Ледяная душа

В карцере было темно, холодно и неуютно. Миюки не слишком расстроилась, когда сразу же после разговора с Аяме, не переодевшись и даже не позавтракав, отправилась прочь, на самый нижний уровень, в подземелья, где содержались пыточные и камеры для наказанных членов АНБУ. Капитан отвела её в темницу сама: ключи от карцера были у неё на поясе и производили жуткий лязг, сталкиваясь друг с другом в липкой мертвой тишине. Меньше всего Миюки сейчас хотелось встретиться с кем-нибудь знакомым, в особенности — с Какаши, Дэйки или сёстрами-метательницами. О своём наказании она думала спокойно, даже с удивительной для самой себя слабой радостью где-то далеко-далеко в глубине быстро стучащего сердца. Аяме широко шагала впереди по сужающемуся длинному коридору, спокойная и бледная. Она не заговаривала с Миюки больше и вообще притворялась, будто бы идёт в карцер одна, без своего пушечного мяса, подлежащего немедленному наказанию. С пару секунд Миюки развлекала себя тем, что пробовала понять, о чём Аяме думает, но у неё это так и не получилось сделать: едва угадывающиеся в темноте контуры фигуры не могли предоставить достаточное количество информации. Вот коридор оборвался — резко, неожиданно — и Аяме и Миюки почти упёрлись носами в крохотную старую дверцу, за которой располагался карцер. Дверца была нечищеной, тяжёлой, с множеством металлических колец на ручке и кругом неё. Миюки не могла быть в этом абсолютно уверена, но некое шестое чувство подсказывало ей, что дверь, а также и стены, у карцера сделаны вовсе не из железа, как это могло бы показаться, а из особого чакроподавляющего материала. — Он не только подавляет энергию, — будто бы прочтя её мысли, сказала Аяме, — но и забирает некоторую часть. Это нововведение Тобирамы-самы: когда-то преступники слишком буянили в карцерах, а такой материал постепенно забирает у них излишек сил и делает послушными. — Сколько я буду здесь сидеть, Аяме-тайчо? — тихо спросила Миюки. Аяме фыркнула и с размаху вставила ключ в замочную скважину. С резким скрежетом тот проворачивался внутри, и многочисленные защёлки издавали хриплые протяжные звуки, противные и неприятные. Между дверью и косяком появилась, стремительно расширяясь, чёрная щель. — Сколько потребуется, столько и просидишь, — сказала Аяме. — Обычно мы на трое-четверо суток сюда запираем салаг, а мясо вообще убиваем, но… — «Но»?.. — повторила Миюки, зная, что это небезопасно. — Но я тебя убивать не хочу, — сказала Аяме и нахмурилась. — Я ведь тебе в самом начале что говорила? То, что мне интересно, чему тебя можно научить, где твой предел. Раз ты не сдохла, когда сражалась с Джуничи, ниндзя ранга «В», причём явно заниженного… ты не так безнадёжна. К тому же, мясо, между долгом и честью ты выбрала честь. Я, конечно, всегда выбираю долг, но я… — Аяме замешкалась, кусая губы. Проход в карцер перед Миюки открылся, и на обеих девушек повеяло могильной сыростью, безнадёжностью и усталостью. Казалось, будто поколения всех ниндзя, отсидевших срок в этих застенках, сейчас протянули к новобранцу призрачные руки, обхватили за плечи и заголосили на множество различных ладов призрачными голосами. Миюки стояла на пороге, не в силах войти, пока Аяме не сорвала-таки со своих губ: — Но мне твой поступок кажется правильным. Мне лично, мясо. Это не означает, что я тебе симпатизирую или буду пытаться тебя выгородить. Нарушила приказ — в карцер, и пусть бы я даже была лесбиянкой, которая в тебя влюбилась по уши, я бы это сделала. Ты в АНБУ. Сегодня отделаешься карцером, но в следующий раз пощады не жди. Поверь, тебе лучше не знать, как мы умеем наказывать идиотов. — Я поняла, капитан, — покорно ответила Миюки и глубоко вздохнула, делая широкий шаг вперёд. Пока дверь закрывалась, голос Аяме становился всё более тихим и глухим, отдалённым от девочки слоями металла, и света в застенках оставалось меньше — пока он не пропал совсем. — Слушай, — сказала Аяме, — тут ты пробудешь трое суток. Считай время по жрачке: утром и вечером Дэйки и Какаши будут тебе хавчик приносить. В правом углу стоит ведро — туда можешь срать и ссать, а потом ставь ведро к дверям — парни заберут. И да, мясо, ты б хоть виноватый вид для проформы сделала. Тебя вполне могут навестить, и если это будет оо-тайчо, да ещё если ему покажется, что ты совсем не раскаиваешься… быть тебе без головы, и я тут не виновата. Поняла? — Да, капитан, — отозвалась Миюки. Лицо Аяме, виднеющееся между прутьев крохотного решётчатого окошка, отстранилось. — Если научишься медитировать в таких условиях и будешь вести себя тихо, сама не заметишь, как время пройдёт, — сказала она. — Но если станешь буянить, вполне легко сдохнешь. Зарубки и пометки всякие тоже делать не советую: здесь всё так устроено, что любая метка исчезает через пятнадцать минут. Кстати, ты не должна знать, что проведёшь тут трое суток, поняла? Если кто спросит, сколько тебе сидеть, отвечай: столько, сколько капитан прикажет. Пока ты в тюряге, твоя жизнь бессмысленная в моей власти, не оо-тайчо и никого другого. Поняла? — Да, капитан. — Ну вот и славно, хоть в чём-то мозги проявляешь… а теперь садись и сиди. Ты у нас арестантка — веди себя соответствующе и хоть сейчас правила не нарушай, — голос Аяме-тайчо слышался едва-едва: очевидно, она уже не стояла рядом с входом в карцер и стремительно шагала прочь, выбираясь на поверхность. — Я пока Хатаке за уши потягаю хорошенько… сиди и раскаивайся! Миюки последовала только первому указанию в точности: она на ощупь отыскала дряхлый, продавленный футон и села сверху, поджимая ноги. Раскаиваться она не хотела, не могла и даже не собиралась это делать. Уверенная в своей правоте, она могла только сидеть, тупо смотреть в стену и ждать, когда срок её заключения подойдёт к концу. В карцере было так темно, что ей едва удавалось рассмотреть что-то на расстоянии вытянутой руки от себя. Стены здесь подходили друг к другу почти вплотную, и в конце помещения они сужались настолько, что Миюки едва могла меж ними втиснуться. На холодном каменном полу, от которого веяло затхлой сыростью, валялся старый футон, а чуть позади футона возвышалось гигантское железной ведро с твёрдыми ручками. Миюки чувствовала слабый душок испражнений, исходящий от ведра, и испытывала чувство омерзения от мысли, что совсем скоро и ей придётся воспользоваться этим ведром по назначению, причём не раз. «Дэйки и Какаши будут меня навещать, — подумала Миюки, — приносить еду и уносить мой горшок. Да, именно перед ними мне и будет стыднее всего. Мужчины… выносят горшок… как же это отвратительно… — она спрятала голову меж коленей и тяжело вздохнула. — Но, конечно же, это лучше, чем если бы ко мне приходили девчонки-метательницы. Они уж точно стали бы злословить и издеваться, я их неплохо знаю… Аяме-тайчо и Сузуму-фукутайчо этого не сделали бы, но они — капитан и помощник капитана, им не по чину выплёскивать парашу за провинившимся пушечным мясом. Стоп… — Миюки слегка удивлённо приподняла голову. — Я подумала о себе… да, так точно и было: я сказала о себе: «пушечное мясо», но ведь я же знаю, что я не пушечное мясо. Я Миюки из клана Учиха, самого сильного и гордого в Конохе! Я внучка бабушки Ай, сторонницы и сподвижницы самого Мадары-самы, а себя назвала «пушечным мясом»… Неужели же АНБУ и впрямь меняет людей?» Эта мысль настолько растревожила Миюки, что она вскочила с места и беспокойно заметалась меж узких стенок, часто сталкиваясь с ними лбом, плечами и руками. «Когда я только вступала в отряд, я клялась себе, что я буду помнить причины, по которым я так поступила. Когда я вступала в отряд, я сказала себе: «Я Учиха — в первую очередь Миюки Учиха — а уже потом я всё остальное. Но сейчас я спрашиваю себя: а так ли хорошо быть Учихой, не лучше ли остаться здесь безымянным пушечным мясом? Да, меня пока не ценят, но я уверена, сегодня произошло нечто важное, иначе капитан Аяме не стала бы сажать меня в карцер, когда могла бы спокойно казнить. А Учиха… что хорошего сделали мне Учиха? Я не могу так думать о собственном клане. Учиха — это моя семья, и если я её предам, я стану ничем не лучше Мамору… даже хуже него, потому что я ведь клялась… я обещала себе, Обито, Рин, Иошито, Ичиро, учителю Кушине… всем своим близким, что стану главой клана и изменю эти странные порядки! Я обещала привести мир к процветанию и избавить Учих от презрения Конохи. Я обещала… и я это обязательно сделаю. Что ни случилось бы… что ни произошло бы… я это сделаю. А ведь совсем недавно я была готова сбежать в АНБУ и попытаться там укрыться от проблем в семье. Да, я могу уйти в отряд и предать все свои мечты, нарушить данные обещания, но бабушка, Тоши, Шисуи, госпожа Хоно — они все останутся в квартале. Там же будет и маленький Итачи, и все ребята, которые только-только родились, а уже обречены быть пленниками, сидеть под неусыпным контролем Конохи и злиться, что на них пялятся, что в них тычут пальцами, будто в зверей в зоопарке. Так нельзя жить и дальше, нужно идти к сотрудничеству… Странно, что об этом думаю именно я, которая умудрилась предать и клан, и АНБУ разом. Почему, — Миюки медленно опустилась на футон и снова поджала ноги, — я не убила Какаши? Я множество раз оставалась бодрой и свободной, пока он спал совсем рядом. В тот день, когда я убила Джуничи и мы сбежали из Юме-но-Ичи, я ведь была развязана, и он устроился на ночлег в нескольких метрах от меня. Я стояла над ним, у меня в руке был кунай, я знала, куда я должна ударить… но я этого не сделала. Нет, и дело здесь даже не в Джуничи, — она мерно качнулась вперёд и упёрлась локтями в собственные колени. — Джуничи здесь ни при чём. Я вспомнила его слова… Он ведь сказал: «Я не как все», — и он думал, что я этого не слышала, но я всё поняла… если бы я не разобрала его слов, я воткнула бы кунай ему в сердце, я уверена! Но почему эти слова… почему эти его слова заставили меня думать, что мы с ним практически ничем не отличаемся друг от друга? Почему, когда он это произнёс, мне сразу стало так страшно его убивать, словно бы я должна была направить оружие на саму себя? Ведь нас с Какаши ничего не связывает. Он никогда не был мне близким другом, как Рин или Обито, и я не рассчитывала на него, как на Ичиро с Иошито. Я вообще старалась с ним не пересекаться, потому что он всегда был для меня отстранённым… странным… жутким. Как будто бы какая-то злая тень, которая волочится сзади и только и ждёт повода к нападению. Почему тогда у меня возникает чувство похожести, когда я на него смотрю? Дело здесь не в шарингане… вовсе не в нём, и даже не в том, что мы учились в одно время у сенсеев, которые так сильно любят друг друга, что им даже завидовать не получится: только радоваться за них». Аяме-тайчо, уходя, наказала Миюки медитировать, однако она никак не могла собраться и привести мысли, а также и движение потоков чакры, в порядок. Сидя на футоне, Миюки позволяла себе теряться в стыде и ужасе. Каждая новая мысль, приходящая к ней, была тяжелее и мучительнее предыдущей. «Я ведь не выполнила задание клана. Что со мной будет? Меня, как и Тоши, изгонят? Позволят ли мне видеться с ним? Да и… захочет ли он сам меня видеть? Пожелает ли он этого? Ведь Тоши… Тоши слышал, как я обещала ему вернуть глаза. Но как я это могу сделать, если я не в силах забрать у Какаши шаринган, который ему отдал Обито? Тогда я этого не понимала… и в лесу, когда стояла с кунаем в руках над ним, спящим, наверное, тоже, а вот сейчас я готова. Я могу признать, что шаринган Обито был его шаринганом, и Обито распорядился поступить с ним так, как это показалось нужным ему. Он знал, что моему брату нужно видеть, но, выбирая между соклановцем и другом, он выбрал друга. Обито сделал так не только потому, что Какаши ему всегда был ближе Тоши и всех нас — да, именно так, пусть Обито никогда не признался бы в этом! — он сделал так потому, что он был шиноби и просчитывал выгоду. Он отдал глаз тому, кто точно подчинил бы его силу… и, быть может, так он попробовал уберечь Тоши от проклятия шарингана. Глупышка Обито… ты даже не представляешь, что Тоши пришлось вытерпеть худшее. Теперь я не смогу поднять на Какаши руку — пусть старейшины делают со мной, что пожелают, я провалилась и признаю это. Но оставить своего брата слепым я не посмею». Миюки аккуратно поднесла руку к лицу и коснулась его верхней трети. Собственная кожа казалась ей обжигающе горячей, и она не могла раскрыть глаза: веки слипались сами собой. «Это мой подарок тебе, Тоши, — подумала она, — плата за все страдания, которым я тебя подвергла. Если бы я сделала это раньше, всё было бы по-иному. Прости меня, Тоши. Я была слишком глупой и слишком жадной — но теперь, когда я знаю, что шиноби нечего терять и не имеет смысла плакать, я больше не совершу такую ошибку. Как только я выйду отсюда, мы встретимся, Тоши. Мы будем смотреть друг на друга и видеть друг друга… да, мы будем ущербными в глазах клана, но это неважно. Тоши, ты — мой брат. Ты единственное дорогое, что у меня осталось. Да, я люблю бабушку, но бабушка всегда была для меня отстранённой, каким-то символом, скорее, чем живым и добрым родственником. Мэзэо и Мамору… они ушли от нас: один погиб, другой нас попросту бросил ради своих идеалов и любимой женщины. Ты — последний, Тоши, ты один со мной остался, и я больше никому не позволю нас разлучить. Мне осталось просидеть здесь трое суток. Это ничтожный срок, Тоши. Терпи, Тоши. Жди меня, Тоши. Я скоро приду, и мы никогда больше не разлучимся». Она сжала руки у груди, запрокидывая голову. Спонтанно принятое решение казалось ей таким же верным, как и выстраданное решение убить Джуничи и уничтожить его тело, чтобы не допустить мерзкого поругания. Миюки была совершенно спокойна, и всё же дыхание её оставалось каким-то неровным, сбитым, словно бы она боялась чего-то — хотя Миюки совершенно точно знала, что она ничего не страшится. «Спасибо тебе, — подумала она. — Спасибо тебе, Иошито. Ты показал всем нам пример истинной храбрости и жертвенности. Спасибо тебе. Если бы не ты, я не смогла бы даже подумать о таком… но ты доказал всем нам, что додзюцу — это не святыня. Когда додзюцу при тебе, ты можешь им распоряжаться. Спасибо тебе, Обито. Ты показал мне, что бояться не стоит, если ты уже почти всё потерял. Будьте счастливы там, где вы сейчас, мальчики. Пусть с вами всё будет хорошо, мальчики! Вы можете смотреть на меня без стыда: я делаю то, что вы наверняка сделали, будь вы мной. Я не посрамлю вашу дружбу и вашу память. Смотрите на меня… и глядите, как я всё-таки меняю этот мир. Я совершенно точно сумею это сделать. Я обещаю».

***

По всем тренировочным полигонам АНБУ, по всем тренировочным залам, по всем коридорам и даже по библиотеке разносился глухой трезвон колокола. Колокол располагался на вершине единственной башни среди бараков: она стояла в окружении корпусов третьего, седьмого и десятого подразделений АНБУ и использовалась оо-тайчо для проведения собраний, на которых могли присутствовать маленькие капитаны, и для извещения всей организации о чём-то важном. В колокол звонили, когда все бойцы, кроме наказанных, должны были прибыть в свои бараки и прослушать объявление от капитана либо от его помощника. Обычно на сборы уходило около получаса, несмотря на известную в Конохе быстроту спецподразделений: АНБУ должны были пройти проверку у часовых на входе, сдать всё оружие и только затем в строгом иерархическом порядке пройти в зал со шкафчиками, где обычно их и встречали начальники. Чаще всего объявления делали фукутайчо: к тому моменту, когда изнывающие от нетерпения бойцы ровными рядами рассаживались по полу, капитаны обычно ещё не освобождались. Они быстро черкали послания и отправляли тех с голубями, а помощники передавали слова командира всем остальным. Точно так же произошло и в этот раз. Едва зазвонил колокол, как Аяме, прервав разговор с Дэйки, повернулась и тут же бросилась к башне. Она знала, по какому поводу их сейчас собирают, и этот повод не внушал ей никакой радости. Главное помещение башни представляло собой круглый зал, просторный и холодный, с высоким потолком и белёными стенами. Посредине зала из татами был выложен круг: здесь заседали мелкие капитаны. Внутри круга в ряд сидели оо-тайчо и хмуро глядели на своих подчинённых. Аяме пришла одной из первых: вместе с ней в зал вошёл Акаи-но-Буредо. Как и всегда, Акаи выглядел мрачным, как будто готовящимся привести в исполнение смертный приговор. Аяме посмотрела на него исподлобья и едва было не фыркнула: с этим АНБУ у них издавна были натянутые отношения. Словно бы издеваясь, старшие по званию всегда сажали их бок о бок друг с другом и любили давать им совместные миссии, даже если и Акаи, и Аяме были против этого. Правила приличия действовали даже в АНБУ: хамить можно было, обращаясь к салагам и пушечному мясу, что ещё только доказывали свою ценность; к полноценным членам спецподразделения надлежало проявлять глубокую почтительность. АНБУ были достаточно злопамятны и трепетно относились к соблюдению субординации. Если с ними обходились не так вежливо, как требовалось, они могли затаить обиду, а врага хуже обиженного АНБУ искать точно не следовало. — Добрый, — хмуро сказала Аяме, нехотя кивнув Акаи, и присела на татами. — Добрый, — лаконично отозвался тот, устраиваясь рядом. В течение нескольких мгновений они молчали, упрямо глядя на пятерых оо-тайчо перед собой. Мелкие капитаны всё продолжали прибывать. Аяме и Акаи пришли раньше всех, поэтому ждать им пришлось долго. Многие вообще не торопились, словно бы знали наперёд, о чём пойдёт беседа: они лениво распахивали двери, просачиваясь внутрь с изворотливостью угря, фыркали, посмеивались и, отвесив на ходу поклон начальникам, замолкали, едва их зад касался татами. В зале быстро умирали все разговоры, но сейчас они жили слишком долго: казалось, будто весь зал перевернули вверх дном, разрушив привычное мироустройство. Наконец, в зал впопыхах влетел последний командир — безусый мальчишка едва ли пятью годами старше Хатаке, получивший свой чин не более месяца назад, — и печальный гул колокола утих тут же, словно бы по команде. Оо-тайчо прекратили обмениваться странными взглядами и едва слышными репликами, выпрямились и сложили руки на коленях. Это означало, что собрание наконец-то началось. Аяме и Акаи выпрямились одновременно с командирами. В прохладном зале установилась мрачная и величественная тишина, располагающая к долгому и не совсем приятному обсуждению. Аяме знала, о чём оо-тайчо заговорят в числе прочего, и потому сразу гулко сглотнула и завозилась на своём татами, готовясь. Акаи опустил на неё снисходительный косой взгляд и хмыкнул, поводя плечами (Аяме предпочла его проигнорировать). Первый оо-тайчо, чаще всего представлявший АНБУ перед лицом Хокаге и отчитывающийся за все достижения и промахи своих подопечных, медленно снял маску с лица и отложил её в сторону. Это движение означало, что маски должны снять также все собравшиеся: среди своих АНБУ не имело смысла скрывать свою внешность, это было подозрительным признаком неуважения. Аяме стащила маску и, не глядя, плюхнула ту себе рядом с коленями; Акаи приспустил маску до уровня ключиц. Открывшиеся взору лица были одинаково бесстрастны и невыразительны — словно бы маски так и не были сняты, но именно безэмоциональности в АНБУ и учили. Умение прятать все свои чувства и помыслы было одним из главных для этих бойцов. Когда шелест снимаемых масок и возня утихли, первый оо-тайчо кивнул всем собравшимся и заговорил. Голос у него не был ни громким, ни властным, но он разносился по залу, будто трубный призыв недавно звонившего колокола; его голосу АНБУ внимали с трепетом. — Добрый день, — мягко сказал оо-тайчо. — Рад видеть вас здесь в добром здравии. Аяме заученно пробормотала: — Добрый день, капитан. Рада видеть Вас живым и невредимым. Оо-тайчо терпеливо дождался, пока подчинённые ему ответят, а затем кивнул и продолжил: — Наверное, вы удивляетесь, почему мы вас так рано собрали… или так поздно, если вы считаете, что наша цель — обсудить назначение на пост Четвёртого Хокаге. Как вы, конечно, знаете, новым правителем был избран — не без поддержки Сарутоби-самы — ученик Джирайи, Минато Намикадзе по прозвищу Жёлтая Молния Конохи, герой войны, который сражался на равных с Эем и Би из Кумогакуре. АНБУ степенно покивали. Оо-тайчо слегка улыбнулся — но эта улыбка не была искренней, она, словно искусно вылепленная из пластилина, пристала к его лицу, даже издалека представляясь насквозь фальшивой. Первый капитан следовал всем инструкциям и правилам приличия: при объявлении имени нового Хокаге надлежало выражать благоговение и радость улыбкой и поклоном. Так как кланяться АНБУ было некому: ещё со времён позднего правления Тобирамы-самы на собрания спецотряда перестали допускаться даже Хокаге, — им требовалось только улыбаться. Аяме напрягла лицевые мышцы и изобразила нечто вроде вежливого оскала на застывшем, словно бы посмертная маска, лице. Улыбаться она не умела и не любила никогда, даже в полузабытую бытность свою обычным чуунином Конохи. Как она могла видеть, Акаи-но-Буредо, растягивая ухмылку, в упор на неё смотрел, и это начинало раздражать. Аяме фыркнула и стала сверлить Акаи злобным взором, показывая, что его слежка раскрыта, но Акаи нисколько не смутился и своего наблюдения не прекратил. — Конечно же, — отвлекая двух капитанов от переглядок, промолвил первый оо-тайчо, — при смене правителя будет устроен торжественный карнавал. Наша задача — обеспечить наивысший уровень безопасности при проведении гуляний. Не должно быть ни одной осечки! Люди ещё помнят, что случилось на празднике плодородия, поэтому, если мы снова ошибёмся, доверие к нам будет утеряно на долгие годы. Аяме кивнула, прикусывая ноготь. Юный капитан, сидевший в самом последнем левом ряду, возмущённо заметил: — Но, оо-тайчо, не только АНБУ Хокаге виноваты в случившемся! Орочимару явно кто-то провёл, и мы все знаем, что это были АНБУ Данзо! Вдобавок, мы доверили охрану некоторым наиболее сильным ниндзя, не принадлежащим к нашему подразделению, и они со своей задачей… — Не имеет значения, — медленно поднял морщинистую ладонь второй оо-тайчо: мужчина лет сорока с лицом, исполосованным длинными, похожими на следы кошачьих когтей, шрамами. — Для среднестатистического жителя Конохи обеспечение его безопасности — прерогатива АНБУ, стало быть, только к нам и будут все претензии в случае неудачи. — Да, — вдруг сказал Акаи-но-Буредо, поднимая руку, — я понимаю, но юноша кое в чём прав. Например, оо-тайчо, АНБУ Данзо действительно были замешаны в организации побега Орочимару, более того, его охраняли несколько членов «Корня». Я лично, преследуя Орочимару, убил двоих его охранников и узнал в них слуг Данзо. — Почему ты не предъявил ему их тела в качестве улики? — прогрохотал второй оо-тайчо, сурово сдвинув брови. — Не сумел, — Акаи-но-Буредо пожал плечами. — Как только я сорвал с убитых маски, они рассыпались в пепел. Я едва успел опознать их. Третья оо-тайчо, невысокая кудрявая блондинка с ангельским лицом, которое могло бы быть прекрасным, обладай оно хотя бы зачатками выразительности, поднесла к носу скрещенные пальцы и уныло вздохнула. — Что ж, это очень плохо, — сказала она. — Мы не сомневаемся в твоей честности, Акаи, стало быть, АНБУ Данзо действительно помогали Орочимару бежать. Это означает, что сам Данзо также связан с Орочимару; впрочем, у нас никогда не было в этом сомнений. Хуже всего то, что у нас нет прямых доказательств, а без улик мы не в состоянии предпринять ничего. — То есть, насколько я понимаю, — снова вмешался тот самый активный юноша, — Данзо и старейшины сохранят все свои позиции и при новом Хокаге? — Скорее всего, да, — кивнул первый оо-тайчо, — против них нет никаких прямых свидетельств, помимо косвенных улик и наших догадок. Минато-сама очень юн для принятия титула Хокаге, и даже даймё не хотел изначально давать добро на его провозглашение нашим лидером. Если бы не Сарутоби-сама, в кресле Хокаге сейчас сидел бы Данзо. Пожалуй, этих слов достаточно, чтобы вы все осознали, насколько именно он влиятелен? — Но если Данзо не уйдёт, — озабоченно пробормотала Аяме, — это значит, что ситуация в целом вообще не изменится… — Или всё станет даже хуже, — промолвила третья оо-тайчо. — Я понимаю твоё беспокойство, Аяме. Сарутоби-сама, оставляя свой пост, оставил также и множество нерешённых проблем. Разрулить их ему мешало противодействие старейшин и Данзо. Сарутоби-сама надеялся, что при своём смещении он также сместит и весь старый аппарат власти, но это, как ты видишь, очень проблематично. Скорее всего, Минато-саме придётся пользоваться помощью старейшин и Данзо хотя бы на первых порах, а они уже не упустят случая прибрать его к рукам. — Минато не сопливый мальчишка, каким вы его все себе представляете, — разомкнув толстые губы, прошлёпал четвёртый оо-тайчо: грузный, внушительный мужчина с абсолютно лысой макушкой. Среди собравшихся он был самым высоким и самым широким; казалось, будто вместо него на татами восседает снабжённый руками и ногами валун. — Минато — герой войны, у него твёрдый характер, он знает, что ему нужно делать. Он не поддастся влиянию Данзо, вы зря разводите по этому поводу шум. — Уж извините, тайчо, — сказала Аяме, — я не могу не разводить шум, потому что мне одна из проблем Конохи ближе, чем кому-либо из вас! Все взоры обратились к ней, и Аяме сердито встряхнула головой, набираясь отваги. — У меня в отряде, тайчо, — выдохнула она, — пушечное мясо из Учиха и салага-Хатаке, которого все зовут Убийцей Друзей. Хатаке, как мы все знаем, получил в наследство от Обито Учихи один шаринган, который он и сейчас имеет. Учиха не намерены спускать такое с рук. — Но они же ничего не предприняли, — третья оо-тайчо пожала плечами. — Да и не предпримут, Аяме: надо быть полным идиотом, чтобы выступить против АНБУ. Учихи ненавидят всю деревню и мечтают когда-нибудь отомстить, но до такого они не дойдут: им попросту не хватит смелости. — Они уже дошли, — мрачно опровергла слова капитана Аяме. — Никому из нас не показалось подозрительным, что Учиха прошла распределение именно в мой отряд, попала в пушечное мясо именно ко мне, хотя у меня уже был один ученик — Хатаке? — Распределением занимался я, — агрессивно прогудел маленький, сгорбленный пятый оо-тайчо, совсем крошка рядом со своим мощным соседом. — У тебя есть претензии ко мне, Аяме? — Скорее, не претензии, а один-единственный вопрос, — сказала та. — Вы сами приняли это решение? С лица первого оо-тайчо на мгновение слетела маска бездушного безразличия, и он с размаха ударил кулаком по полу. — Постыдись говорить такое, Аяме, особенно в твоём положении! Это мы должны задать тебе несколько вопросов касательно твоего пушечного мяса… и его омерзительного поведения! — Да, но сейчас вопросы буду задавать я, — Аяме обвела собравшихся волчьим взглядом исподлобья, — потому что я и так слишком долго молчала и надеялась разобраться своими силами. Сейчас я вижу, что моих полномочий и моей власти недостаточно. Я должна принять в отношении своего пушечного мяса весьма суровое решение, но я не могу это сделать, не докопавшись до всей правды. — Тебе не стоит разыскивать правду там, где она и так лежит на поверхности, — отрубила третья оо-тайчо. — Твоя подопечная, Миюки Учиха, да будет вам всем, ребятки, известно, совсем недавно совершила преступление против воинской чести АНБУ: нарушение приказа. На миссии в Юме-но-Ичи, куда она и Какаши Хатаке были посланы в качестве разведчиков, раскрыла своё инкогнито, нанесла непоправимый вред целому городскому кварталу, а также взяла в плен и убила Джуничи Аоки. Она уничтожила тело, как будто бы заметая следы преступления, и не смогла добиться от Аоки никаких внятных показаний. Таким образом, она своими собственными руками лишила нас единственной ниточки к Орочимару. Мы потеряли шансы на спасение его ученицы Анко. Чёрт возьми, мы вообще не знаем, чем он занимается и куда идёт, есть ли у него сообщники, не убил ли он Анко уже! Собравшиеся недовольно загудели, и колючие взгляды, как отравленные иглы, снова обратились к Аяме, вонзаясь в её тело. Аяме сидела в упрямой и злой, непокорной позе, с вызовом озирая четырёх капитанов. Они не могли её напугать или заставить умолкнуть. Она знала, что Миюки обвиняют справедливо, и ей хотелось бы спросить себя, зачем она вообще заступается за это ничтожество, ставя под угрозу свою карьеру, возможность присутствовать на важных собраниях больших начальников и многое другое, чем она дорожила тогда, до встречи с Миюки — и дорожила сейчас. — Моё пушечное мясо не отрицает своей вины, — властно сказала Аяме. — Она действительно поступила на редкость идиотски, но кое-какие факты вы искажаете. Вы подстраиваете всё так, чтобы избавиться от Учихи, но именно удаление Миюки из АНБУ спровоцирует её клан на более решительные действия. Как я говорила, моё пушечное мясо попало в отряд неслучайно. Миюки было поручено втереться к нам в доверие и забрать у Какаши Хатаке его шаринган. Этот шаринган планировалось передать Тоши, младшему брату Миюки, но, конечно же, мы все понимаем, что мясо в этом убедили. На самом деле глаз требуется Учихам просто для того, чтобы его иметь у себя, а не у нас, и обезопасить тайну своего додзюцу. После празднования дня плодородия и всех прошедших войн АНБУ осталось маловато, поэтому я и считаю удивительным совпадением, что Миюки попала именно в мой отряд, что её назначили именно моим кохаем, хотя у меня уже был Хатаке, и спрашиваю пятого оо-тайчо ещё раз: было ли это решение самостоятельным? — Второй раз скажешь — будешь наказана! — грубо оборвал её капитан. — Это было исключительно моё решение, Аяме, и странно, что ты такое спрашиваешь! — Нет, подожди, — мягко остановил разбушевавшегося товарища первый оо-тайчо. — Аяме говорит дело. Действительно, странно, что всё так вышло, а ещё страннее, что Учиха созналась в своих гнусных замыслах. Ты её пытала? Аяме покачала головой. — Вовсе нет. — Тогда почему она призналась? — фыркнул четвёртый оо-тайчо. — Она рассказала мне об этом сама, когда поняла, что честь АНБУ для неё превыше всего, — отрезала Аяме. — Моё пушечное мясо не тронула Хатаке, потому что Хатаке для неё — семпай, стоящий уважения, а смерть Аоки — результат несчастного случая. — Как бы то ни было, — сжала губы третья оо-тайчо, — она заслуживает наказания. — Она уже его получает, — тут же ответила Аяме. — Я велела запереть своё пушечное мясо в карцере. Там она и будет находиться, пока я не сочту нужным её выпустить. Это мой кохай, и миловать либо казнить его — только в моей власти. — В последнее время ты взяла слишком многое на себя, Аяме, — сказал четвёртый оо-тайчо. — Не забывай, что над тобой — ещё пятеро вышестоящих. — Да, я это неплохо понимаю, — ответила та совершенно спокойно. — Но всё-таки издавна осуждение и оправдание людей положения Учихи было прерогативой их наставников — то есть таких, как я. — Твой кохай — Учиха, — процедила третья оо-тайчо. — Всё, что касается этого клана, задевает в первую очередь тех, кто намного выше тебя по рангу. Не забывай, Аяме: достаточно одного неосторожного движения, чтобы спровоцировать большую беду. — Вот именно, — Аяме медленно поднялась с татами, — именно поэтому мы должны удерживать Учиху в АНБУ и следить за её поведением. Клянусь, если она посмеет сделать хотя бы шаг к своему клану навстречу и позволить им проворачивать свои грязные делишки — я без колебаний отсеку ей голову.