Ледяная душа

— Спасибо… Миюки-чан. Те, старые, слова безнадёжно смешались с обречённым и жалким хрипом умирающего. Миюки знала, как дышат те, кому пробили грудную клетку: сама она уже не раз подобным образом убивала врагов, но она никогда не испытывала ужаса перед своими поступками. Она мыслила просто и ясно: раз человек, стоящий перед нею, покушался на её жизнь, на жизнь её товарищей или попросту был отмечен в списке преступников, которых Коноха простить не могла — она убивала. Ей не было стыдно, её не мучили ночные кошмары, и она даже не запоминала лиц убитых. Они были всего лишь чередой грудных клеток, некогда живыми мешками из костей, наполненными кровью. Крови в людях действительно было очень много. Толстая алая струя ударила ей в лицо, когда лезвие полностью погрузилось в плоть. Она знала, как надо ударить, чтобы убить сразу, и все её противники умирали быстро — не считая того, первого, безликого и бесполого, который был её первой жертвой, павшей таким образом. Это было недалеко от моста Каннаби; она, Иошито и Ичиро работали в связке, и Обито оставалось жить ещё несколько часов, а ситуация была ужасной, приходилось драться так, как удавалось. Она осталась одна, без поддержки мальчишек, поэтому и сражалась врукопашную, хоть и совсем это не умела. Миюки до сих пор не была хороша в ближнем бою и старалась никогда в него не переходить, но она далеко не всегда могла выбирать. Тем не менее, убивать так, чтобы не причинять лишних страданий, она умела, и она никогда не понимала ниндзя, играющих с жертвой, точно кошка — с пойманной мышью. Убийство не казалось ей чем-то аморальным и грязным. Это было её работой, её дорогой, которую она выбрала ещё давно, будучи ребёнком и не зная, с чем именно ей доведётся столкнуться. В Академии сенсеи молчали о том, что порой приходится убивать товарищей. Учитель Кушина не говорила о том, что иногда ниндзя не в силах выбрать между приказом и честью. В АНБУ о личной чести вообще давно позабыли. В клане Учиха существовала лишь одна честь — коллективная, и все индивидуалисты получали суровые наказания. Система держалась на рабском подчинении, на неумении людей думать. Миюки это хорошо понимала — сейчас, когда на её руках хрипел и бился умирающий Джуничи, а она молча смотрела на него и кусала губу, чтобы не расплакаться. Её глаза невыносимо жгло; казалось, будто бы к ним почти вплотную прижали горящую лучинку, и она не могла не хлюпать носом, как расстроенная первоклашка, хотя по щекам её до сих пор не скатилось ни слезинки. Джуничи велел ей не плакать, и она не смела рыдать, пока он ещё был в сознании. Едва ли Джуничи осознавал, кто он и кто рядом с ним, но Миюки казалось оскорблением сейчас, пока он ещё жив, поддаться слабости. Он согласился умереть от её рук, потому что она пообещала ему наконец-то стать сильнее. Клятва, данная таким образом, удерживала Миюки в цепях сдержанности, она даже шевельнуться на смела, потому что боялась одним движением нарушить баланс между спокойствием и истерикой. Когда удар был нанесён, Джуничи качнулся вперёд, широко распахивая глаза и приоткрывая рот, и ткнулся лбом в её плечо. Сверху вниз она смотрела на подрагивающее в предсмертной агонии тело и вспоминала десятки таких же тел, которые бились и корчились, будто вытащенные из воды рыбы, не вызывая в ней никакого эмоционального отклика. Обычно активные судороги прекращались быстро; затем тело вздрагивало едва-едва, напрягалось в последнем усилии — и разом расслаблялось, и на разгладившемся лице проступало выражение жуткого мёртвого покоя. Миюки сидела, закусив губу и обхватив дрожащего Джуничи руками, и про себя считала секунды. Казалось, что сам воздух кругом них пропитался отвратительным, гнилостным запахом крови. Джуничи всё не умирал. Наверное, виной тому были эксперименты Орочимару: модифицированный организм, укреплённый десятками разных способов, разумеется, незаконных и почти наверняка до тошноты отвратительных, сопротивлялся изо всех сил. Джуничи всё ещё бился у Миюки в руках и хрипло, надсадно дышал. Его дыхание было единственным звуком, прерывающим тишину. Порой казалось, будто сейчас здесь, рядом с нею, надрывно смеётся посаженным голосом полумёртвый старик — голос был жуткий, раздающийся как будто бы уже из могилы. Прошла почти минута. Джуничи всё ещё был жив. «Ками-сама, — Миюки крепче прижала его к себе, закрывая глаза, — Ками-сама, пожалуйста, пошли ему смерть!» Её руки тряслись не хуже, чем у умирающего. Полузадушенный инстинкт приказывал ей сейчас же вскочить на ноги и оказать Джуничи первую помощь, купировать последствия собственного поступка и удержать жизнь в этом стремительно слабеющем теле. Миюки не была ирьёнином, но Кушина-сенсей преподавала своей команде основы медицинских дзюцу, в которых Узумаки были традиционно хороши из-за огромного, почти нескончаемого, запаса своей чакры и отличного над нею контроля. Миюки умела справляться с вывихами, растяжениями, несложными переломами и простыми проникающими ранениями, и её сил вполне хватало, чтобы поддерживать в человеке жизнь до прибытия квалифицированной помощи. Только сейчас она знала, что ей двигаться нельзя. Ей нельзя было бросаться на помощь, и она почти силком усмиряла собственное взбунтовавшееся тело: казалось, что сейчас оно существует отдельно от рассудка. Умирающий Джуничи на её руках бился всё слабее. Казалось, что он, как пловец, попавший в незнакомое сильное течение, утерял всю энергию для борьбы. Он ещё пытался выжить, он хрипел всё энергичнее, словно старался хотя бы так остаться в сознании дольше, но его лицо уже стало почти синим, и безумно выпученные глаза приобрели сумасшедшее выражение. Миюки казалось, что его потрескавшиеся губы стараются вымолвить какое-то слово, и в бессмысленных, бесцельных хрипах ей слышался слог, больно режущий что-то неосязаемое и невидимое в груди: — Ми… Ми… — Я здесь, — прошептала она сдавленным голосом. Говорить громко и в полную силу у неё не получалось: горло как будто что-то сжало внутри. — Я здесь, Джуничи. Я с тобой. Я с тобой… Смотреть на него она не могла. Миюки аккуратно отвернула в сторону синеющее безумное лицо и прижалась щекой к растрёпанной макушке Джуничи, прижимая его к себе так крепко, как у неё получалось. Спутанные волосы кололи ей кожу, в ноздри забивался застарелый запах крови и гари. Тело, стискиваемое ею, слабело, и тепла между ними двумя становилось всё меньше. Мелкие судороги следовали одна за другой. Миюки молчала, зарывшись носом в лохматые волосы Джуничи, сжимала его плечи и молчала. Хрипы становились протяжными, слабыми, еле слышными. «Ками-сама, — снова попросила девочка, — дай уже ему умереть!» Любой ниндзя, обладающий благородством, разумеется, взял бы кинжал и добил бы противника, чтобы он не мучился. Миюки поступила бы точно так же, если бы не помнила, какими трудами ей удалось вообще направить на Джуничи оружие. Если бы тогда он сам ей не велел, она так и не смогла бы вонзить в него кинжал. Он всегда её просил и провоцировал; сейчас, в трезвом уме и здравой памяти, она на такое не отважилась бы. Дрожа почти так же, как и умирающий, она сидела и ждала конца. Тело прошила мощная судорога. Джуничи в её руках как будто подпрыгнул, выгнулся, словно бы его тело было гибким, как у змеи, запрокинул голову, и Миюки отпрянула, прикусывая разбитую губу. Их взгляды встретились — и её глаза пронзила, проникая к задней стенке черепа, резкая, злая, пульсирующая боль. Взор Джуничи был полным отчаяния и страха, как и у всех умирающих — но на дне его она видела угасающие искорки сознания. Это был тот самый, спрятавшийся, настоящий Джуничи, с которым она разговаривала и который принял своё решение — и он не хотел, чтобы его спасали. Он смотрел на неё с благодарностью и уже хорошо знакомой ей любовью — чувством, что в его исполнении прежде казалось ей дурацким и неуклюжим. Да, возможно, она всего лишь обманывала себя, но так ей было куда легче его отпустить. В глубине широко распахнутых глаз мелькнула, разгораясь ярче, последняя искорка разума. Она мигнула, будто далёкая звезда перед падением — и погасла. Напряжённое тело, застывшее у Миюки в руках, как будто вздохнуло, расслабляясь, и выпрямилось. Голова Джуничи вернулась в исходное положение, и его стиснутые в кулаки руки легли мягко, спокойно. Миюки сидела на полу, чувствуя, как кровь капает с её рук на недавно отмытый пол, и держала в объятиях труп, совсем ещё тёплый, не тронутый окоченением, не раздутый и изуродованный разложением. — Спасибо тебе, Джуничи, — прошептала Миюки. Язык её почти не слушался, и все мышцы были как будто деревянными. Она аккуратно перенесла весь вес тела на другую руку и освободившейся закрыла Джуничи остекленевшие, с недоумением и глуповатой насмешкой глядящие в никуда глаза. Его лицо сразу стало спокойным и отрешенным, как и подобает мертвецам. — Спасибо, — повторила Миюки, и её голос слабо дрогнул. Пальцами она вытирала с лица Джуничи следы копоти и крови, тёрла с остервенением и яростью, пока все пятна не пропали. Она не разбирала, что делает: перед глазами стояла мутная пелена, — и ей нужно было делать что угодно, чтобы не упасть здесь и не заплакать. Она тупо смотрела на окровавленные пальцы Джуничи, и ей хотелось сделать с его рукой хоть что-нибудь, пусть она сама и не понимала, что именно. Медленно и нерешительно Миюки взяла Джуничи за руку. В этом прикосновении ничего не было — не осталось его дружеской поддержки, его оптимизма и неугасимой уверенности в том, что будущее полно чудес, что когда-нибудь что-то хорошее всё же случится. Это была обычная мёртвая, бесчувственная рука — с таким же успехом она могла бы подержаться за обломленную ветку дерева или повертеть на ладони камушек. — Спасибо, — снова сказала она. — Я… я не буду плакать, Джуничи. Я обещаю… я не разочарую ни тебя, ни Мэзэо, ни Обито, ни Иошито… я не буду… я не буду плакать… — она звучно втянула носом воздух и прижала холодеющую руку к своей щеке. — Не буду, Джуничи. Я не могу сейчас плакать… я должна сделать ещё кое-что… прости, пожалуйста… прости меня за это… но я не позволю… прости… «Именно это ты собиралась сделать с самого начала, — напомнил внутренний голос. — Делай. У тебя мало времени». Миюки мелко закивала, словно бы у неё начиналась лихорадка, и аккуратно уложила руку Джуничи к нему на грудь. Дрожащими кончиками пальцев она пригладила ему волосы, застегнула несколько пуговиц на воротнике. Не имело смысла приводить в порядок это тело, но ей казалось, что поступает она правильно. Слёзы, закипевшие в глазах, высохли, когда она встала на нетвёрдые ноги, сцепила с третьей попытки печать и потупила взгляд. — Ками-сама, — зашептала она чуть слышно, — о великий Дух Огня! Прошу тебя, забери к себе эту душу, даруй ей покой. Бормоча, она складывала печати одну за другой и концентрировала в груди чакру. Напрягшееся горло заныло фантомной болью, и Миюки, сглотнув образовавшийся ком, продолжила: — О духи лесные, водные и воздушные! Примите к себе эту душу, даруйте ей покой. Последняя печать была сложена. Чакра, сконцентрированная в узле, словно горела, обжигая ткани — держать её под контролем и дальше смысла не имело. Миюки подняла взгляд и в последний раз присмотрелась к застывшему на полу Джуничи. Как она ни старалась, он так и остался собой: растрёпанным, неуклюжим, несобранным, каким и был всегда, и она чувствовала слабый отголосок стыда где-то внутри себя, когда понимала, что не сумела его изменить и после смерти. Так всегда и получалось: он гнался за нею и Мамору, она бежала за старшим братом и отмахивалась от него. Тогда, как ей хотелось бы верить, она сумела бы исправить их обоих, сделать так, чтобы они навсегда остались рядом. Правда, сейчас сожалеть об этом всё равно не имело смысла. Миюки закрыла глаза, активируя последнюю печать, и едва шевельнула губами, командуя слабым хриплым голосом: — Катон: Огненный шар… Пламя зашипело, будто голодная лисица, едва вырвалось на волю, и она задохнулась от прилива старой боли. Шрамы, образовавшиеся после памятного боя с Кэтсуми, никто не мог излечить, даже самые искусные и опытные врачеватели Конохи, и они напоминали о себе всякий раз, как Миюки использовала огненные техники. Она чувствовала, как в горле скапливается кровь, и покорно сглатывала отвратительные солёные капли, пока пламя, потрескивая, гуляло по свитку и по лежащему на нём мёртвому телу. Миюки молчала, закрыв глаза и глядя в никуда — в черноту. Глаза её, казалось, лопались в глазницах, и она чувствовала, как по щекам струятся тёплые дорожки — постыдный признак слабости. «Не хнычь! — приказала она себе и сжала кулаки. — Ты куноичи! Ты обещала им всем!..» Однако слёзы продолжали течь по её щекам. Они были куда холоднее прокалённого воздуха в этой душной комнате, и поэтому она не хотела брать себя в руки и останавливаться. Когда шиноби Конохи кого-то теряли, в первые часы и дни даже они позволяли себе показывать, как им больно. Вернее, это было позволительно, если рядом никого не оказывалось — а Миюки и впрямь никто не видел. В комнате невозможно было находиться: пламя, выпущенное Миюки, оказалось слишком сильным, вырвалось из-под её контроля. Длинные оранжевые языки оглаживали не только распростёртое тело Джуничи, но и уголки свитка: Миюки знала об этом, хотя не открывала глаз. Она чувствовала вонь палёных волос, горящего мяса и истлевающей бумаги; в комнате кипела пролитая кровь, и все эти запахи смешивались друг с другом в один: навязчивый, едкий, проникающий сквозь поры в коже, смешивающийся с воздухом, который циркулировал в лёгких. На дверях комнаты стояли печати, и, конечно, их не удалось бы снять никому, кроме самой Миюки или ниндзя, который тоже владел фуиндзюцу, но сейчас она была уверена, что эта вонь способна разъесть начертанные ею символы. Тут было жарко и тесно: комната, казалось, сжалась до размера ампулы с допингом, которыми все ниндзя пользовались в утомительном затяжном бою. Миюки раскрыла рот и задышала тяжело и часто: сердце трепетало у неё в груди и выдавало один удар за другим с меняющимися промежутками: от длинного к короткому. Распростёртое тело мертвеца продолжало гореть. Огненный шар был послушен воле Миюки: он уничтожал Джуничи, как будто бы съедал его по кусочку, точно редкий деликатес. Он пожирал и пустой свиток для транспортировки, покорно закусывая плотной жёсткой бумагой. Он ел и никак не мог наесться — ел медленно, с чувством и расстановкой. «Сколько же времени тебе нужно?!» — звенела мысль в голове Миюки. Она прижала ладони к пульсирующим глазам: ей не удалось бы разлепить веки, даже если бы она отчаянно этого пожелала: боль, которая перекатывалась где-то там, внутри, и отдавала в заднюю стенку черепа, будто бы склеивала глаза изнутри. Отточенное обоняние вдруг уловило странный запах. Это была уже не горелая бумага, это тлели не волосы и не мясо. Огненный шар, как насытившийся гурман, отвалил от одного опустевшего стола и неспешно покатился к другому — к убогой меблировке комнаты. По полу волочился, как неудаляемый рубец, длинный прогорелый след. Миюки снова сложила печать. Пальцы едва ей повиновались: казалось, будто их наполнили обезболивающим раствором. — Развейся, — приказала она. Треск, заполнявший комнату, плотоядный жаркий шёпот, угас, и кругом неё сразу стало очень тихо. Она как будто бы стояла в развёрстой пасти могилы — и рядом с нею ничего не было, кроме темноты и отвратительного, едкого, тяжёлого запаха гари. «Осмотрись, — приказала она себе. — Уже можно». Но у Миюки сохранялось мерзкое ощущение страха, нежелания смотреть. Она была бы рада остаться в этой темноте навечно и притворяться, будто бы кругом неё и впрямь ничего нет, если бы она отчаянно не нуждалась в свете. Мир плыл и кружился перед её глазами. Миюки моргнула, и по её щеке снова скатилась тёплая капля. Она смотрела прямо перед собой — на едва заметное расплывчатое пятно тёмно-серого цвета, где совсем недавно лежал свиток, а на свитке — мёртвое тело Джуничи. Теперь и от свитка, и от Джуничи остался только невзрачный пепел, и невозможно было определить, какая его часть прежде была телом человека, а какая — всего лишь бумагой. — Вот… как… — шепнула Миюки. Слабый смешок вырвался из её губ сам по себе. Он прозвучал надрывно и как-то истерично, словно у сумасшедшей старухи, и Миюки пошатнулась, хватаясь за стенку. — Пепел, — сказала она сама себе и снова против воли хохотнула. — Всё в итоге становится пеплом. «Какаши, — подсказало ей внутреннее чутьё. — Ломится в дверь». — Пускай ломится, — прохрипела Миюки и опустилась на колени посередине комнаты, обращая лицо к двери. — Я уже всё сделала. Дверь и впрямь застонала, дрогнула, проседая вперёд и прогибаясь, как стенка бочки из-под саке, и уже через мгновение поставленные печати не выдержали. Они треснули, будто разбиваемый каблуком тонкий лёд, и дверь распахнулась, звучно ударившись ручкой о стену. Какаши в сопровождении своего призывного пса ворвался в помещение и тут же заслонился рукавом от удушливого, тяжёлого запаха гари. — Миюки! — резким командирским голосом выкрикнул он. — Миюки, что ты… Миюки сидела напротив него в спокойной позе и держала в ладонях горстки пепла. Серые струйки просыпались на пол промеж её пальцев. — Ты и вправду… — глаз Какаши расширился, и он бегло осмотрел комнату. — Ты его… Миюки подняла на Какаши отрешенный взгляд. Её ярко-красные широко раскрытые глаза казались слепыми. — Это было необходимо, — запинаясь, еле вымолвила она. Какаши снова посмотрел на обожжённый, ободранный пол. По комнате летали, встревоженные, частички пепла и обгоревшие куски бумаги, едва сохранившиеся обрывки окровавленной одежды. Руки Какаши медленно опустились, и сам он как будто съёжился, сдулся, теряя командирские стать и величие. Паккун беспокойно дёрнулся и встревоженно пролаял: — Какаши-кун! Мальчик успел подхватить Миюки прежде, чем её голова соприкоснулась с полом. Правда, зачем он так бережёт человека, посмевшего убить заложника, Какаши себе так и не ответил. В ту минуту он знал, что не сумеет отыскать ответ, который устроил бы его больше, нежели самый простой, очевидный и искренний.

***

По Конохе гулял резкий и злой, холодный, сухой ветер. Было лето — самая счастливая пора для землепашцев и для шиноби, — но сегодняшний день выдался прохладным, как типичный день середины ноября. Тучи серой непроницаемой грядой громоздились на южном склоне неба, и солнце, похожее на мутно-жёлтый полукруг, невинно пряталось среди них, укорачивая и утолщая испускаемые световые лучи. Над Конохой, лежащей в низине, скапливались и сгущались тревожные тени. Волновались все. Улицы деревни казались вымершими, потому что все, кто мог ходить, сбежались к Башне Хокаге. Хирузен, облачённый в традиционные одежды, которые так сильно сковывали движения, что были справедливо презираемы всеми обладателями, стоял на площадке на высоте в несколько десятков метров и публично отрекался от должности. Рядом с ним стоял, пытаясь выглядеть максимально серьёзно и внушительно, новый правитель — совсем ещё юный и немало взволнованный, до крови искусавший нижнюю губу Минато Намикадзе. Обеспокоенный рёв и гул наполняли площадь. Люди не понимали, что происходит. Слишком многие тут выросли при Хирузене, они не представляли себе, что править может кто-то другой — для них это было немыслимо, и они боялись. Люди роптали, люди волновались, люди махали руками, топали ногами и свистели, особые энтузиасты даже пытались забраться на смотровую площадку и там пообщаться с Хирузеном лицом к лицу. Чтобы пресечь эти инциденты, кругом Хокаге и был выставлен сильный караул из нескольких отрядов АНБУ, предводительствуемый одним из оо-тайчо. Тучи плотнее жались друг к другу на горизонте, и небо начинал разрывать далёкий, предупреждающий рокот близкого грома. Отдалённые вспышки молний порой взрезали, как нож, скопление серой туманности. В этот беспокойный, бесспорно важный не только для Конохи, но и для всей Страны Огня час был человек, который совсем не волновался насчёт выборов. Этот человек даже не присутствовал на смотровой площадке, хотя по долгу службы должен был бы находиться поблизости. Аяме не привыкла ослушиваться приказов, но в этот раз никакого прямого приказа она не получила. На охрану Хокаге были согнаны лучшие из лучших отрядов, чей состав был наиболее полным на данный момент. Аяме, хотя и гордилась своим званием одного из самых талантливых капитанов, отбирающего к себе только достойнейших, в караул не прошла. — Нельзя, чтобы в отряде было меньше семидесяти процентов от его членов, — терпеливо пояснил ей Акаи-но-Буредо, отодвигая с дороги. — А у тебя… — У меня девчонок-метательниц нет да Дэйки, — огрызнулась Аяме, — я имею право встать в караул! — А Хатаке? — прищурился Акаи-но-Буредо. Аяме знала, что этому человеку не присущ сарказм, однако сейчас она улавливала затаённую издёвку в каждом его слове, в каждом повороте его головы. — А что Хатаке? — сварливо пробурчала Аяме. — Хатаке салага, он даже посвящение не… — И эта новенькая, которую ты с ним послала, — упрямо перебил её собеседник, и его глаза засверкали ещё пуще. — Как её там, Учиху-то эту? — Не знаю, — фыркнула Аяме, хотя она прекрасно помнила имя девочки. Не в традициях капитана было пренебрегать своими подчинёнными — и Аяме запоминала всех, даже тех, кто ещё был только салагой или вовсе пушечным мясом. Вернее, она запоминала тех из этой категории, кто имел шансы продвинуться дальше — а такие шансы, как она ни противилась бы, действительно были и у Какаши, и у Миюки. — Получается пять, — вынес вердикт Акаи-но-Буредо. — Плюс ещё те ребята, о которых ты мне не сказала, но я ведь знаю, что они ищут Сучиру. Итого у тебя в отряде ровно пятьдесят процентов наличествующих. Нельзя таким составом Хокаге охранять, Аяме. Сама видишь, что сейчас творится. Нужно быть готовым ко всему. Аяме была расстроена, что её не пустили в почётный караул, но смолчала и согласилась со всеми выкладками Акаи. Она не считала себя тщеславной, хотя была таковой, и поторопилась уйти, чтобы Акаи не заметил, как сильно она огорчена. Работа АНБУ застопорилась, стоило Хокаге вернуться. Хирузен немедленно начал подготовку к инаугурации Минато: ему требовалось посвятить юного преемника во все тонкости работы, дать советы и помочь верно расставить все приоритеты, а потому военная полиция, служба безопасности и АНБУ временно остались никому не нужными. Военная полиция, как Аяме знала, неплохо управлялась и без приказов извне: Учихи давно уже порывались отделиться от деревни и оставались в её пределах только потому, что не могли обеспечить себе автономную торговлю и безопасность; они были только рады, когда их оставляли в покое. «Корень» и АНБУ Хокаге, напротив, волновались. Не имело значения, кто правил, существовали дела, требующие немедленного исполнения, но ни подручные Данзо, ни воины Хирузена не могли приступить к активным действиям, не получив прямого приказа. Обязанности главы деревни временно принял на себя совет оо-тайчо. На нём было принято несколько важных решений: первое — любыми способами и путями установить, куда бежали Мамору Учиха и Яри Сучиру. Второе — как можно скорее изловить вышеозначенных беглецов и доставить их в Коноху. Яри должна была быть взята живой, так как её убийство серьёзно пошатнуло бы и без того едва держащийся мир с Суной, Мамору же мог быть безжалостно уничтожен, если бы он оказал АНБУ сопротивление. Третье — понять, куда движется Орочимару и жива ли ещё украденная им Анко. Четвёртое — убить Орочимару, а всех его подельников и сообщников доставить в Коноху, предпочтительно живыми. Спасение Анко ставилось во главу угла: её было запрещено убивать либо калечить, если бы не было доподлинно установлено, что она переметнулась на сторону отступника и помогает ему, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Пятое — минимизировать, а затем и купировать утечку данных из АНБУ в «Корень» АНБУ. Данзо следил за всеми действиями Хирузена через своих агентов, которые были так хорошо подготовлены, что умели втираться в доверие даже бесчувственным бойцам спецотрядов. Нельзя было допустить, чтобы при новом Хокаге власть старейшин осталась по-прежнему всеобъемлющей. Шестое — подготовить своих салаг и пушечное мясо ко всевозможным чрезвычайным происшествиям локального и глобального характеров. Деревня замерла в волнении: война обходила Коноху стороной, но мелкие стычки на границах порой случались, и все прекрасно понимали, что нельзя допустить разрастания этих стычек до большого вооружённого конфликта. Седьмое — немедленно улучшить охрану Конохи и поднять уровень жизнерадостности местных. АНБУ не умели улыбаться, но на собрании оо-тайчо им было приказано хотя бы притвориться дружелюбными. Люди волновались, и им нужно было смотреть на спецотряды, спокойные и расслабленные, чтобы не чувствовать себя беззащитными. На АНБУ было возложено слишком много обязанностей, помимо перечисленных. Аяме должна была взять себя в руки и немедленно приступить к реорганизации своей половины отряда, сдать доклад оо-тайчо и встретиться с Акаи-но-Буредо, дабы вместе надавить на клан Учиха и принудить его участвовать в жизни деревни, как того требовали и уже бывший Хокаге Сарутоби, и нынешний правитель, йондайме Намикадзе. Только Аяме, вопреки своей деятельной натуре, ничем не занималась. Сузуму оббежала все квартиры АНБУ, заглянула в каждый уголок тренировочных зал и даже осмотрела искореженное дерево на полигоне, никак не желающее зацвести — Аяме там не было. Единственным местом, куда капитан могла пойти, было то, о котором Сузуму подумала в последнюю очередь. Аяме сидела, сгорбившись и поджав к груди одну ногу, на высоком приграничном столбе, разделявшем территорию Конохи и клана Учиха. Отсюда отлично были видны высокие, неприступные, суровые стены квартала с изображёнными на них гербами: веер, раздувающий пламя. На входе в квартал мерно горели два факела и стояли караульные: мрачные мужчины высокого роста в форме военной полиции. Сузуму мягко приземлилась рядом с Аяме — та даже не шевельнулась. В полутьме её прищуренные глаза слабо поблескивали, обшаривая застывшим ровным взглядом округу. Тёмные волосы Аяме были неаккуратно сбиты в петушиный хвост, чуть колышущийся на ветру; несколько прядок прилипло к её щеке, к подглазничной области. — Аяме-тайчо? — осторожно промолвила Сузуму и склонилась к капитану ближе. Аяме даже не посмотрела на неё, рыкнув сквозь зубы: — Что? — Сами понимаете, что, — Сузуму нервно поправила очки, — нам доклад надо сдать… да ещё… тут новости… нехорошие. Аяме скосила на Сузуму быстрый взгляд и фыркнула. — Ты думаешь, что я не понимаю, о чём ты хочешь сказать? Конечно, я слышала о происшествии в Юме-но-Ичи. Мы должны немедленно отозвать Какаши и Миюки оттуда. — Дело в том, что… — Сузуму нервно прикусила губу, — они так и не вышли на связь. Ни разу. Аяме продолжала безразлично смотреть в сторону квартала Учиха, и её запавшие глаза сверкали мрачно и зло. — Мне и это известно, — промолвила она. — Я слышала, что некий ниндзя, владеющий стихией Огня и шаринганом, разгромил целый квартал, кого-то из мирных покалечил, а также убил либо взял в плен неизвестного мужчину. Одновременно с этим местная полиция нашла останки Нэо, преступника, которого они так долго искали, в собственном доме мёртвым. На теле Нэо присутствовали признаки насильственной смерти; более того, я слышала, что он подвергся воздействию дзюцу Райтона. После такой шумихи Орочимару, если он и впрямь был где-то поблизости, разумеется, тут же сбежал. — Аяме-тайчо, — Сузуму присела рядом, неуклюже потеснив капитана локтем, — они же были просто салагами. Конечно, они не справились. Но… Аяме-тайчо… — Они не сдохли, — пропечатала та по слогам и нахмурилась. — И, в конце концов, это даже хорошо. Сузуму покосилась на капитана с недоверием. Аяме никогда ещё не отзывалась так о своих кохаях: она даже ухмылялась дрожащей ухмылкой, узнавая об их смерти, и спокойно произносила: «Вот и нечего было лезть, куда не просили». Она не жалела собственных воспитанников, и Сузуму ни разу не довелось увидеть Аяме хотя бы чуть-чуть по ним скорбящей. — Аяме-тайчо? — Что ты так на меня вылупилась? — фыркнула капитан и отвернулась. — Что, удивлена? Разве плохо, что я хочу, чтобы хоть какие-то мои салаги выжили, а? В конце концов, если они мрут, как мухи, может, в этом есть и моя вина… — её голос резко стал задумчивым, глухим, и она подтянула к груди вторую ногу, устремляя мрачный взор на вход в квартал клана Учиха. Учиха-сторожи, разумеется, чувствовали, что за ними следят, и один из них даже видел Аяме и Сузуму, которые совсем не думали маскироваться. Караульный внимательно смотрел на двух АНБУ, запрокинув голову и широко раскрыв светящиеся алым глаза; Аяме его спокойно игнорировала. — Уже завтра они донесут Фугаку, что мы за ними шпионили, капитан, — обеспокоенно промолвила Сузуму и поднялась, дёргая Аяме за рукав. — Нам лучше не находиться здесь, не раздражать их, ведь Вы… — Бери выше, — устало посоветовала Аяме, — они расскажут Фугаку об этом уже сегодня, как только их сменят другие караульные. Хокаге справится с этим, не волнуйся. — Но это не значит, что мы можем безнаказанно за ними наблюдать! — возмутилась Сузуму. — Это портит репутацию всего подразделения АНБУ в целом, капитан! К тому же, наше пушечное мясо из клана Учиха… если они поймут, что здесь сидели именно мы, её начальники, то забеспокоятся ещё больше… Аяме не двигалась. Застывшим взором она скользила по округе, и усиливающийся ветер трепал её волосы, выхватывая из причёски всё больше и больше тёмных прядок. — Лучше бы они беспокоились, когда присылали свою козявку ко мне, — сказала Аяме. — Она вызывает у Вас тревогу? — Не она, — Аяме коротко мотнула головой. — Её клан. Маленькая дурочка ни за что не пришла бы к нам по своей воле. Это был приказ свыше, который она выполняла. Причём она попала именно в мой отряд, где салагой ходит Хатаке Какаши… тебя это ни на какие мысли не наталкивает, что ли? Сузуму ахнула, распахивая глаза. Она едва было не свалилась вниз, пошатнувшись, и лишь благодаря своей реакции и тренированности сумела сохранить хрупкое равновесие. Аяме сверлила мрачным тёмным взглядом таинственные стены квартала Учиха, словно бы мечтала добраться до дома Фугаку-доно, вытащить на улицы его и всех старейшин ближнего круга и немедленно осудить их как изменников. — Шаринган Какаши… — прошептала Сузуму. — Вы думаете… — Да я это знаю, — отчеканила Аяме. — Клан Учиха нацелился вернуть себе шаринган. Они не остановятся, пока это не сделают, потому что старейшины привыкли распоряжаться глазами своих соклановцев, точно собственными. Последняя воля Обито для них ничего не значит. — Выходит, они послали Миюки за глазом Какаши? — осторожно уточнила Сузуму. — Да, — подтвердила Аяме. — Отсутствие известий от неё и Какаши — знак недобрый, но я уже знаю, что я сделаю, когда они вернутся. — И… что же? — Если придёт Учиха без Какаши — я её казню, — спокойно промолвила Аяме. — Если придёт Какаши без Учихи — я его хорошенько изобью. — Ну, а если они оба вернутся? — чуть помедлив, спросила Сузуму. Аяме сухо рассмеялась невесёлым, ломким смехом. — Если такое и произойдёт, — промолвила она, — я просто буду этому рада.