Ледяная душа

Собрание АНБУ растянулось на куда больший срок, чем капитаны и их большие командиры могли бы себе представить. Аяме уже не допрашивали — она знала, что ей придётся ещё раз вступиться за мясо перед капитанами лично, — но рассуждали о готовящемся празднике инициации, перебирали списки нукенинов и расставляли приоритет уничтожения тех или иных из числа бежавших. На первом месте почётно закрепился Орочимару: Аяме знала, что именно ей предстоит его поймать и устранить. Второе место вдвоём уверенно держали Мамору Учиха и Яри Сучиру — их головы уже давно оценивались в миллионах рё, а за Яри, ещё не пойманную, торговались старейшины Суны. Они регулярно присылали в Коноху свои делегации, единственной целью которых было выведать, насколько близки АНБУ Листа к поимке их принцессы, и выспрашивали, есть ли хоть какие-то зацепки. Яри не требовалась Суне как кандидат на кресло Каге — человека с такой запятнанной репутацией, как у неё, да ещё и женщину, туда ни за что не посадили бы; и как символ погибшего клана Сучиру она тоже только помешала бы, ведь ещё многие помнили славное правление её брата Себоне и втихаря презирали жёсткого и безжалостного Расу, Йондайме Казекаге. АНБУ предполагали, что Раса жаждет вернуть Яри исключительно из практических побуждений: ему нужен был человек, обладающий Магнетизмом, в собственной семье. Проще говоря, Раса желал жениться на Яри и заиметь от неё детей, обладающих теми же силами, что и сандайме Казекаге. Хоть Суна уже давно убеждала Коноху в своей лояльности и даже помогала с поиском и отловом преступников, верить её сладким речам было нельзя. Суна, как и Кири, славилась не лучшими природными условиями и потому издавна пыталась расшириться. Чтобы достичь своего, эти деревни прибегали к хитрости, обману и куче прочих уловок — остальным странам нужно было лишь глядеть в оба и не позволять себя провести. Официально все собравшиеся АНБУ были распущены. Капитаны медленно поднимались с татами, кланялась командирам на прощание и медленно, в молчании, уходили. Собравшись за дверьми, они тут же принялись бы бурно обсуждать всё случившееся и бешено отсылать подчинённым короткие извещающие записки — но здесь и сейчас традиции обязывали их вести себя тихо. Аяме достичь порога не успела. Она уже подумала было, что сумеет отвертеться от унизительного допроса пятью большими капитанами, даже укрылась (весьма надёжно) за спиной у равнодушного Акаи-но-Буредо — но её остановил звучный и звонкий голос третьей оо-тайчо. — Аяме-чан, остановись. Аяме ненавидела именные суффиксы. Она давно уже никому не позволяла называть себя иначе, чем «Аяме-тайчо» либо попросту «Аяме». «Чан», напоминание о счастливой жизни среди ничего не знающих шиноби Конохи — простых исполнителей, которые мнят, что они всё понимают и осознают, — вызывало у неё всплеск злости. Когда-то Аяме охотно откликалась, стоило людям со стёршимися из памяти лицами позвать её по прежнему имени и прибавить ласковый суффикс — но сейчас ей не удавалось даже вспомнить, как её звали, в той далёкой жизни, была ли она вообще? Вполне возможно, всё это было только миражом, обманом, в который она глупо поверила, проснувшись однажды ночью совсем одинокой в своём подземелье. Аяме знала, что может жить на удобной квартире там, где ей велели оо-тайчо, но прятаться под собственными казармами ей было легче и приятнее. Здесь она знала всё, и ей не нужно было выходить в странный и непредсказуемый мир, ценить и любить который она уже давно отвыкла. Аяме привыкла считать, что её жизнью всецело властвуют командиры. Они могли миловать и казнить, они могли сместить Аяме с её поста капитана и вообще изгнать из АНБУ. Пусть оо-тайчо могли продемонстрировать непредсказуемость, для Аяме они были гарантом непоколебимости её нового мира, к которому она так быстро привыкла. Она рассчитывала на оо-тайчо и не совершала ни шага в сторону без их прямого приказа — однако не могла сказать, что порой она своих непосредственных начальников не ненавидит. Третья оо-тайчо стояла прямо напротив Аяме, у неё за спиной, и смотрела в упор своими невыразительными кукольными глазами. На её прекрасном и безвинном лице ничего не отражалось. Когда оо-тайчо выполняли миссии, связанные со шпионажем, третья никогда не использовала маскировку. Она, напротив, избавлялась от мешковатой формы АНБУ, наряжалась в самые красивые кимоно, выбеливала кожу белилами и отправлялась покорять сердца мужчин-информаторов. Впрочем, Аяме доводилось слышать, что третья точно так же умела обольщать и женщин, но предпочитала не верить всему, что болтали злые языки. — Ты ещё не должна уходить, — слегка обиженно сказала третья оо-тайчо, когда Аяме послушно замерла. — Мы многое не обсудили, и ты это тоже знаешь. — Да, капитан, — послушно отозвалась Аяме. Акаи-но-Буредо, за чьей широкой мужественной спиной Аяме надеялась спрятаться, притормозил и оглянулся через плечо. Аяме сердито сжала губы. Ей хотелось бы прямо сейчас крикнуть ему в лицо, уже укрывшееся под маской: «Ну, чего стоишь, козёл? Ковыляй себе дальше!» — только вот Аяме продолжала молчать. — Тебя это тоже касается, Акаи, — мелодично прозвенела третья и протянула к подчинённым руку. — Ну, идёмте же со мной. У нас у всех остались вопросы, на которые мы не дождались ответов. Акаи медленно приподнял маску, из-под керамического слоя блеснул острый, злой взгляд. — Я уже предоставил собранию все необходимые отчёты, — пропечатал он холодно, отчётливо выговаривая каждую букву. — Да, но Аяме этого не сделала, — третья продолжала благодушно улыбаться, словно бы не замечая раздражения и злости своих подчинённых. — Дела Аяме меня уже давно не касаются, тайчо, — глухо ответствовал Акаи и снова надвинул маску на лицо. С лица третьей тут же исчезла фальшивая улыбка. Пустыми кукольными глазами она смотрела перед собой, и её прекрасное лицо казалось жутким настолько, что даже Аяме и Акаи, закалённые АНБУ, не сумели долго на него смотреть, а потому стремительно отвернулись. — Да, но ты, как её наставник, пожалуй, допустил некоторые просчёты в воспитании, — теперь звонкий нежный голос был холоден и мрачен. — Мы обязаны указать тебе на них, чтобы ты больше не проваливался таким образом. Если ты откажешься, Акаи, я не смогу уговорить пятого доверить тебе хоть одного кохая. Также кохаев не получат и твои подчинённые: нельзя доверять тем, кто учился у тебя, делающего ошибки и не признающего их. Акаи порывисто обернулся и упрятал руки в карманы. — Я готов, — сказал он. — Куда Вы приглашаете нас пройти, тайчо? — В зал, — терпеливо повторила третья и, развернувшись, плавной, летящей походкой двинулась вперёд. — Здесь мы без лишних свидетелей обсудим всё, что нас, капитанов, волнует. «Сомневаюсь, что их волнует что-либо ещё, помимо того, как урвать у Хокаге клочок на реставрацию бараков», — подумала прижимистая Аяме, проходя в небольшое помещение, которое больше напоминало закуток и пряталось за одной из массивных колонн, поддерживающих потолок башни. Помещение можно было назвать залом лишь с натяжкой: оно было всего пятнадцать шагов в длину и тридцать — в ширину; чтобы поместиться здесь с удобствами, пришлось бы немало постараться. Четверо больших капитанов уже сидели на татами посредине помещения, и между вторым и четвёртым тайчо оставалось свободное место, на которое полагалось присесть третьей. — Вот сейчас мы и поговорим, — сказала она, поспешно занимая своё место. Аяме и Акаи оглянулись и, не найдя татами, на которые можно было бы присесть, опустились на колени прямо на пол. В этом закутке ни он, ни она ещё ни разу не бывали и не считали, что к этому стоит стремиться. Большие капитаны были ими недовольны и намеревались устроить им серьёзную выволочку, раз пригласили сюда отдельно от всех остальных командиров. Обычно неуспевающие капитаны подвергались анафеме на общих собраниях, и лишь в исключительных случаях оо-тайчо разбирались с ними с глазу на глаз. После таких расправ провинившихся обычно уже никто больше не встречал, а спрашивать о них не рекомендовалось во имя сохранения собственного спокойствия. «Если бы это была казнь, — подумала Аяме, — Акаи сюда не вызвали бы. Он не виноват так, как я… хотя что я могу знать о нём? Я даже себя саму до конца не изучила». — Теперь вы оба здесь, — промолвил первый оо-тайчо мягко, словно разочарованная мать, встречающая шебутных сына и дочь после полученной ими выволочки. — Рядом больше никого нет, а потому мы не станем выбирать выражения и церемониться. Вы готовы? — Да, — тут же сказала Аяме. — Да, — спокойно ответил Акаи. — Вот и славно, — первый оо-тайчо всегда разговаривал спокойно и подчёркнуто вежливо: Аяме знала его уже много лет, но ни разу не видела, чтобы он разозлился или отпустил колкую фразу по чьему-либо адресу. — Разговаривать мы преимущественно будем с Аяме, но ты, Акаи, как её бывший наставник, нам тоже нужен. — Аяме давно не моя салага, — отрезал Акаи глухим голосом. — Я не вижу причин припрягать меня к её осуждению. — Осуждать мы будем и тебя, — фыркнул пятый оо-тайчо, — не пытайся прыгнуть туда, где тебе не место! Акаи сумрачно промолвил: — Да, тайчо. Пятеро больших капитанов повернулись к Аяме, и она очутилась под перекрёстным огнём недовольных, мрачных, разочарованных взоров. Расстроить и подвести собрание капитанов для неё всегда было немыслимым шагом, она часто видела капитанчиков, которые, пытаясь прыгнуть выше головы, подводили доверие, оказанное им, и стирались из отряда, словно ничего не стоящие песчинки. Аяме привыкла считать, что подобной глупости не позволит себе никогда. Она чётко знала границу между запрещённым и разрешённым, между вещами, позорящими и прославляющими АНБУ, она умела выделять приоритеты, давать своим салагам свободу и без угрызений совести скидывать ответственность за их проступки к ним же на плечи. Теперь она не удивлялась, что в АНБУ о ней салаги говорят: «Капитан без сердца». «Но есть же у меня это грёбаное сердце, — слегка удивлённо подумала Аяме и зачем-то потрогала свою водолазку на уровне груди. — Там оно, стучит вовсю, как и полагается: ровненько, спокойненько. С чего они взяли, что я бессердечная? Чёрт возьми, да будь я такой, я разве стала бы за мясо и салагу заступаться? Хотя, наверное, я это делаю именно из чувства противоречия». — Аяме, — мягко промолвил первый оо-тайчо и подался вперёд, — мы получили от тебя подробный отчёт обо всем, что произошло в Юме-но-Ичи во время выполнения твоими кохаями порученного задания. — Они его провалили, — тут же вставил четвёртый оо-тайчо, вспоминая уже множество раз упомянутый факт, и Аяме сдержанно кивнула. — Да, это так, — только и сказала она. — И мы считаем, что последствия, которые повлекли за собой действия твоих подопечных, достаточно серьёзны. Возьмём, к примеру, Хатаке. Ты говоришь, что он столкнулся в бою один на один с бывшим ниндзя Узушиогакуре, — второй оо-тайчо сосредоточенно вертел в руках свою маску, — который также был известен в Юме-но-Ичи как Нэо, самый разыскиваемый преступник. — Это действительно было так, — возмутилась Аяме. Тайчо лишь приподнял кверху руку и усмехнулся. — Мы не сомневаемся в этом ни на секунду, Аяме, но… но АНБУ не хотелось бы терять такой перспективный материал для исследований. Безусловно, он знал множество запечатывающих дзюцу и, возможно, даже владел техниками, о которых нам теперь никогда не узнать… — У салаги выбора не было, капитан, — хрипло сказала Аяме. — Нэо его украл и пытался убить. Хатаке просто оборонялся. Забрать тело у него возможности не было, но он сумел прихватить двух сторонников Нэо. Эти трупы я уже отправила на исследование. — Это были обычные гражданские, — прошептала третья оо-тайчо, — немного модифицированные в плане выносливости, конечно, но без зачатков чакросистемы и без кеккёй-генкай. Они вдвоём не представляют для АНБУ и трети того интереса, какой представлял Нэо. — Салага терпит своё наказание, — сквозь зубы сказала Аяме. — Я посадила его на голодный паёк и велела выдрать хорошенько… — Боюсь, этого недостаточно, — промолвил пятый оо-тайчо со снисходительной усмешкой. Аяме резко выгнула шею, против своей воли срываясь в злобное шипение: — А что мне было, головой его о бетон убить, что ли? Не понимаю Вас совсем, тайчо! — Убивать головой о бетон — это слишком, поддерживаю, — вдруг пророкотал Акаи-но-Буредо, — для носителя шарингана, единственного в АНБУ, это будет перебором. — Какаши не единственный обладатель шарингана, смею вам напомнить, — прошептал пятый оо-тайчо. — Ведь у нас есть пушечное мясо-Учиха, которая провинилась ещё больше и теперь отбывает заслуженное, — он выделил это слово особенными ядовитыми интонациями, — наказание в карцере! В карцере, понимаете? И это после разрушений, которым она подвергла Юме-но-Ичи, после убийства Джуничи Аоки и после попыток забрать шаринган у Хатаке Какаши… — Она не пыталась забрать у Какаши шаринган! — тут же вызверилась Аяме. — Не обвиняйте моё мясо в том, чего она не совершала, капитан! — Неужели ты думаешь, что Учиха так просто откажется от идеи заполучить додзюцу, которое, как они все в своём клане убеждены, принадлежит им? — грустно спросил четвёртый оо-тайчо, склонив к груди лысую голову. — Ты не сможешь удержать своё мясо у себя под рукой: она всегда будет смотреть на клан, какими обещаниями и звучными клятвами ты её ни кормила бы. Твоё пушечное мясо уже доказала, что Учихам доверять нельзя, в АНБУ им делать нечего. — Но нельзя казнить моё мясо! — разбушевалась Аяме. — Нельзя, понимаете? Нельзя! Если убить моё мясо, Учихи взбунтуются уже завтра, нет, как только узнают об этом, а они узнают, вы прекрасно понимаете, что от них шила в мешке не утаишь! Сейчас к власти пришёл новый Хокаге, нам нельзя его подставлять! Народ и так неспокоен… представьте, что будет, если ко всем прочим радостям добавится ещё и восстание красноглазых! — Значит, — отчеканил пятый, — нам придётся пойти на этот шаг ради общего блага. Аяме, не пытайся выгородить своё мясо. Ты никогда не была предвзятой, не очерняй свою репутацию. Учиха Миюки должна быть казнена за злостное нарушение приказов, иначе мы добьёмся ещё худшего результата: Учихи подумают, что они особенные и им всё можно. Они и так уже достаточно распоясались… — У них руки, наоборот, как у пленника связаны! — возмутилась Аяме. — Послушайте, капитан, я понимаю, что такие решения очень трудно принимать, что Вы не считаете нужным прислушиваться ко мне, но! Но я не раз показала, что я беспристрастна. Я не вступаюсь за тех, кто пощады не заслуживает. — Это правда, — кивнул первый оо-тайчо, — но ведь всё бывает в первый раз, правда, Аяме? — Вовсе… вовсе нет! — она даже отпрянула, с удивлением замечая, что её ладони стали скользкими и мокрыми от пота. «Я… волнуюсь? Да с чего мне-то, чёрт побери, волноваться, ни слова же не было сказано, что меня тоже накажут, что отряд лишат премии… сейчас речь о моих тупых кохаях, которые сами во всех своих проблемах виноваты, а я отчего-то трясусь, будто девчонка… Что же это со мной такое происходит?» — Капитан… капитаны, — быстро исправившись, Аяме окинула говорящим взором пятерых собравшихся, — я прекрасно понимаю разницу между своими желаниями и общим благом. Я никогда не позволю личным симпатиям взять над собой верх… да здесь и нет никаких личных симпатий, в конце концов! Учиха и Хатаке — мои кохаи, но они ничем не отличаются от десятков прошлых моих кохаев, которые сдохли. Эти разве что более перспективны, и из них много чего ещё можно выжать, если постараться. Вторая причина, по которой я вступаюсь за них — это осознание несоразмерности преступления и наказания. Со стороны, действительно, всё выглядит жутко: моя Учиха взбесилась и разнесла полгорода, а Хатаке отключил голову и даже не попытался захватить ценный набор генов. Можно подумать, что они тупые либо не умеют властвовать собой, но в той ситуации у них действительно выхода не было. И вы можете разозлиться на меня, но я всё-таки скажу, что считаю Учиху и Хатаке правыми в данном случае! Разве лучше было оставить Нэо терроризировать целый город и притворяться его правителем? Благодаря Хатаке мы можем установить своё влияние над Юме-но-Ичи. Пока что это не очень хорошо получается, но не из-за преступлений моих кохаев, а из-за страха перед шиноби, который Нэо вбил жителям в головы. Разве лучше было бы, если бы Джуничи Аоки бежал, снова нашёл бы Орочимару (а зараза к заразе липнет), и они вдвоём принялись бы куролесить по миру? Салага и мясо рассчитали риски и выбрали наименьшее зло из возможных. Они сработали топорно, но цель, которую можно было достигнуть при таких обстоятельствах, достигнута. Просчёт мяса в том, что она сожгла Аоки в битве, просчёт Хатаке — в том, что он не смог забрать тело Нэо с собой. За такое их нужно выдрать и посадить в карцер соответственно, но не убивать. Они выполнили миссию, которую вообще не положено давать неопытным АНБУ, и за это я их обязательно похвалю, когда мясо выйдет из тюрьмы, а Хатаке немного жопу подлечит. У меня всё, капитаны. Пятеро оо-тайчо обменялись усталыми взглядами. Четвёртый качал головой, будто удручённый великим горем старик, и смотрел на Аяме со странным жалостливым пониманием — её это бесило и заставляло нервно возиться на своём татами. — Да, ты хорошо умеешь прикрываться словами, Аяме, — сказал он. — Но ведь дело вовсе не в заслугах мяса и салаги, а в том, что ты видишь саму себя в них двоих, верно? Аяме отпрянула, вскидывая выше голову. — Это… неправда… Лживые слова сами умирали у неё на устах. — Ты можешь не осознавать этого, однако это истина, — подключился пятый, — поэтому ты необъективна, Аяме. Вспомни, как ты сама пришла в АНБУ… именно для того, чтобы ты не забыла ни одной подробности, мы позвали сюда Акаи. У Буредо дёрнулся глаз. — Использовать меня в таких целях… низко, — высказался он рокочущим голосом. — Напомни ей, — вытянув руку, властно сказал первый оо-тайчо, — напомни, кем она была, когда попала в наши ряды. — Я это и так знаю, — прошипела Аяме упрямо. — Но ты начинаешь об этом забывать, иначе ты поняла бы, что тобой руководит не разум, а чувство сострадания. Для АНБУ оно неуместно, — промолвила третья. — Когда ты явилась к нам, Аяме, твой сенсей был мёртв… Кровь застучала у неё в ушах десятками звонких молоточков, и она резко наклонилась вперёд, локтями утыкаясь в свои колени. — И твоя команда погибла от твоих же рук, — продолжал второй оо-тайчо, посверкивая глазами с холодной загадочностью. — Ты осталась совсем одна, ты боялась рассказать прилюдно, что во имя исполнения миссии сама лишила жизни всех товарищей, до единого. Ты справилась с миссией, но ты была опустошена. Подозрительная, всеми брошенная сирота, неполноценный и отверженный продукт, оставшийся без единой близкой души, явилась к нашим воротам, чтобы пристроить себя в этой жизни хоть куда-то… — Это не так! — возмутилась Аяме. — Я давно думала о вступлении в АНБУ… — Не пытайся скрыть то, что лежит на поверхности, — хмуро посоветовал пятый оо-тайчо, — и признай свои ошибки с достоинством, которое должно быть тебе присуще как капитану спецотряда. Аяме, Хатаке и Учиха в своё время повторили твою судьбу в каких-то моментах — и ты, зная об этом, не можешь перестать видеть в них себя. Ты лучше нас понимаешь, что они испытывают, а потому не можешь отказаться от жалости к ним. — Я никогда никого не жалею! — прорычала Аяме, и её руки задрожали. — Никогда! — Безжалостность для капитана — хорошее качество. Ты не раз проявила себя с лучшей стороны, когда отказалась проявлять снисходительность к своим младшим товарищам, — покровительственно пропела третья, — но сейчас что-то пошло не по плану, верно? Аяме сидела, ткнувшись носом в собственные колени, и втихаря мечтала, чтобы это унизительное собрание кончилось поскорее. Она никогда ещё не чувствовала себя настолько несчастной и беспомощной, как сейчас. Акаи-но-Буредо, когда она училась у него, был к ней суров и не стеснялся бить и обзывать, но ей никогда не было больно по-настоящему в его безжалостных руках. Она знала, что Акаи заставляет её тело и душу страдать не потому, что ему так хочется, а потому, что он считает это необходимым. Так ему велел делать устав АНБУ, ему предписывали быть таким многочисленные правила, от которых Акаи не имел права отступать. Аяме никогда на него не злилась и постепенно даже научилась быть ему благодарной за все вещи, которым он её научил. Она хотела показать Акаи, что она, салага, о которой он с презрением отзывался как о слабачке, выросла в сильную, равную ему куноичи — но Акаи встретился снова с никчёмной девицей, которую отчитывали на собрании оо-тайчо, будто глупого генина. Аяме мечтала надеть маску, чтобы спрятать под прохладной керамикой полыхающие щёки, но она не имела права скрыть лицо без разрешения командиров. А в том, что они ей не позволят струсить, она была убеждена. — Аяме и впрямь была такой, как вы сказали, тайчо, — промолвил Акаи, — но сейчас… сейчас она давно не моя салага. Она умеет проводить грань между своими домыслами и реальностью. Прошу, не унижайте её достоинство ниндзя своими обвинениями. Аяме вскинула голову. Бывший наставник, прямой и спокойный, сидел рядом с нею и бесстрашно озирал капитанов мрачно блестящими глазами. — Если вам угодно услышать моё мнение по этому поводу, — Акаи приложил руку к груди, — то я считаю, что Аяме права и её кохаи имеют право на жизнь. Во всяком случае, они и впрямь достигли многого. Хатаке я бы и вовсе представил к официальному членству в АНБУ, что касается Учихи, она заслуживает того же самого, поскольку смогла победить в бою один на один подручного Орочимару, похитителя детей, чьё устранение вменялось в обязанность нам, а мы намного опытнее и сильнее Учихи. Первый оо-тайчо склонил голову, и его губы сжались. — Благодарю за высказанное мнение, Акаи. Вы свободны, можете идти. Совет оо-тайчо обдумает ваши слова и позже известит вас о принятом решении. Аяме поднималась сама, хотя бывший наставник и протягивал ей руку, и уходила она с победно вскинутой головой. Ещё не изжил себя неприятный осадок в сердце, оставшийся после беседы с капитанами, и в то же время она гордилась собой. Она отстояла Учиху и Хатаке от смертной казни — она была в этом уверена, хоть капитаны ещё и тянули с окончательным вердиктом, — и сейчас она чувствовала себя куда более полезной и важной в обществе куноичи, чем в те времена, когда безжалостно посылала кохаев на смерть и бросала их, не протянув им руки. Акаи-но-Буредо не спускал сверлящего взора с точки между лопаток Аяме. «Всё такая же, да? — спросил он её мысленно, зная, что не получит ответа. — Отказываешься признавать свои ошибки и слабости, которые делают тебя сильнее… Аяме, иди вперёд и не сдавайся, чтобы я мог продолжать тебя любить, как будто я имею на это право. В конце концов, я единственный, кто знает, куда ты держишь путь, пускай я об этом и не говорю, и это значит, что я стою к тебе ближе многих других. Ты можешь отворачиваться от меня и вообще от всего, что связано с прошлым — делай что пожелаешь, Аяме, только не изменяй своим принципам. Если ты останешься такой же, какая ты сейчас, у меня всё-таки будет смысл в жизни».

***

Кушина размашистыми шагами обмеряла кабинет Хокаге. С тех пор, как Хирузен объявил о добровольном уходе в отставку — нет, даже до этих времён, когда его лишь ожидали, — здесь уже вовсю шла перестановка. Множество вещей, необходимых сандайме, были совершенно не нужны молодому йондайме, и их требовалось куда-то деть, дабы освободить место. Пока официальное решение правителя не было оглашено, АНБУ «Корня» и АНБУ Хокаге занимались самой глупой работой: они переделывали кабинет каждый на вкус своего претендента. Салаги и пушечное мясо «Корня» таскали в пустеющее помещение крепкие стулья с удобными спинками, которые так нравились Данзо, а новички спецотряда сандайме убирали кресла, пока их никто не видел; порой даже выбрасывали на ближайшую помойку. Упорные члены «Корня» возвращали кресла и оттуда, подвергали их тщательной чистке, обливали благовониями и ставили на прежнее место, чтобы потом пристать к первому попавшемуся человеку с вопросом: не видел ли он, как некая безответственная и, бесспорно, подозрительная личность при содействии таких же аморальных субъектов выбрасывает из кабинета бесценную мебель. Люди, ходившие по Башне Хокаге в это время, в перипетиях интриг хотя бы немного разбирались, а потому им хватало ума не отвечать ни да, ни нет. Их окончательное мнение попало бы в прямую пропорциональную зависимость от того, кто именно займёт место сандайме Сарутоби — но, поскольку об этом ничего известно не было, люди предпочитали молчать и притворяться, будто мелкие разборки АНБУ их вообще не касаются. Посему, когда решение даймё всё же было оглашено, а Намикадзе Минато провозгласили официально одобренным претендентом на пост Хокаге, кабинет и пребывал в унылом запустении. Здесь царствовали бардак и разруха: чересчур ретивые салаги, убираясь и пытаясь насадить порядок в духе начальника, только уничтожили последние следы былой организованности. Шкафы стояли криво, из них выпадали книги (многие книги, кстати, под шумок были сворованы предприимчивыми АНБУ «Корня» и доставлены к семпаям для изучения). Ковёр с пола исчез, и найти его не представлялось возможным (ему суждено было быть обнаруженным только полгода спустя раскатанным по деревянным доскам одной из заброшенных свинарен на южной оконечности Конохи). Все мелкие статуэтки божков и особо почитаемых духов, к которым Хирузен питал особую привязанность, также бесследно пропали, оставив после себя исключительно воспоминания. Портреты Шодайме и Нидайме, окружавшие кресло Хокаге с двух сторон позади, покосились, и Тобираме какой-то особенно предприимчивый шутник подрисовал чернилами пышные кавалерийские усы. Из угла в угол перекатывались скомканные бумажки и клочки паутины, налипшие на шарики пыли, окна помутнели, а подоконники казались сероватыми. — Вот что бывает, когда не на кого положиться, даттебане! — ворчала Кушина, расхаживая по разорённому кабинету с метёлкой в руках. — Ты мог бы хотя бы проследить, как здесь убираются, Минато… ведь всё растащили, что только можно было! Минато восседал за крепким столом, уложив подбородок на сцепленные пальцы, и мерно кивал. Его лицо было растерянным и в то же время хмурым. — Оставь, Кушина, — попросил он, — позже этим займёмся, сейчас и других дел полным… — Это не та вещь, которую можно откладывать в долгий ящик, даттебане! — тотчас возмутилась Кушина и резко смахнула с подоконника порцию пыли. — Кабинет Хокаге — это твоё лицо! Здесь ты будешь принимать не только наших шиноби, но и гостей и посланников из других стран. Нужно научиться производить подобающее впечатление, как ты считаешь? — Разобраться с кабинетом успеем потом, — упрямо отрезал Минато, — сейчас меня больше волнует возведение барьера. Миюки и Какаши сегодня возвратились с миссии… Кушина радостно взмахнула руками и едва не выронила метёлку. — Они не ранены? — вот каким был первый вопрос, что она задала. — Нет, — Минато сосредоточенно помотал головой. — Но я их ни разу не увидел, хотя собирал всех АНБУ перед собой, чтобы поздороваться в новом качестве. Пришли даже самые неопытные и юные, но их не было на общем сборе, я уверен. Я не только не заметил их, я не почувствовал их чакру. Кушина свела брови и настороженно поинтересовалась: — Ты считаешь, что твои АНБУ тебя обманули? — Они не таковы, чтобы обманывать, — отрезал Минато. — Я приказал Аяме, командиру Миюки и Какаши, объяснить, в чём причина отсутствия её учеников. Она сообщила, что наказала их за неподчинение приказам. Глаза Кушины недоверчиво сверкнули. — Врёт! — с апломбом заявила она и упёрла руки в бока. — Миюки и Какаши никогда не преступали приказ, сам знаешь… — Миюки — нет, а вот Какаши — с тех пор, как он попал в АНБУ, я имею в виду, — неоднократно. — Минато смотрел прямо перед собой усталым, мрачным взглядом. — А что касается Миюки… ты ведь понимаешь: всё случается впервые. Пока они оба наказаны, мы не можем задействовать Миюки как вспомогательную единицу для создания барьера: это грозит существенным подрывом дисциплины. Тебе нужно выбрать кого-то другого на её место. Кушина звучно хлопнула метёлкой о подоконник. — Я не собираюсь брать на место своей ученицы кого-либо ещё, — отрезала она и сердито засопела носом. — Речь не о том, что ты хочешь, — мягко промолвил Минато, — а о том, что ты должна сделать, Кушина. Ты ведь сама не раз говорила это своим ученикам и должна понимать: далеко не всегда мы имеем право следовать своим желаниям. Но Кушина стояла всё в той же агрессивной позе, слегка приподняв плечи и уперев руки в бока, наклонив голову. Её длинные алые волосы медленно начинали образовывать кругом головы кровавый ореол — недобрый знак, как успел запомнить Минато. — Я не только хочу этого, — сказала Кушина слегка дрожащим голосом, — я отбираю наиболее опытных и умелых ниндзя, которые точно смогут справиться с задачей. Миюки — одна из таких, и я не вижу для неё достойной замены. — Возможно, ты просто не можешь увидеть, потому что слишком сконцентрировалась на одном кандидате, — попытался вставить своё слово Минато, — но если ты оглянешься кругом… — Не собираюсь! — звучно отрезала Кушина. Тяжёлые красные пряди поднялись ещё выше и сомкнулись — теперь ореол был завершённым и мог внушать ужас. — Я воспитала эту куноичи с младых ногтей, даттебане, она знает и умеет применять почти все те же техники, что и я, и теперь я должна променять её на какого-то глупца, которого всему придётся учить заново?! — Барьер необходим, Кушина, — негромко напомнил Минато. — Ты сама об этом говорила, и мы все это понимаем. — Да, и нам необходима именно стена фуиндзюцу, а не сопливый заборчик, который можно будет одним чихом свалить, даттебане! — выкрикнула Кушина. В её глазах постепенно разгорался бешеный алый огонёк, не светившийся уже много относительно спокойных для Конохи лет. — Поэтому в числе членов моей запечатывающей команды будет Миюки, заменять я её никем не стану… в общем, Минато, я требую выпустить её из-под стражи сейчас же и использовать её силу для возведения барьера. — Это… — Потом, — Кушина значительно подняла кверху руку, раскрывая ладонь, — она, конечно, вернётся к отбытию наказания, как её приговорила капитан. Не думай, что я собираюсь подрывать дисциплину среди твоих АНБУ только потому, что Миюки — моя единственная здоровая, выжившая ученица, даттебане, — и она встряхнула головой, будто бы пытаясь отогнать подкравшиеся злые мысли. Минато смотрел на любимую с неодобрительным прищуром. Запал и упорство Кушины его всегда восхищали и вдохновляли. Он не представлял, откуда он черпает такую уверенность, такую силу, как она может идти напролом, не задумываясь о последствиях и об осуждении, которому её наверняка подвергнут. Он не мог действовать так же импульсивно и бешено, как она, и порой он даже думал, что силой воли Кушина его превосходит. Во всяком случае, порой он подчинялся ей просто потому, что не мог не подчиниться. Зная её, он мог с уверенностью предсказать: если он откажет ей в просьбе выпустить Миюки для возведения барьера, Кушина всё равно заберёт ученицу с собой, поскольку ей это кажется необходимым — а Кушину нельзя было ни остановить, ни даже удержать, когда она чувствовала себя обязанной что-то предпринять. — Что ж, — Минато медленно выдохнул, признавая поражение, — делай как знаешь. Алые пряди, соединившиеся в зловещий ореол, распались, и грозный огонёк в глазах Кушины погас. — Не волнуйся, — проказливо подмигнула она, — я не сделаю ничего предосудительного! И в этом Минато, хоть он и знал порывистый характер любимой, мог на неё положиться.