Ледяная душа

Свежесть и тишина, царствующие в далёких от городов и сёл лесных массивах, успокаивают. Человек, даже преследуемый у себя на родине за преступление (или же отвергнутый целым миром и превращённый в презренную добычу) в чаще леса расправляет плечи, ему спокойнее дышится, он шагает упруго, широко и бесстрашно, и он, кажется, забывает — хотя бы ненадолго — обо всех пережитых волнениях и всех грядущих испытаниях. Леса кругом Юме-но-Ичи молчаливы и величественны. Старинные деревья, которые были уже подростками, когда весь мир раздирали кровавые междоусобные войны шиноби, смотрели вершинами в небо, упираясь между облаков, и ветер гулял между толстенными стволами, пошевеливая листву, перебирая тоненькие хрупкие веточки. Леса кругом Юме-но-Ичи были торжественны и спокойны — именно их величавая отстранённость так успокаивала. И дичь, и охотник были одинаково равны в этих тёмных, молчаливых краях — а потому оба чувствовали себя одинаково защищёнными. Конечно, и лес бывал недружелюбен. Тем, кто ломал деревьям ветви, тем, кто бездумно жёг костры, тем, кто валил дичь не для насыщения, а ради диковатого удовольствия; тем, кто не считался с местными законами и правилами, надлежало понести суровое наказание. Природа не мстила безотлагательно, как люди, и порой преступник успевал даже забыть о своих прегрешениях, когда кара его всё-таки настигала. Природа была терпелива, но она не обладала всепрощением. Такая добродетель весьма часто считается пороком, и, кажется, вполне заслуженно. Был поздний вечер. Уже стало совсем темно, а под плотным пологом из толстых древесных сучьев и вовсе царствовала мгла — тяжёлая и непроглядная. Под старинным лиственным деревом, чьи корни частично выпятились из-под земли и раскинулись по ней, точно плети, сидел на корточках растрёпанный мальчик-ниндзя с пепельными волосами и старался разжечь костёр. Кругом мальчика суетился на коротеньких лапках крошечный пёсик. Пёсик казался совсем безобидным и даже смешным, но повязка шиноби на его лбу и характерный серо-синий жилет с говорящим рисунком утверждали: это животное лучше не недооценивать. Пёс часто отлучался от места стоянки, бодро помахивая коротким толстым хвостиком, и вскоре возвращался с полной пастью сухих веточек и травинок, которые он подкладывал в будущий костёр. Именно над костром сейчас трудился мальчик: он уже аккуратно снял с земли её верхний слой — дёрн, и теперь сооружал нечто вроде шалашика в открывшейся чёрной ямке. Движения у мальчика были порывистыми и резкими. — Послушай, — обратился к нему пёс после очередного рейда за топливом, — ты слишком напряжён, Какаши-кун. — Как мне быть расслабленным? — сердито фыркнул мальчик и дрожащей рукой поправил верхнюю веточку в костре; неловкое движение задело нижний ряд, и вся конструкция пошатнулась, рассыпалась. Какаши выдавил сквозь зубы какое-то ругательство и снова принялся за возведение шалашика. — Ну не знаю, — пёс философски вздохнул и уселся рядом. — Но и от твоей злости толку уже не будет, верно? Плечо Какаши вздрогнуло. — Я не злюсь, Паккун, — ровным голосом произнёс он. — Нет, злишься, — Паккун явно был настроен на серьёзный разговор. — Тебя бесит, что Миюки посмела убить ценного информатора, и тьма в твоём сердце уже настолько разрослась, что ты сам её там прикончил бы, если бы не приказ этого не делать. Какаши наконец-то сумел выстроить устойчивый костёр снова. В течение нескольких мгновений он пустым взором смотрел на ловко прилаженные друг к другу сухие веточки, точно раздумывал, стоит их поджигать или отряд может обойтись и без ужина. Паккун внимательно следил за направлением взора юного хозяина. Пёс был куда старше, чем казался на первый взгляд (да и призывные животные живут намного дольше своих неразумных собратьев), он сменил уже не одного хозяина и побывал в таких запутанных ситуациях, какие Какаши не смог бы себе представить, даже постаравшись. Паккун был одним из тех псов, которые сопровождали Белого Клыка в его последнем, предательском по отношению к деревне, рейде. Паккун знал Сакумо и теперь многое узнавал о Какаши: эти двое были в самом деле похожи, пускай Какаши отчаянно открещивался от любых напоминаний об отце. Разговоры о Сакумо были для него так болезненны, что он предпочитал даже прятать собственное лицо: если бы Какаши ходил без маски, всегда нашлись бы бестактные болтливые рты, готовые обсудить его схожесть с покойным. Когда Сакумо волновался, у него становился такой же пустой, стеклянный, взгляд, как и у его сына. Какаши сидел, сгорбившись и поджав колени к груди, и смотрел сквозь шалашик на сваленное под деревом неподвижное тело. Это была Миюки. Накрытая своими торбами, в которых хранились свитки, и собственным помятым плащом, она казалась бесформенной, будто растёкшееся дрожжевое тесто. Лицо её было накрыто капюшоном, как у мёртвой; да она и казалась мёртвой, потому что уже давно не подавала никаких признаков жизни. Паккун обеспокоился бы, что Какаши нарушил прямой приказ Аяме и убил Миюки за её безрассудство, если бы не чувствовал слабое, едва угадывающееся, дыхание девочки и не понимал, что его маленький хозяин никогда на такое не пойдёт. Какаши был охвачен тьмой и добровольно шагал ещё дальше в её сердце, но он пока не был захвачен ею весь. Он знал, что он может делать, а что ему лучше навсегда оставить под запретом. Убийца Друзей Какаши не поднимал руки на товарища — что ни говорили бы о нём в деревне многочисленные любители посплетничать. — Что мне с ней делать, когда она очнётся? — тихо спросил Какаши. Он явно не ожидал от Паккуна совета и не хотел, чтобы Паккун этот совет давал — однако пёс активно заелозил задом по земле, бормоча: — Ну, знаешь ли, тебе лучше с ней поговорить и узнать, почему она так поступила. Могли быть разные причины… и кому, как не тебе, это знать, Какаши-кун. Какаши как будто и не слышал. — Её глаза, — он поднёс руку к лицу и медленно выдохнул. — Что-то было не так с её глазами. Я должен это выяснить. Выяснить, как только она придёт в себя. Паккун тяжело вздохнул, качая головой, и медленно растянулся по земле. Громадную для такого тельца голову он уложил на передние лапы, оскалился, зевая, и согласился, хоть и знал, что Какаши его всё равно не слушает: — Да, конечно. Или так, Какаши-кун. Лес постепенно сдавался ночи в плен.

***

Она проснулась, когда было уже темно. Пробуждение походило на резкий толчок посреди длинного увлекательного заплыва: она стремилась куда-то, продираясь сквозь тяжкий туман и дурманящую слабость, а затем её настиг мощный удар в середину груди, и она как будто подскочила к ровной толстой поверхности, выныривая. В тот момент, когда её голова освободилась, она открыла глаза и поняла, что по-прежнему живёт. Над нею мерцала угрюмая мгла. Миюки понадобилась пара мгновений, чтобы сориентироваться и подключиться ко всем своим ощущениям, анализируя их. Она лежала на спине, придавливая несколько свитков телом, и смотрела на колышущуюся над ней крону старого дерева. Крона была очень густой, но, когда листья раздвигались, колеблемые ветром, Миюки могла видеть вдали жемчужные точечки звёзд с протянувшимися в разные стороны тоненькими лучиками и клубящиеся вдали мрачные тёмно-фиолетовые тучи. Казалось, будто небо расчерчено несколькими параллельными друг другу дорогами: они были вымощены мелкими горошинами звёзд и сияли, манили к себе. «По какой из них пошёл ты, Джуничи?» — вдруг спросила себя Миюки, и ей сразу стало очень холодно. Все ощущения постепенно возвращались к ней. Через секунду после того, как её сознание было пронзено воспоминанием об Аоки, она почувствовала сухость в горле и фантомную боль в глазах. Это было достаточно странным: после активации шарингана она чувствовала некий дискомфорт, но сейчас прошло уже достаточно времени, если судить по положению светил на небе. Першение и боль на месте старых рубцов её нисколько не удивляли: Миюки успела к этому привыкнуть как к одному из побочных эффектов использования огненных техник. Даже мёртвая, Кэтсуми из Кумогакуре не позволяла себя забыть. Впрочем, Миюки в любом случае не посмела бы забыть куноичи, которая лишила её брата. «Где я?» Такой простой и логичный вопрос, как ни странно, навестил её порядочное время спустя пробуждения. В течение нескольких долгих минут — или, быть может, даже доброй четверти часа, — она лежала на спине, смотрела ввысь и ни о чём не думала. Внутри неё была давящая пустота — какая-то заколдованная дыра, которую ничем нельзя было заполнить. Миюки скорее согласилась бы на то, чтобы ей по-прежнему было больно и хотелось плакать, как перед убийством Джуничи, — эти пустота, холодность и равнодушие пугали. Кругом неё шумел лес, и она смотрела на дерево, которое было так старо и так мощно, что точно не сумело бы вырасти в Юме-но-Ичи, отравленном ядом лжи, лицемерия и порока. Это был свободный лес, живущий по собственным законам и отделяющий мир шиноби от мира гражданских. Куда ближе она сейчас была к дому — но это не приносило облегчения, а, наоборот, вызывало дрожь. «Я вернусь домой, где почти никого дорогого не осталось», — подумала Миюки и прикрыла глаза. Холодное прикосновение свежего воздуха придало ей сил, и она снова всмотрелась в небо. Ей хотелось бы верить, что среди истыкавших синее полотнище точек есть та, которой стал Джуничи — и ей хотелось бы верить, что рядом идут Мэзэо, Обито, Рин и Иошито. Не имело значения, куда именно они движутся; ей не это хотелось знать — она желала быть уверена, что с ними всё хорошо и они счастливы. Слабое колебание воздуха справа подсказало Миюки, что к ней приблизился человек. Она завозилась на месте, силясь повернуться и встретиться с Какаши — а пришёл к ней именно он — взорами. — Ты очнулась, — констатировал холодный голос. — Да, — Миюки с трудом перевернулась на бок и с удивлением обнаружила, что она не связана и даже не обвешана ограничительными печатями. Какаши смотрел на неё ледяным серым глазом, не мигая, как змея перед броском, и она ничего не могла понять по той четвертинке лица, которая оставалась доступна её взору. Какаши уже был переодет из маскирующей гражданской одежды в одежду шиноби: он снова нацепил хитай, форму АНБУ и маску. Приспущенная, та сейчас болталась у него на шее сзади. — Скоро мы вернёмся в Коноху, — сообщил Какаши. — Уже через полтора суток будет видно ворота. — Понятно… — глухо откликнулась Миюки. Присутствие Какаши поблизости казалось ей неправильным: даже воздух загустел и стал тяжёлым, когда он подошёл. — Мне придётся доложить о том, что я видел, — Какаши отвернулся от неё и убрал руки за спину. Его пальцы были сцеплены в напряжённый замок. — Я знаю, — согласилась Миюки. В глухом подлеске пролетел, сердито ухнув, толстый филин, и тут же поднялся шквалом ветер, который стих быстрее, чем Миюки успела прижать ослабевшую руку к лицу, чтобы спутанные пряди волос не полезли в глаза. Какаши стоял к ней вполоборота, и часть его фигуры была окутана скачущим оранжевым светом, в то время как другая часть была погружена в темноту. — Зачем ты это сделала? — сухо поинтересовался он. — Зачем я убила Джуничи? — уточнила Миюки, хотя этот вопрос, пожалуй, не требовал детализации. Растрёпанная голова утвердительно качнулась. — Да. Мы не получали такого приказа. — Я действовала по обстоятельствам, — Миюки упрямо скрестила руки на груди. — Я так не думаю, — Какаши повернулся, и костёр за его спиной сердито пыхнул, как будто злясь, что товарищи ссорятся. Миюки бесстрашно встретила взор Какаши своим. «Мне нечего бояться, — успокоила она себя. — Что он ни скажет, он ничего не может сделать без прямого приказа Аяме-тайчо. А Аяме-тайчо… конечно, она мне не нравится, как и я не нравлюсь ей, но она-то, в отличие от Какаши, точно поймёт, что так было нужно. А даже если и не поймёт, это не имеет значения. Каким ни было бы наказание, моей чести оно не затронет, ведь я поступала правильно. Я никогда не усомнюсь в том, что я всё делала как надо». — Докажи, что я неправа, — глухо предложила Миюки, вскидывая торжествующий взор. Какаши гулко сглотнул и сделал к ней резкий шаг. — Мы могли узнать много важного об Орочимару и Анко… — Джуничи ничего не знал о них, — безмятежно возразила Миюки. — Он путешествовал вместе с ними, он помогал Орочимару убивать детей, — упорствовал Какаши. — Как близок он ни был бы к тебе раньше, его низости не заслуживают жалости… а ты проявила к нему именно жалость… Жалость убивает шиноби, или ты об этом не знаешь? Миюки даже не могла сконцентрировать на Какаши взгляд. Наверняка он говорил умные и правильные, как сказал бы любой образцовый ниндзя, вещи, и Миюки знала, что за её глупость и неумение вести себя как все остальные, нормальные, шиноби Конохи ей положено суровое наказание — однако она не боялась. Ей ещё никогда не было настолько наплевать на все слова, которые ей скажут, и все наказания, которые ей положат вытерпеть. — Я не жалела его, — сказала Миюки. — Я воздала ему по заслугам. — Ты не Хокаге и не капитан АНБУ, — процедил Какаши, — не тебе решать, чего он заслуживал. — Ты тоже не Хокаге и не капитан АНБУ, — отпарировала Миюки, — но ведь ты уже не раз решил чью-то судьбу, правильно? Между ними вдруг воцарилось напряжённое, злое молчание. Она не смотрела на Какаши, а Какаши не смотрел на неё. Стремительно развернувшись к костру лицом, он стоял так, будто врытый в землю пограничный столб, и стискивал в замок пальцы. Миюки косо поглядела в его окутанную теневым плащом спину. Быть может, ей это только чудилось, но у Какаши нервически подёргивались лопатки. «Нет, — сказала она себе, — это просто игра теней. Тени любят забавляться и дорисовывать всякие детали, чтобы ввести человека в заблуждение, как будто бы на свету так трудно ошибиться». Какаши тяжело вздохнул, и его голова склонилась к груди. — Джуничи был преступником, за чью голову назначена награда, — полушёпотом добавил он. — Ты убила его и отобрала у родственников всех детей, которых он убил, право увидеть его мёртвым. — Что им даст это право? — тут же поинтересовалась Миюки. — Лишь усилит недоверие к шиноби? Люди везде нас боятся, если ты не видишь. Предателей мы должны судить между собой, а не при простом народе. Если так делать, скоро в Конохе останутся только шиноби. Кто будет нас тогда обеспечивать? «Я тоже лгу, — вдруг подумала она. — И Какаши лжёт… мы оба говорим друг другу совсем не то, что хотим сказать… Но о чём же мы должны тогда поговорить, если не о Джуничи?» — Я была единственной, кто мог его осудить и не покрыть позором навсегда, — добавила Миюки, сама не зная, зачем. — Он был согласен умереть от моих рук. После всего, что он сделал, он всё-таки имел право умереть достойно. Он был шиноби… и умер как шиноби. Оставь его в покое. Так было нужно. — Зачем ты сожгла тело? — резко поинтересовался Какаши. Его плечи мелко вздрогнули. — Так было нужно, — повторила Миюки. — Когда мы вернёмся, Аяме-тайчо ты скажешь то же самое? — в его голосе не было яда, лишь холодный вопрос. — Да, — подтвердила девочка. — Она не будет удовлетворена, — Какаши продолжал мрачно смотреть в огонь. — Тебе стоит придумать что-то более содержательное. — Я не хочу лгать, когда могу сказать правду, — возразила Миюки. — Я не вижу ничего постыдного в том, что сделала. И я знаю, что ты это понимаешь, а раз понимаешь даже ты, то и Аяме-тайчо обязательно поймёт. Какаши что-то буркнул себе под нос и отшатнулся от костра. Широким, размашистым шагом он прошествовал к своему спальному месту, которое находилось в точности напротив места Миюки, и свернулся там клубком, не переодеваясь. Миюки задумчиво смотрела на него, на его растрёпанную пепельную шевелюру, похожую на утолщённые иглы ежа. «Мне показалось, — спросила она себя, — или он сказал: «Я не даже»?» Она знала, что правильный ответ может получить только от Какаши, а Какаши, конечно же, не стал бы с нею откровенничать. Так, в молчании и усталой мрачности, и протекла ночь.

***

Был уже яркий, блещущий красками и живостью новый день, когда усталый, но счастливый и широко улыбающийся Минато пробрался в дом. Подготовка к инициации была достаточно серьёзным мероприятием. Хотя Минато был уверен в том, что станет Хокаге, самим сандайме ещё до побега Орочимару и всей неразберихи на празднике урожая, и готовился принять ответственную должность со всем достоинством, он всё-таки только теперь понял, сколь мало всего успел сделать. Торжественное водружение шляпы на голову не делало его правителем, равно как не в силах это были сделать любые торжественные объявления Хирузена и печати на свитках, поставленные самим даймё Страны Огня. Минато должен был в кратчайшие сроки изучить всю политическую кухню деревни и подготовиться к неминуемым проблемам и трудностям. — Тебе лишь кажется, что Коноха устроена просто, — так поучал его Хирузен, показывая, где хранятся архивные документы, которые могли понадобиться Минато в его правлении. — На самом деле в деревне сплетаются ниточки тысячи интриг и десятка тысяч побуждений. Хокаге должен уметь балансировать между жестокостью и мягкостью, быть снисходительным, но твёрдым, и разбираться, когда ему подают совет, а когда им пытаются манипулировать. Минато кивал, сосредоточенно облизывая губы, и старался запоминать всё, что Хирузен ему говорил. Ему действительно нужно было многому научиться, и он, понимая это, старался изо всех сил. Сирота, у которого не было за плечами ни мощного клана, ни влиятельных друзей, он преступно мало понимал в закулисной жизни Конохи, да и не был он приучен вести двойную игру и врать товарищам. Даже находясь на миссии и обманывая врага ради выполнения задания, Минато не чувствовал себя комфортно: по природе своей он был человеком честным и с куда большей радостью вступил бы в бой с соперником, чем стал водить того за нос и упрямо втираться в доверие. — Неужели же Хокаге приходится врать собственным подданным, — пробормотал он прямо посредине речи Хирузена и сокрушённо покачал головой. Сандайме взглянул на него с отголоском понимания и промолвил: — Так приходится поступать, чтобы жители были спокойными и довольными. То, что мы подчас делаем ради спасения Конохи, порой выглядит настолько неприглядным, что это лучше не обсуждать. Вдобавок, всегда рядом есть люди, гораздые тебя обмануть, а там, где обманывают все, не получится оставаться честным самому. Минато и без подтверждения понял, о ком именно говорил сандайме Сарутоби: намёк был достаточно ясен. — Тогда… — он воодушевлённо стиснул кулак, — пожалуй, тогда пришла пора всё это менять! Я изменю судьбу этого мира и сделаю так, что во вранье и увиливании не останется смысла. Нужно всего лишь найти нужную точку опоры, к которой потребуется приложить все силы, какие у меня есть… я точно сделаю это, сандайме. Хирузен прищурился, усмехаясь и грустно, и понимающе разом. — Я же говорил тебе, что лучше бы тебе обращаться ко мне по имени. Я навсегда останусь Третьим Хокаге, это верно, но, пока к тебе люди ещё не привыкли, лучше не напоминай им, кто правил ими раньше, иначе будут неизбежные сравнения нас двоих. — Нас в любом случае будут сравнивать, — пожал плечами Минато, — и я, повторяюсь, буду делать всё возможное, чтобы Вам не проигрывать. — В таком случае, учись старательно, — сказал Хирузен, — чтобы принять пост главы деревни, нужно многое запомнить, а времени у тебя осталось совсем немного. — Неважно, — Минато был преисполнен стремления перевернуть целую планету, — я сумею. Я буду стараться, сандайме. Церемонию было решено провести через несколько дней. Хирузен настаивал на скорейшем вступлении Минато в должность и одновременно с этим недобро косился в сторону закрытых дверей, за которыми находился Зал старейшин. Старейшины обитали с Хокаге в одной башне — это было данью традициям, тем незапамятным временам, когда правил ещё Шодай. При Хашираме его советниками были ближайшие к нему люди: брат, супруга, кузен и — до ухода из Конохи — даже Учиха Мадара. Так как Сенджу среди советников было больше всего, зал, где Хокаге собирал и выслушивал помощников, назывался Залом Древесного Клана. В те времена Коноха ещё едва строилась, и отдельное здание для советников не было предусмотрено; затем же, когда деревня всё-таки воздвиглась во всей красе, они сами отказались куда-либо уходить, так как заявили, что с Хаширамой им уютнее и спокойнее. Правда, Мадара и тут отличился: согласно своим привычкам, он стремился выделиться и потому единственный пожелал разлучиться с Шодай — только тот, конечно, никуда друга не отпустил, что Мадаре ожидаемо не понравилось. Грозный лидер Учиха устроил скандал, объявил во всеуслышание, что Хаширама замышляет против его клана, который в те времена спокойно обитал в Конохе, не замурованный в квартал, нечто нехорошее, а затем триумфально оставил пост советника. Через неделю Мадара и вовсе ушёл из деревни, а на опустевший татами поторопился присесть очень изворотливый патриарх Нара. Учихи дулись на Мадару, Хашираму и вообще на всех в Конохе, а потому на членство в совете долго не претендовали — до тех пор, пока Хокаге не стал Тобирама и не прижал ненавистный клан посильнее. Тогда Учихи взвыли, что некормленые собаки, и кинулись штурмовать Башню с требованиями немедленно расширить их полномочия и угрозами организованно покинуть деревню, если их требования не будут удовлетворены сейчас же. Тобирама Сенджу был отличным воином и решительным, бескомпромиссным суровым мужчиной. В ответ на традиционную учиховскую истерику он блокировал все выходы из квартала заградительными цепями из соклановцев, вынудил Мито, которой это совсем не понравилось, поставить мощные фуин-печати на выходе и возвести барьеры, чтобы Учихи точно не смогли пробить себе путь прочь из Конохи, а затем с яростным злорадством предложил смутьянам попытаться осуществить задуманное, если они ещё не перепугались. Учихи перепугались. С тех пор они сидели в квартале тихо, ни на что не претендуя, но с исправной регулярностью перемывая правителю косточки и порой даже угрожая и впрямь снова покинуть деревню. Убежать после назначения Хирузена на пост Хокаге им помешала война, но это не значило, что они отказались от своих желаний. Особенно громко обещания отделиться зазвучали, когда умерла Мито — самый мощный мастер фуиндзюцу в мире и, пожалуй, единственный житель Конохи, кроме самих Учих, к кому они питали боязливое уважение. Жена Шодай жила тихо после того, как овдовела, и в политику не вмешивалась, но старейшины регулярно использовали её имя в качестве страшилки для Учиха и угрожали им также запечатанным в Мито Кьюби. Учиха знали, кто именно является джинчуурики: даже Тобирама не стал от них это скрывать и сам проинформировал об этом нового главу клана после того, как в битве погиб преемник Мадары. Благородные кланы Конохи, как они ни были бы разобщены, всё же связывались друг с другом и обсуждали закулисные тайны деревни, а потому врать Учихам и раздражать их ещё больше не имело смысла. К тому же, тогда, когда Мито умерла, ещё были живы некоторые мастера печатей из Учиха, которые помогали клану Узумаки в запечатывании. Известие о смерти жены Шодайме их потрясло и взволновало, они посчитали, что теперь остались без заступника, ниточки, связывающей с относительно вольными временами Хаширамы, а также назвали про себя Коноху ослабленной и не имеющей сил и возможностей их дальше удерживать. Из соображений безопасности весть о кончине Мито и перезапечатывании баламутного Девятихвостого в Кушину правящая верхушка замалчивала так долго, как могла: необходимо было решить, что делать с Учихами и как оставить их в Конохе, не применяя силу. Тем не менее, правда всё равно выплыла наружу, и начались проблемы. Минато помнил, что в тот день некоторые Учихи даже явились к сандайме и сдали ему свои протекторы. Паломничество к Башне началось ещё на рассвете и возглавилось самыми юными и амбициозными членами клана; к полудню же явились многие старейшины и сам Фугаку-доно. Учихи явно намеревались организовать грандиозный исход из деревни, о чём они в итоге заявили достаточно прямо, в своём непреклонном стиле. Коноха среагировала незамедлительно. Подобную вопиющую наглость спускать с рук было нельзя. Да, Учихи не пользовались особой популярностью и вообще считались самым неприятным кланом в стране Огня (странники, да и гости из других гакурезато, любили приговаривать, что, возможно, и во всём мире шиноби), но их силу не получилось бы отрицать. К тому же, в те беспокойные времена на границе между миром и войной многие мелкие кланы, недовольные властью, поспешили бы последовать дурному примеру. Разозлённые Горо, которые были уверены, что на них не обращают внимания совершенно незаслуженно; гордые Хатаке, мечтающие вернуть былую славу, некоторые представители обширной побочной ветви Хьюга… Позволять Учихам капризничать, пусть даже многие потом и вернулись бы, не стоило. Хирузену пришлось согнать к границам Конохи мощный запечатывающий отряд и поставить в его главе Кушину: хотя она была совсем юна, она уже тогда знала множество техник фуина, а природная выносливость и гигантский резерв чакры, свойственный Узумаки, и вовсе ставили её на уровень опытного мастера. — Учихи могут попытаться покинуть Коноху снова, — промолвил Хирузен, поймав взор Минато. — В последнее время они ведут себя слишком тихо, но это не должно тебя успокаивать. Для Учих нормально время от времени выражать своё недовольство и злиться. Тем не менее, когда они залегают на дно, это может значить лишь подготовку к серьёзным протестам. — Учиха уже знают, что я — следующий Хокаге? — спросил Минато. — Да, — Хирузен мрачно сжимал губы. — Они отлично умеют добывать информацию. От этого клана ничто не скроется, и порой я даже удивляюсь, как они умудряются видеть невидимое, слышать неслышимое и проникать туда, куда их не пускают. Я заподозрил бы Хомуру или Кохару в том, что они передают Фугаку-доно информацию, но я могу быть уверен: это не так. Будь с Учихами поаккуратнее, Минато. Я знаю, это достаточно проблемный клан, но нельзя выпускать их из Конохи. Здесь они воплощают нашу силу, мы во многом полагаемся на их умения и навыки. — Я буду с ними очень вежлив, — сказал Минато, сосредоточенно кивнув. — Не переусердствуй, — сверкнул глазами сандайме. — Учихи очень горды и не признают тех, кто показывает перед ними слабость. Если ты станешь с ними слишком мягок, они посчитают, что могут управлять тобой, давить на тебя и манипулировать. — Это неправда, — тут же возразил Минато. — Я понимаю, но Учихи будут считать иначе, и ты их не переубедишь. С ними будет трудно наладить отношения, но здесь я тебе не помощник. То, как они будут к тебе относиться, зависит лишь от тебя. Могу дать только один совет… старайся поддерживать Учиху Ай. Минато прищурился, подумал с мгновение, а затем кивнул. — Ай — гарантия спокойствия среди Учих, — напомнил ему Хирузен. — Мы смогли бы достичь куда большего, если бы научились работать с нею вместе, но она, к сожалению, этого не желает. Ай — это человек, который всегда был рядом с Мадарой. Она не проникнется твоими идеями, но ты можешь использовать её как средство связи с кланом. — Я понимаю, — кивнул Минато. — Постарайся, — сандайме глядел на него со спокойной верой. — И если ты впрямь так уверен в своих силах, построй тот мир, о котором ты говоришь. «Построй мир, который не удалось выстроить мне», — вот что звучало, скрытое, в словах Хирузена. Минато серьёзно, понимающе кивнул. Ему предстоял долгий и трудный путь к счастливой мечте, которую он делил с Кушиной, Обито и множеством других молодых амбициозных шиноби, прежде чем они сталкивались со зловещими реалиями мира. Он знал, что ему придётся трудиться, не покладая рук, что тяжело ему будет преодолевать сопротивление стариков, закосневших в предрассудках, что не раз ему придётся удариться лбом о непрошибаемую стену из непонимания… Но всё это не имело значения и не казалось непреодолимым, пока он был не один. Он шагал по избранной дороге рука об руку с любимой Кушиной, с Какаши и Миюки, пусть они и отворачивались от него, на него с надеждой глядел сандайме Сарутоби, именно им должно было восхищаться подрастающее поколение — и он сделал бы всё, чтобы это восхищение оказалось оправданным и ничуть не преувеличенным. Двери распахнулись. Он всё ещё и верил, и не верил в случившееся, всё ещё тряс головой, стараясь прийти в себя. Наверное, он выглядел немного ошарашенным, когда вошёл в тёплое помещение, наполненное шумом льющейся воды, и столкнулся взглядами с Кушиной. Она вовсю кашеварила, нацепив передник и вооружившись кухонным ножом — но её руки тут же расслабились, а готовка вылетела из мыслей, стоило ей увидеть любимого. — Кушина, — Минато с трудом выдохнул, — меня избрали! Нож со звоном выпал у Кушины из рук. С секунду она стояла молча, не двигаясь, а затем вдруг резко всплеснула руками, точно бы она плыла по неспокойному озеру, а её кто-то утягивал под воду, и затем бросилась к Минато на шею. — Ками-сама! — неразборчиво кричала она. — Ками-сама, Минато… Минато… я так счастлива… так рада! Даттебане… Минато! Минато и сам не мог сказать ничего связного и умного. Сейчас он был счастлив, как школьник, когда ему наконец-то выпала удача проводить любимую девушку до дома. Наверное, схожее чувство эйфории он испытал после удачного спасения Кушины, после того, как она сама подошла к нему на следующий день и молча села рядом, упёршись подбородком в сцепленные пальцы. Наверное, то же самое он испытывал, получив назначение на джоунина самым первым в потоке. То же он чувствовал, когда ему поручили команду: Обито, Рин и Какаши, — когда Какаши доказал, что заслуживает именоваться гением, пройдя экзамен на чуунина… Те прекрасные моменты невозможно было забыть, нельзя было не желать новых. Минато вспоминал ушедших близких без привычной тяжести в сердце — ему хотелось послать им светлый привет на ту сторону, где бы они сейчас ни были, и показать: несмотря ни на что, он идёт к осуществлению их общей мечты. Пусть он никогда не услышал бы их ответа, он мог ощутить, что они им довольны. Этого ему уже было более, чем достаточно. А разве и мог он желать чего-либо иного?