Ледяная душа

Миюки и Какаши не заговорили больше ни разу с тех пор, как встали лагерем посреди леса. Миюки даже начинало казаться, что Какаши её нарочно избегает: он не смотрел в её сторону, он шагал на достаточно внушительном расстоянии от неё, и они не соприкасались даже краями рукавов при движении. Его взор был пустым и отстранённым, но она была уверена, что он напряжённо раздумывает над наказанием, которое они оба, конечно же, получили бы от Аяме по возвращении домой. «Интересно, — спросила себя Миюки, приложив палец к губам, — а Мамору-нии-сана уже поймали? Когда нас отправляли в Юме-но-Ичи, он ещё был на свободе, но ведь я знаю, что АНБУ не теряют время даром. Наверняка они искали его и госпожу Яри всё то время, которое мы с Какаши потратили непонятно на что. И я даже не узнаю, что с моим братом случилось, ведь об этом не положено рассказывать. Я знаю, что мне не имеет смысла из-за этого злиться или расстраиваться, но у меня всё равно как будто какой-то груз повисает на душе, как только я вспоминаю нии-сана и всё хорошее, что с ним было связано. Я не думаю, будто он считает себя виноватым. Как и Джуничи, он уверен, что всё делает правильно и так, как от него требует его личный долг. В конце концов, он освободил Яри и ушёл с нею не потому, что отказался от Конохи и пожелал ей зла — если бы так было, я сама захотела бы, чтобы его убили, — просто он полюбил эту женщину и не мог смотреть, как она страдает. Это не оправдывает все его глупости, но… Какая разница? В глазах Хокаге и АНБУ мой глупый старший брат и Орочимару — одинаковые преступники. Нет смысла о них думать». И действительно — сейчас у Миюки были куда более важные проблемы, непосредственно касавшиеся её выживания. Она не могла оставаться уверена, что Аяме-тайчо, славная как капитан, у которого не выжил ещё ни один салага, не попытается её прикончить, едва выведает все подробности экспедиции в Юме-но-Ичи. А в том, что Аяме прекрасно об этом осведомлена — всё-таки она была капитаном, и сведения стекались к ней достаточно быстро, — Миюки даже сомневаться не смела. Когда она и Какаши: усталые, измотанные, с корочкой дорожной пыли на щеках и лбу — преодолели все заградительные барьеры и наконец-то очутились на входе в казармы, сердце Миюки сжало странное тёплое чувство. Так нельзя было думать о суровом и мрачном здании, овеянном ветрами и облитом кровью и потом множества предыдущих поколений, но оно начинало казаться ей родным. Казармы, где её называли не иначе, чем «пушечным мясом» или, на худой конец, «эй, Учиха!» — стали для неё тем самым местом, куда хотелось бы вернуться. Миюки этого желала не потому, что она мечтала увидеть капитана и всех её подчинённых, — нет, она привыкла к самому зданию, на которое, как она была уверена, едва ли хоть один из служащих тут АНБУ обращал пристальное внимание. Очевидно, сегодня большая часть отряда отсутствовала: иначе Миюки не могла объяснить зловещую тишину, которая укрывала казармы, точно невидимый плащ. Она не слышала рокочущего голоса Дэйки, дробного смеха двух сестёр-метательниц и разочарованных воплей Сузуму, которой вечно что-нибудь не нравилось в работе подчинённых. Молчание, которое висело над крышей, казалось, вдавливало в землю тяжёлой бесплотной ладонью, и Миюки начинала чувствовать себя виноватой. Несомненно, именно на это Аяме-тайчо и сделала изначальную ставку. Она появилась неожиданно: вынырнула как будто из ниоткуда, хотя Миюки и Какаши уже начали прочёсывать местность взорами в её поисках. Аяме шагала широко, упруго и решительно, её тёмные волосы, собранные в хвост, хлестали её по плечам, сдвинутая набок маска отбрасывала на правую половину лица мрачную тень. Глаза Аяме сверкали, как у идущего на жаркое дело разбойника, а её сжатые в кулаки руки в высоких чёрных перчатках слегка подрагивали. — Аяме-тайчо! — первым сориентировался Какаши и исполнительно вытянулся перед капитаном. Не замедляя шага, Аяме вытянула руку и от души съездила Какаши по шее — увернуться он не успел. Удар оказался настолько силён, что мальчик свалился на пол и замер, прикладывая руку к пострадавшему месту. Он смотрел на Миюки с мрачным пониманием, что его наказание было ещё относительно мягким. Девочка осознавала это и сама. Стоя перед неуклонно приближающимся капитаном, она пыталась вспомнить хотя бы какое-нибудь хорошее событие, чтобы умереть со светлым чувством облегчения в сердце. Однако Аяме-тайчо как будто обладала способностью высасывать из окружающих все добрые помыслы и стремления: рядом с нею в душе у Миюки оставались только отчаяние, злоба и хмурая решимость. Капитан остановилась напротив. Миюки погрузилась во тьму. Она боялась приподнять взор и потому изучала кончики сандалий Аяме, от которых простиралась вперёд густая широкая тень. — Ну, привет, пушечное мясо, — прошипела Аяме сквозь зубы. — Здравствуйте, Аяме-тайчо, — сглотнув сухой тяжёлый ком в горле, шепнула Миюки в ответ. «Я всё сделала правильно», — вдруг проснулся странный голосок в её голове, говоривший, когда она вонзала кинжал в тело Джуничи, когда она сжигала Джуничи дотла, когда она отказывалась раскрыть перед Какаши все причины, побудившие её так поступить. — И? — хмыкнула Аяме. Её голос был сухим и холодным. — Ты мне больше ничего сказать не думаешь? — Всё зависит от того, что Вы собираетесь спросить, капитан, — снова после паузы смогла ответить Миюки. — Мы с Какаши подготовили отчёт… — Который ещё сто лет назад надо было сдать, — жёстко отрезала Аяме. Нотки наигранного дружелюбия из её голоса тотчас пропали. — Что там у нас дальше по списку вранья, а, мясо? Миюки продолжала сверлить кончики сандалий Аяме тупым взглядом и надеяться, что эта пытка закончится скоро — причём, конечно же, желательно ей было по завершении допроса остаться живой. — Я не лгу Вам, капитан, — сказала она монотонно. — А вот я считаю иначе, — тотчас отрезала Аяме. Сандалии повернулись. В лицо Миюки ударил удушливый порыв прокалённого ветра, и она поперхнулась, тут же поднося крепко стиснутые кулаки к глазам и начиная их неистово тереть. После того, как она сожгла Джуничи, её шаринган отказывался включаться. Миюки попробовала отдать ему такую команду после разговора с Какаши в лесу, но не добилась ничего, кроме обжигающей боли и кровотечения из обеих склер. Вероятно, ей стоило сообщить об этом напарнику, так как он тоже обладал шаринганом, пусть и ворованным, и наверняка мог многое посоветовать, но Миюки так и не решилась заговорить с Какаши о своих проблемах. Более того, глядя в его сторону по ночам, она тяжело и долго размышляла над приказом, отданным ей старейшинами, и пыталась собрать в кулаке ту же решимость, какая у неё была при уходе на миссию. Тогда Миюки и вправду верила, что она ненавидит Какаши и убьёт его, потому что именно смерти он и заслуживал после всех совершённых подлостей. Тем не менее, она так и не решилась поднять на него руку. Если бы не Джуничи, если бы не Нэо и все прочие неожиданности — её движения были бы отточенными и спокойными. Она уничтожила бы Какаши, как ненужную преграду, оправдала бы возложенные на себя надежды и не стала бы расстраиваться: глаза Какаши были нужны Тоши, а между братом и навязанным семпаем она в любом случае выбрала бы брата. Но теперь Миюки не верила, что сумеет убить Какаши. Пусть он и не сказал об этом, но ведь именно он спасал её от Нэо, который тоже охотился за её шаринганом — иначе зачем подослал бы к ней своих помощников? И именно Какаши не стал ни связывать ей руки и ноги, ни как-либо иначе ограничивать её свободу после того, как она рассказала ему о Джуничи. Именно это, насколько Миюки знала, полагалось сделать с любым, кто нарушил приказ — однако Какаши не предпринял ничего. Разумеется, за попустительство он должен был быть наказан — но пока наказание дремало и ждало, и Какаши не вступался за неё и не говорил ни слова против. «Ты поддерживаешь или ненавидишь меня?» — Миюки так и подмывало задать ему такой вопрос прямо — правда, сейчас ей было не до этого. Их связало нечто большее, чем товарищество. Разумеется, это не было дружбой или симпатией — но Миюки отныне чувствовала, что нападение на Какаши станет для неё убийством собственной чести. Она, заколовшая Джуничи, чтобы отбелить его доброе имя, не имела права совершать такие грубые ошибки — пусть даже ей и пришлось бы вытерпеть поношение от клана. — Так, мясо, — послышался хриплый голос Аяме, — идём-ка со мной. Миюки не осталось ничего другого, кроме как повиноваться. Краем глаза она видела, что Какаши дёрнулся и тоже шагнул было вперёд, словно марионетка, управляемая неловким кукловодом — но Аяме остановила его лишь одним резким приказом: — Стоять. Обернувшись к Миюки, она добавила вполголоса: — Вот эти чудные дела только нас с мясом касаются. Верно я говорю, мясо? — Да, Аяме-тайчо, — тотчас согласилась Миюки. — Вот и славно, — голос Аяме подрагивал от гнева, — так что, Хатаке, стой и жди, покуда я приду отрывать уже твою башку. И помни, если куда смоешься, я тебе кишки через задницу вытащу. Какаши не нуждался в таких грубых предупреждениях: он послушно стоял на месте, где Аяме его оставила, и сверлил взором стену. Конечно, трудно было догадаться, о чём он думает, глядя лишь на четверть его лица, но всё же Миюки почему-то оставалась уверена: он волнуется. Впрочем, такой вывод было бы глупо не сделать, не проанализировав ситуацию, в которой они оба оказались. Миюки послушно плелась за капитаном Аяме и ни о чём не думала: у неё не получалось сконцентрироваться ни на какой конкретной мысли. Она всего лишь оставляла шаг за шагом за своей спиной и даже не замечала, куда именно они идут. Если бы Аяме провела её этой дорогой в другое время и при других обстоятельствах, Миюки была бы немало удивлена: она не знала, что под казармами тоже есть достаточно обширные и удобные коридоры, которыми они двое сейчас и передвигались. Аяме шла впереди, неся в руке зажжённый факел, и легко ориентировалась, хотя коридоры были похожи друг на друга, как близнецы. Здесь не было никаких ориентиров, поэтому Миюки потерялась бы незамедлительно, если бы забрела сюда в одиночку. — Это моя территория, — пояснила Аяме зачем-то. — Только моя. Щас до моей комнатушки дойдём, поболтаем. Мне квартиру заместо неё предлагали, но я отказалась. Мне тут уютнее. С этими словами Аяме остановилась около неприметной фиолетовой дверцы без ручки и замочной скважины. Она поднесла к двери ладонь и провела рукой сверху вниз. С тихим скрипом перед Миюки и капитаном отворился проход в небольшую комнатёнку, которую лучше и правильнее было бы назвать пещерой. — Моя, — гордо сказала Аяме и, пошарив вслепую справа над головой у Миюки, включила свет. Жилище Аяме-тайчо выглядело достаточно уныло, стоило ему попасть под обличающие световые лучи. Комнатка была обставлена аскетично: крошечный стол в правом углу, напротив него — узкая, почти детская, кровать и тумбочка, над кроватью — мишень, вся истыканная кунаями и сюрикенами. Больше в комнате не было ничего, даже татами, поэтому Аяме приказала Миюки сесть на пол. Сама она, как ни странно, устроилась не на кровати, а тоже на полу, напротив, и скрестила ноги, точно бы готовилась к очень долгой беседе. Миюки уже не пыталась понять, зачем её привели сюда и что с нею будут делать дальше. Глядя в холодно и неумолимо блестящие глаза капитана, в которых ничего не отражалось — совершенно никаких чувств, — она пыталась понять, что же Аяме всё-таки испытывает. — Ну, — капитан сняла маску и положила ту на пол перед собой, — а вот теперь давай потреплемся по душам, мясо. Миюки неловко согласилась: — Да, капитан. — «Да»? — трескуче повторила Аяме. — Ну, вот и отлично, что ты тоже думаешь: пришла нам пора потрындеть меж собой. Я, когда тебя на миссию отпускала, честно скажу, хотела, чтоб ты сдохла. Миюки спокойно сказала: — Спасибо, капитан. — Да пожалуйста, всегда обращайся, если что, — отмахнулась Аяме, — а вот сейчас мне тебя убивать не очень хочется, и тому есть причины. Какие именно, я тебе сообщать не обязана, а ты не спрашивай, не то разозлюсь и точно порешу. Поняла? — Да, капитан, — снова подтвердила Миюки. Складывающаяся чудная ситуация совсем не казалась ей странной. — Хоть подтверждение давать по форме научилась, — одобрительно проворчала капитан. — Так вот, мясо, слушай-ка меня внимательно. Я тебя убивать сейчас не буду: мне просто интересно стало, а что ещё из тебя можно выжать. Но не думай, будто ты от меня отделаешься молчанием, когда я тебя начну расспрашивать всерьёз, а расспрашивать я о многом буду… ну вот самый первый вопрос… Ты почему против клана пошла и его приказ не выполнила? «Она знает, — сказал тот самый печально известный голос. — Если она знает, к чему мне её обманывать и подставлять себя под удар?» — Потому что не смогла, — отрезала Миюки, скупо поджимая губы. — Вот как, — хмыкнула Аяме и выпрямилась. — Ты даже отрицать этого не собираешься. — Зачем? — спокойно поинтересовалась Миюки. — Вы ведь уже знаете всё, что Вам необходимо, от меня Вам нужно только подтверждение. Какой смысл пытаться утаить очевидное? — Рассуждаешь ты для пушечного мяса нормально, — согласилась Аяме. — Получается, ты и впрямь пришла в АНБУ потому, что старейшины приказали? — Не только, — отрезала девочка. — Я пришла сюда по своему собственному желанию. Аяме усмехнулась зловеще, коротко, и кончиком указательного пальца толкнула маску перед собой: та закрутилась, завертелась, будто бы юла. Тёмные, чуть прищуренные глаза капитана пристально следили за вращением маски, будто бы для Аяме и впрямь не было сейчас вещи важнее и занимательнее этой. — И чего же ты в АНБУ искала-то, мясо? Миюки опустила взгляд на свои руки. С тех пор, как они с Какаши покинули Юме-но-Ичи, она так и не смогла ни умыться, ни привести себя в порядок. Кровь Джуничи засохла у неё на руках бурыми разводами, как страшное свидетельство того, что ей пришлось сделать. — Я хотела защищать Коноху, — промолвила девочка. — Защищать тех дорогих мне людей, кто ещё жив. — Вот как, — Аяме изогнула бровь и опять толкнула маску, не успела та остановиться. — Хорошее стремление. Да только чего в полицию не пошла? — По личным причинам. — Меня такой ответ не устроит, — Аяме зло фыркнула. — Послушай, мясо, я пока что по-хорошему с тобой пытаюсь. Не доводи до иного. Миюки только хмыкнула: никакие наказания её почему-то не страшили. Ей было настолько наплевать, насколько ещё никогда, ни разу в жизни, не было. Она сидела напротив капитана в её личной комнате, она беседовала с капитаном глазу на глаз, чего, конечно, ни разу не удостаивался Какаши, и Аяме была пока что достаточно сдержанна и даже дружелюбна с ней… Однако всё это не удивляло её и не заставляло тревожиться. Миюки знала, что по-иному сейчас происходить не может. — В полиции Конохи служат люди, для которых я в первую очередь — сестра предателя Мамору, — сказала Миюки. — Сестра героя Мэзэо я для них уже во вторую очередь. К тому же, они помнят, что мы с Обито долго были белыми воронами… да и потом, я не приходила на собрания. — Почему? — Мне не хотелось там быть, — Миюки сжала кулаки. — Там сидели люди, спокойно пославшие моего брата Тоши на смерть, люди, которые унижали Мамору и в итоге довели его до предательства… это были люди, которые смотрели на мою бабушку так, как будто бы уже представляли её мёртвой и делили её власть и влияние между собой. Я не хотела сталкиваться со всем этим, хоть и знала, что мне лучше было бы вести себя иначе. — Что старейшины обещали тебе в обмен на убийство Какаши? — быстро спросила Аяме. — Я должна была его убить только в случае, если Какаши откажется замолчать эту историю, — Миюки покачала головой. — Неважно, — Аяме придавила рукой вертящуюся маску и наклонилась вперёд, легонько касаясь своим лбом лба Миюки. — Скажи, что тебе было обещано. Миюки сцепила пальцы до побеления. В горле у неё опять встал ком, а глаза начало жечь изнутри. — Тоши, — коротко сказала она, — к Тоши вернулось бы зрение. — И ты поверила? — хмыкнула Аяме. — Это же явный блеф. Неужели ты считала, что ценный шаринган отдадут именно твоему дураку-братцу, который всего пару миссий выполнил, а самую важную провалил?.. — Это не имело значения. Мне обещали, что Тоши будет видеть… пускай это наверняка было обманом, я сама хотела быть обманутой. Аяме медленно кивнула. — Ну так тогда почему, — и она стремительно наклонилась вперёд, утыкаясь своим лбом в лоб Миюки, — почему же, интересно, пушечное мясо, ты у нас не подняла на Какаши руку? Миюки ответила сразу, не раздумывая: — Не смогла. Аяме снова хмыкнула и выпрямилась. — Он тебе помог? — Нет. — Он спас тебя? — Нет. На лице Аяме проступило искреннее недоумение. Поднеся руку к затылку, она двумя пальцами зацепила свой хвост, раскрутила тот и задала новый вопрос, от которого Миюки вся покраснела, совершенно будничным тоном: — Тогда, быть может, ты в него влюблена? — Что? — Миюки вздрогнула, её губы скривились, и глаза распахнулись от изумления и стыда. — Нет, конечно же, нет! Аяме отпустила свой хвост и хмыкнула в третий раз. — Нет, ну тогда это значит, что я в Учихах ни хрена не шарю, — призналась она. — Ладно, плевать мне, в принципе, на ваши с Хатаке дела: не убила его, не напала — и ладно, мне не надо, чтобы вы тут убивали друг дружку, знаешь ли. Меня куда больше интересует другой твой косяк… да, ты не дрожи, мясо, должна бы знать, что косяков ты наплодила немало. Один из них, дорогая ты моя Учиха, Джуничи. Его смерть, если быть точнее. Миюки напряглась, сжимая пальцы в замок. Она медленно, плавно выгнула шею, сглатывая застывший слизистый комок, опустила взгляд, упираясь им в свои колени и побелевшие из-за оттока крови ладони. Её губы были плотно сжаты в слегка дрожащую светлую линию, почти и не заметную на лице. Взгляд у Миюки сразу перестал быть осмысленным, как в начале разговора с Аяме, а сердцебиение замедлилось и сбилось с ритма. — Ага, — фыркнула Аяме, — ну, вижу, что протестовать ты не будешь, не станешь мне заливать, будто бы ты никакого Джуничи не знаешь и не видела. И то дело. — Зачем протестовать? — чуть разжав губы, слабо прошептала Миюки. — Ведь это действительно правда: я убила Джуничи. Вы узнали бы об этом в любом случае. — И это тоже правда, — подтвердила Аяме. — Кажется, ты, мясо, всё-таки начинаешь разбираться, что и как у нас устроено, это радует: ты имеешь шансы стать салагой и не сдохнуть. Что дальше будет, я без понятия. У меня ещё ни один дальше салаги не уходил, так что мне и самой интересно. Миюки никак не реагировала на расхлябанную болтовню капитана. Соединив пальцы, она смотрела вниз и покорно слушала всё, что Аяме говорила. Любые слова, касающиеся Джуничи, как будто бы взрезали её страдающее сердце, и ей становилось больно — невыносимо, глухо, горько — где-то там, далеко-далеко внутри, будто бы тысячи невидимых маленьких палачей терзали тысячи невидимых маленьких Миюки, из которых складывалась одна Миюки большая — она сама, чувствовавшая боль всех своих составляющих и обязанная не сойти с ума, пока над нею ещё издеваются. «Аяме-тайчо не хочет говорить о Джуничи, — поняла Миюки. — Аяме любит говорить в унизительном тоне и разбрасываться сарказмом, но, когда речь заходит о деле, она сразу становится серьёзной. Она тоже желает оттянуть этот момент… не выяснять у меня подробности. Она должна это сделать, потому что ей надо составить отчёт для оо-тайчо и для Хокаге, а оо-тайчо едва ли поймут, что я убила Джуничи не из прихоти: так было нужно. Оо-тайчо — столпы АНБУ, у них нет эмоций и таких понятий, как жалость… Но ведь я не пожалела Джуничи. Я проявила к нему уважение, почему этого никто не понимает?! Или я не имею права его уважать? Он столько всего для меня сделал… он был для меня отличным старшим товарищем и спутником, он несколько раз спас меня, он всегда был рядом со мной, он был одним из немногих, кто знал, как меня успокоить… Я никогда не забуду, что именно он нашёл меня, когда я после выписки из больницы и… всего того с Ичиро и Иошито пошла бродить по деревне. Он искал меня все те два дня, что я не появлялась дома, и когда он меня обнаружил, он не стал приставать с расспросами и нравоучениями. Я помню, что единственное, что он сказал, было: «Подойдёшь ко мне?» И мне так был нужен человек рядом… я не смогла сдержаться. Наверное, он тогда тоже был счастлив, что сумел меня коснуться. Но он мне ничего не сказал. Он сделал вид, будто ничего этого не было, когда я устыдилась своей слабости и убежала, ни разу мне об этом не напомнил, не показал, что это было на самом деле, а не приснилось мне. Мне стало даже легче убеждать себя, что это и впрямь был сон. Я не любила и не люблю Джуничи, я его никогда не жалела. Я была к нему даже суровее, чем требовалось. Я могла его обидеть, очень легко могла, ведь он действительно меня любил, именно от меня ему тяжело было выслушивать оскорбления и обвинения — а мне в нём вечно что-нибудь не нравилось. Я его уважала? Тоже нет. До того момента, как он спас меня от погонщика, по сути, мне было на него наплевать. Конечно, я расстроилась бы, если бы он был ранен или сошёл с ума, или его убили, или с ним случилось ещё что-то неприятное, но я расстроилась бы потому, что его не было бы рядом. Я настолько привыкла видеть его где-то неподалёку, что просто не представляю себе сейчас Коноху без него. Но то же самое я думала и об Иошито, и об Обито, и о Рин, и о Мамору-нии-сане… они все умерли либо предали меня, и мне было невероятно больно поначалу — а потом мне стало наплевать, вот я какая стала. И сейчас я не грущу, что Джуничи в Конохе больше никогда не будет. Я знаю, что я всё сделала правильно. Это мой Джуничи, я не могу отдать его на поругание, что он ни натворил бы. К тому же… раз на все эти глупости он пошёл ради меня, значит, в его падении виновата и я. И я всегда буду себе об этом напоминать, чтобы не сказать и не подумать о Джуничи плохо». Аяме тяжело, со свистом, выдохнула и поднялась. Она стала разгуливать по комнате со сцепленными за спиной руками, а её брови были сдвинуты к переносице почти вплотную. — Ну и ситуация, — сказала она. — Мясо, слушай, каков был мой приказ, когда я отослала тебя и Какаши на задание? — Выследить Орочимару и доложить об этом Вам, — тут же ответила Миюки, и на душе у неё как будто бы повис тяжёлый камень. — Отлично, — сухо кивнула Аяме. — Был ли у вас двоих приказ вступать в бой с кем бы то ни было и привлекать к себе внимание? — Нет, — отрапортовала Миюки. — Тогда почему я получаю известия, похожие на скандалы богатеев, а? — тут же рявкнула Аяме, разворачиваясь и извлекая из подсумка сложенную в несколько раз газету. На первой полосе красовалась гигантская дыра в стене, которую Миюки проделала во время своей бешеной погони за Джуничи. Над головой у девочки стремительно сгущались тучи и висело наказание. Она чувствовала, что Аяме пытается разбередить в ней воинскую совесть, но ей совсем не было стыдно. Она глядела на размытый снимок, по которому едва ли удавалось понять что-то определённое, и с тоской вспоминала своё спальное место в казармах. Они с Какаши поднялись совсем недавно, но в свете последних переживаний Миюки не переставала чувствовать себя усталой. По опыту она знала: ей понадобится не меньше недели, чтобы восстановиться окончательно. — А это тогда что? — Аяме снова обвиняюще ткнула Миюки носом в репортаж. — Дыра, — просто ответила девочка. — Кто её сделал? — тут же зашипела капитан, и её зрачки сузились, как у нападающей змеи. — Я, — спокойно призналась Миюки. — Пока гналась за Джуничи, капитан. — А теперь повтори приказ, который я тебе и Хатаке отдала, — Аяме выпрямилась, пряча обличающий репортаж за спину. Миюки повторила монотонным голосом: — Установить местоположение группы Орочимару, его возможные и наиболее вероятные маршруты и передать всю информацию штабу, то есть Вам, капитан, чтобы Вы могли произвести операцию по задержанию и устранению. — Логическая цепочка! — Аяме пощёлкала пальцами. — Скажи, где в моём приказе было хоть слово насчёт того, что ты сама должна увязаться за преступниками следом, мясо. Аяме говорила спокойно — совершенно бесчувственно, — дабы вызвать во всём теле Миюки испуганный трепет, но Миюки не трепетала. Миюки всё так же спокойно сидела на коленях и смотрела прямо перед собой. Она была бы рада, если бы почувствовала хоть отголосок испуга — но ей по-прежнему было совершенно наплевать. — Я не смогла остановиться, капитан, — произнесла она, поняв, что заданный вопрос не был риторическим. — Когда я увидела Джуничи и Анко, я сразу же потеряла голову. Я хотела… восстановить его честь и спасти её. — Ах да, кстати, — ядовито прошипела Аяме (по тону её было совершенно ясно, что свой вопрос она задаёт вовсе не «кстати», — в своём на сто лет опоздавшем отчёте Хатаке ни словечка не сказал насчёт Анко. Где она? Это вы выяснить смогли? — Нет, — тут же ответила Миюки. — Анко, которую я увидела, был муляж. Куча хенге, которые на неё наложили, запутала меня, и мне показалось, что я вижу настоящую Анко. Я не могла подойти к ней ближе и посмотреть на неё шаринганом внимательно, потому что боялась быть раскрытой. — А когда ты напала, раскрытие тебя уже не тревожило, мясо? — иронично хмыкнула Аяме. — Я знала, что не напасть я не могу, — скупо обронила Миюки. Аяме отвернулась и недолго помолчала. — Вот как… значит, — прошептала она хриплым голосом. — Слушай, мясо… меня не волнуют ваши мелкие проблемки, мне совершенно наплевать, что вы испытываете, и всё-таки я смею надеяться, что некоторых из вас, дебилов, я в каком-то смысле слова понимаю. И я знаю, что ты не стала бы кидаться на Аоки, как очумевшая, если бы он тебя не спровоцировал. Что именно он сделал? — Он ничего не делал, — отрезала Миюки. — Я просто должна была это сделать, вне зависимости от своих желаний. — И вне зависимости от приказа? — Аяме изогнула бровь в злой насмешке. — Сейчас Вы будете оскорблены и разозлены, капитан, но да, — согласилась Миюки. Между ними ненадолго установилось тяжёлое, звенящее молчание. Аяме смотрела на Миюки не мигая, будто змея — на свою жертву, а Миюки ждала вердикта. Даже если бы капитан приказала ей отправиться на виселицу или пронзила сердце прямо здесь и сейчас, она, наверное, не испугалась бы. Ей казалось, что все её чувства, все стремления и надежды исчезли, скованные льдом суровой отстранённости. Панцирь, спрятавший их, был слишком толстым — его не получилось бы пробить с одного удара. Миюки и не хотелось вытаскивать наружу свои эмоции: она знала, если она сделает это, то сейчас же забьётся в истерике. — Почему ты так рвалась обелить его имя? — тихо поинтересовалась Аяме, глядя в сторону. — Ведь ты же знала, что вне зависимости от твоих усилий Аоки останется приговорённым к смерти преступником. Зачем ты ещё и на себя повесила наказание? Ты ведь знаешь, что в АНБУ не терпят тех, кто нарушает приказы. — Это не имеет значения, — ответила Миюки быстро. — Аоки был моим… товарищем. Когда Вас бросает и предаёт товарищ, Аяме-тайчо, Вы же воспринимаете как свой долг его наказание, правда? Аяме молчала достаточно долго. — У меня нет товарищей, — промолвила она, — как не должно их быть и у тебя. Для меня как для одной из АНБУ самое главное в жизни — повиноваться указаниям Хокаге и оо-тайчо. Для тебя это равносильно повиновению семпаям, мне и всем вышестоящим. Пойми, мясо, что дисциплина построена на пирамидальном подчинении — так жить легче. Не придётся думать, правильно ты поступаешь или нет. — Я поступила правильно, — тут же сказала Миюки. — Джуничи был шиноби, который из-за одного глупого чувства начал совершать ошибки одна другой хуже. Никто, кроме меня, его не сумел бы остановить, и только я одна имела на это право. — Не слишком ли много ты о себе думаешь, мясо? — сухо рассмеялась Аяме. «Сказать? Нет? — внутренне затрепетала Миюки. Тот самый голос спокойно припечатал: — Говори. Всё равно Джуничи это уже не причинит никакого вреда». Девочка подняла на капитана прямой взгляд. Они смотрели друг на друга в упор, не моргая, а затем Миюки негромко промолвила: — Нет, капитан. В конце концов, это ведь я — его ошибка. — Э? — Аяме подалась назад. — В смысле… то есть… — Да, — подтвердила Миюки. — Я должна была это сделать. Так я замкнула бы наш круг. Я толкнула его ко всему этому, пусть я и не имела об этом понятия, а он покорно вляпался в неприятности. Он служил Орочимару не потому, что он хотел зверств или чего-то подобного. Он был глупым… наивным… и он слишком сильно хотел догнать меня и Мамору в силе, верил, что Орочимару ему это даст. — Миюки покачала головой. — После всего, что он натворил, ему оставалась лишь одна дорога — казнь, но я знала, что его освищут, забросают камнями и унизят, а он этого не стоит, пусть он и большой дурак. Раз он должен был умереть, какая разница, от чьих рук? — Вот ты его и прикончила, — хмыкнула Аяме. — А тело зачем сожгла? Раз он шатался с Орочимару, значит, принимал участие в его экспериментах. Мы нашли у Орочимару кучу подопытных — они все были мертвы, — но этого нам хватило, чтобы понять, чем этот человек вообще занимался. Его цель жизни — это исследования, причём ему наплевать, что станет с подопытными. Джуничи, как человек, готовый на всё ради тебя, мог бы стать ему хорошим материалом для исследования. Ты должна была об этом подумать, мясо, но ты уничтожила все улики! Или… — Аяме наклонилась снова, впиваясь в глаза Миюки пытливым взором, — или ты как раз-таки знала, знала об этом и решила спасти своего Джуничи ещё раз, а? Миюки не стала увиливать. — Да, я знала. И я не позволила бы никому, ни одному человеку на свете, измываться над его мёртвым телом. Он заслуживал мук за всё, что сделал, и я его наказала сполна. Больше нет смысла его унижать. Я знала, что АНБУ и полиция Конохи не успокоятся, попробуют поизмываться даже над трупом Джуничи, если я его привезу домой. Мне казалось, что тело могут отдать жителям деревни для издевательств. Я не хотела всего этого. Вот почему я его сожгла. — Да ты хоть понимаешь, что натворила?! — подорвавшись с места, завизжала Аяме. — Это подсудное дело, мясо! Тут уже простыми тумаками не отделаешься! Ты лишила нас ценного информатора, ты отобрала у нас уникальный эксперимент, и теперь ты оправдываешься… — Честью, — сказала Миюки. — Честью, Аяме-тайчо. Делайте со мной, что Вам угодно, я приму любое наказание. Аяме наставила на неё чуть подрагивающий палец, прошипела сквозь зубы: — Так, мясо… я не знаю… не имею понятия, что с тобой делать… звездуй-ка ты в карцер и посиди там. Твою судьбу будет решать совет оо-тайчо… я над тобой в этом деле не властна. — Капитан, — Миюки совсем не выглядела напуганной, — сейчас в этом деле надо мной уже никто не властен. Хоть она и знала, что за приговор над нею навис — страшно ей по-прежнему не было. Пожалуй, это было очень странно.