меня…» Глаза распахнулись. Она видела, как Джуничи всмотрелся в неё всё тем же бестолково любящим взглядом, и она слышала, что он сказал, прежде чем лезвие проткнуло бешено стучащее сердце: — Спасибо тебе, Миюки-чан. По рукояти медленно заструилась обжигающая кровь.