Ледяная душа

Конечно же, в темноте и тишине чувства должны обостриться. Миюки почти ничего не видела — но слух её стал куда более восприимчивым ко всем немногочисленным звукам, что нарушали торжественную мертвённость, охватившую подземелье. Она слышала, как где-то вдалеке — вероятно, у порога, — капает на пол холодная вода, — могла разобрать, как топают у двери, что ведёт к воле, тяжёлые ноги кого-то из АНБУ. Миюки вскоре стала делить шаги на мужские и на женские и, склонив голову, спросила себя, а насколько же близка она к истине в реальности? Увы, это не получилось бы проверить, не выйдя на волю, а сидеть в заточении ей оставалось ещё долго. «Три дня — это не конец света, — сказала себе девочка, как только Аяме вышла, захлопнув за собой узкую дверцу и провернув в замке тяжёлый ключ, — я даже не замечу, как они пройдут! Я могу делать всё, что угодно, — например, лечь спать, а я так устала… я точно просплю до тех пор, пока мне не нужно будет уходить». С такими бодрыми мыслями Миюки скорчилась на продавленном футоне и постаралась уснуть. Она долго смотрела в пугающую черноту перед собой, от которой веяло сыростью, плесенью и чьими-то давно умершими надеждами, а затем её сознание как-то само по себе потухло, будто слабый огонёк свечи — на ветру, и она уснула. Миюки не могла сказать, что её сны были хорошими: ей всё время виделось нечто мерзкое и жуткое: перед глазами у неё летали шестипалые монстры, она, вооружённая сочащимся кровью клинком, убивала направо и налево всех знакомых, кого АНБУ сочли предателями: Мамору, Джуничи, Яри Сучиру, Орочимару, даже Анко, которая закрывалась руками, отворачивалась и вопила рвущимся тонким голоском: «Пожалуйста, не надо!» А Миюки знала только одно: приказ и волю АНБУ да долг шиноби, перед ними ничем были мольбы Анко, и слёзы Яри, закрывавшей руками огромный неуклюжий живот, и осуждение в глазах Мамору. Только Джуничи не протестовал и сам направлял её окровавленный клинок себе в сердце — с улыбкой и спокойствием, заставлявшими её плакать. «Ну же, соберись, — просил он её, — хватит уже реветь, как ты думаешь, Миюки-чан? Если тебе всё ещё нужна моя защита, ты можешь притвориться, что я сильнее, и я сбегу. Я никогда тебя не оставлю, Миюки-чан, просто ты не будешь знать, что я здесь, что я рядом. Обещаю, если я и попадусь, то не тебе. Не хочу, чтобы ты снова так плакала». И Миюки вытирала слёзы, клялась больше никогда не показывать слабину — и била Джуничи прямо в сердце, а он почему-то не умирал, и долго хрипел у неё в руках, и заливал кровью её одежду, а потом неожиданно превращался в Рин: маленькую, с синими губами и остекленевшими безумными глазами, с жёсткими от крови кофтой и фартуком. Рин проплывала мимо Миюки в носилках, будто величественная дочь какого-нибудь крупного феодала, и Миюки после позволяли к ней подойти, закрыть усопшей глаза и постоять над телом в молчании. Родители Рин, седея на глазах, плакали на коленях рядом, а она не могла к ним даже подойти — всё так же, как и было на самом деле. Между ними стояла невидимая преграда, которая не становилась от своей неосязаемости менее крепкой. Следом за Рин в тумане проплывал безглазый Тоши. «Мамору и Мэзэо тоже говорили что-то… — шептал он. — Я верил». Безглазый Тоши протягивал Миюки руку и искал её на ощупь, и она пыталась схватить его за руку, чтобы притянуть к себе и не выпускать больше никогда, даже если его попробуют отнять силой, даже если от их разлуки будет зависеть её жизнь. Но безглазый Тоши оставался от неё отделён, она не могла поймать безглазого Тоши, а когда её рука оказывалась совсем близко к его плечу, то она не чувствовала характерного тепла человеческого тела. — Тоши! — с этим криком она и проснулась. Ощущения были ужасные — как будто она не спала вовсе. Миюки потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить, где она находится, и немного подчинить жуткую боль в голове. Казалось, будто раскалённая игла прошивает её мозг крупными стежками, а затем возвращается и шьёт снова. В висках что-то колотилось и крупно пульсировало, как будто бы отсчитывало ритм для мрачной песни. «Снова, — подумала Миюки и прижала к глазам ладонь, — снова у меня врубился шаринган. И когда он уже перестанет включаться сам по себе?» Новое ощущение, коснувшееся кожи, её удивило. Миюки отдёрнула руку и отчаянно прищурилась, со всех ракурсов оглядывая свою ладонь: та еле виднелась в темноте, да и перед глазами, как после длительного использования шарингана, висела белёсая туманная пелена. Тем не менее, Миюки смогла рассмотреть блестящую на основании ладони вишнёвую струйку — и ей показалось, будто в горле, где-то посредине, у неё застыл неуклюжий комок. — Кровь… — хрипло прошептала она. — Откуда кровь? Из… что произошло?! Она вскочила на ноги и подбежала к двери. Не имело смысла сюда колотиться и пытаться выбраться на волю — это было совершенно бесполезно для пленницы, которой она была. Миюки без конца ощупывала своё лицо и в ужасе рассматривала алые кончики пальцев. Без сомнений, шаринган вызвал у неё кровотечения, но такого никогда не случалось раньше; никогда раньше её не преследовала настолько жуткая боль. Она и впрямь не понимала, что происходит, и ей даже начинало казаться, что она медленно умирает. — Успокойся… успокойся! — останавливая себя, заговорила Миюки. — Нечего колотиться в двери, которые тебе всё равно не откроют… кровь… ну и что, что тут такого, что кровь? Это просто перенапряжение… полежишь, и оно само собой пройдёт. Так что давай, разворачивайся и иди к футону. Тебе нечего делать, так что можешь спать вволю: когда вернёшься в АНБУ, снова будешь вставать ни свет ни заря и валиться с ног глубокой ночью. Но уснуть Миюки больше не удавалось. Она ворочалась с боку на бок на своём футоне и в ужасе прикладывала ладони к лицу. Глаза были на месте, глаза видели — однако успокоиться она не могла. «С моим шаринганом всё должно быть в порядке, когда я отдам его Тоши, — думала Миюки, беспокойно переворачиваясь с боку на бок на своём продавленном футоне. — Поэтому я должна беречь глаза. Беречь глаза…» Что происходило дальше, она тоже не помнила. В сероватом тумане время текло неощутимо, как песок — сквозь неплотно сжатые пальцы. Миюки даже не обратила внимания, как подошла пора её кормёжки. Она словно впала в некое оцепенение — расшевелить её удалось лишь скрежету ключей у входной двери и далёким раскатистым шагам. Шагали двое: мужчина и женщина. Миюки быстро села на своём футоне и подобрала к груди колени. Старинные привычки приказывали поискать на поясе подсумок, которого у неё, конечно, не было: АНБУ сдавали всё оружие на входе, а те, кому подлежало пройти через наказание, проходили и повторный обыск двумя представителями своего пола. Миюки настороженно всматривалась в темноту и щурилась: её глаза адски болели, и у задней стенки черепа не прекращал пульсировать горячий комок. Ключи загрохотали, вонзаясь в замочную скважину. Для Миюки этот не слишком громкий звук прозвучал, будто грандиозный обвал камней в величественной шахте, и она даже закрыла ладонями уши, спрятала голову меж коленей. Дверь начала отворяться. Слабое сияние, которое исходило от факела, улеглось на порог. Миюки прищурилась и спрятала лицо в ладонях: определённо, времени прошло совсем немного, раз её кормили впервые, но смотреть на свет ей было нестерпимо больно. Исподлобья, украдкой она глядела на двоих, чьё приближение угадала издалека: на Аяме-тайчо и сопровождающего её гигантского Дэйки. У Дэйки в руках была миска, от которой воняло чем-то мясным и невкусным, Аяме вертела между пальцев аккуратную связку ключей. — Ну, как дела, мясо? — бодро спросила Аяме и, толчком распахнув дверь, вошла в камеру. — Дэйки, проверь парашу, — бросила она через плечо. — Парашу проверять… совсем не ценишь, коль на такое дело послала, капитан, — заворчал Дэйки, явно шутя, и неуклюже протопал к ведру, которое Миюки так и оставила пустым. — Слушай, капитан, тут пусто! — и он потряс ведро за ручку. — Чё делать-то тогда? — Выметайся и тренируйся, — хмуро сказала Аяме и присела перед Миюки на корточки. — У меня с мясом тут ещё разговорчик есть. Дэйки уже сделал несколько крупных шагов к выходу, как Аяме остановила его резким замечанием: — Да, тебе ещё Хатаке надо проверить. Конечно, он заслужил своё, но спину ему тоже подлечить не мешает. Пошли к нему кого-нибудь, кто в травах да во всём этаком дерьме разумеет. Мне нужен умный и работоспособный АНБУ уже завтра, понял? Дэйки недоумённо хлопнул глазами, затем повёл плечами и послушно согласился: — Понял, капитан. Ну так… я пошёл? — Да, да, — рассеянно отмахнулась Аяме, — больше тебя не держу. Миюки видела, что Дэйки удивлённо оглядывается через плечо, даже стоя на пороге. Он закрыл дверь за собой едва слышно, хотя дверь и была тяжела, как и рука прикоснувшегося к ней АНБУ, и торопливыми шагами, в которых слышалось недоумение, покинул подземелье. В карцере остались едва тлеющий факел, Миюки, подобравшаяся на футоне, и Аяме, чьё лицо перестала искажать бесчувственная маска. Жёсткие острые ногти впились Миюки в плечо и расцарапали кожу. — Ну как, держишься, мясо? — тихо спросила Аяме. — Хатаке я уже посмотрела, он бодрячком, но вот ты выглядишь странновато… — Глаза, — тихо призналась Миюки. — Шаринган беспокоит? — в голосе Аяме отдалось волнение. — Ну… вроде того, — девочка спрятала голову между коленей ещё надёжнее, чтобы точно не пересекаться с Аяме взорами и не позволять Аяме видеть своё лицо. — Он включается сам по себе, и когда он это делает, мне… не очень приятно. Ещё и кровь из глаз идёт. — Кровь из глаз? — фыркнула Аяме. — Чё, серьёзно, что ли? Миюки мрачно покивала. — Да, — из голоса капитана исчезла вся ирония, — это нехорошо. Слушай, мясо, буду с тобой откровенна. Я ни хрена не знаю о ваших додзюцу и знать не желаю, пока это не станет необходимым. Сейчас это — необходимость, поэтому ты сразу же, как отсидишь срок, пойдёшь лечиться к нашим ирьёнинам. Они должны просечь, что это у тебя за фигня с шаринганом… ты уверена, кстати, что для вас это ненормально? Миюки чуть подумала и снова кивнула. — Значит, точно надо к ирьёнинам, — резюмировала Аяме. — Первый день почти прошёл, осталось ещё два. Сейчас было собрание, и оо-тайчо тобой ужасно недовольны, мясо. Ты должна выполнять все поручения, которые я тебе дам, в безукоризненном соответствии с моим приказом; даже если ты будешь знать, что я поступила не совсем правильно и лучше будет ориентироваться по обстоятельствам, от приказа не отступай, не то тебе крышка. — Усекла, — словами, столь милыми Сузуму, ответила Миюки. — Это хорошо, — капитан растерянно шлёпнула её по затылку. — Ты только не вздумай считать себя особенной или типа того… на самом деле ты просто моё мясо, ты остаёшься мясом, которое ничем не лучше других, а вступилась я за тебя потому, что вы с Хатаке принесли реальную пользу. Фамильярничать с собой я тебе не позволю и хамить тоже. Знай своё место, мясо, и трудись уж старательнее, потому как, если с тобой такая херня ещё раз случится, сама голову оторву на месте. — Усекла, — тут же сообщила Миюки. — Да, кстати, — Аяме, видимо, собиралась сообщить это с самого начала, но никак не могла выгадать подходящий момент: Миюки слышала наигранность в её «кстати», только не подавала виду, — тут ещё одно дельце с ирьёнинами есть. Можешь считать, это тебе награда заместо зарплаты. — Э-э… — смешалась Миюки. — Не экай и не акай, а то вообще ни хрена не получишь, — тотчас осадила её Аяме и расчётливо шлёпнула по затылку, пусть и не слишком сильно. — Я знаю, чего ты к нам припёрла — ты ведь не всё мне рассказала, но да я не тупая, как и все вообще в отряде. Дебилы в АНБУ не живут, так что ты думай, прежде чем пытаться с нами скрытничать. — В чём Вы хотите меня обвинить, капитан? — скрипучим голосом спросила Миюки. Сейчас она вообще ничего не боялась: ни того, что Аяме могла узнать о кеккёй-генкай Джуничи и о том, что Миюки знала об этом кеккёй-генкай, ни чего-либо ещё. Она была готова выслушать что угодно, даже собственный смертный приговор, с невозмутимым спокойствием могильного камня. Аяме сухо вздохнула и похлопала Миюки по голове — видимо, этот жест у неё обозначал сочувствие и понимание. — Мясо, — сказала она, — ты у меня, оказывается, великодушная. Тебе нужны были наши ирьёнины для брата и для сокомандника, так? Миюки вздрогнула: она не могла ожидать, что Аяме узнает даже об этом. — Да не трясись, — проворчала Аяме, — всё нормально. Логично выжимать из АНБУ пользу, принося равноценную пользу в ответ. Я крыситься не стану. Мелкому твоему мы, конечно, помочь не в силах, но вот другу — ещё как. Это и будет твоей наградой за то, что ты сделала, от нашего отряда и от меня лично. Оо-тайчо не велят давать тебе зарплату ещё два месяца, так что тут против их воли не попрёшь, но оставить тебя с гулькиным хреном тоже было бы неправильно. В общем, когда тебя выпустят, приводи своего товарища в пятый корпус ирьёнин-отряда, Дэйки проводит. Мы ему поможем, обещаю. Миюки медленно подняла голову. Аяме смотрела на неё совершенно серьёзно и даже не думала издеваться: в это девочке не верилось до сих пор. — Аяме… тайчо… вы и вправду… — Шиноби он, конечно, уже не станет, — проворчала Аяме, — во всяком случае, как мне сказали, с такими разрывами чакроканалов это невозможно, но поднять его из инвалидного кресла наши врачи сумеют. Может, и парочку каналов ему воскресят… но это уже в идеале. Даже если такое и получится провернуть, с инвалидских его не спишут, сама понимаешь. Только вот… — Он сможет преподавать в Академии? — подавшись вперёд, выкрикнула Миюки. — Аяме-тайчо! Скажите… Во взгляде Аяме не было ни сомнения, ни даже мимолётного следа каких-либо колебаний. — Да, — сказала она, — даже если чакроканалы не восстановятся, вести занятия он сумеет. Миюки подобрала к груди ноги и заползла на футон ещё дальше, спиной вжимаясь в стену. — Не платите зарплату, — сказала она, — можете вообще её не давать… только поставьте Ичиро на ноги, пожалуйста! Губы капитана дёрнулись, точно бы собираясь сложиться в ухмылку. — Ну вот… так и думала, что ты в таком духе ляпнешь, — рассмеялась Аяме. — Молодец, мясо. Бывай тут… и жди, покуда тебя выпустят. После этого разговора Миюки и впрямь почувствовала готовность просидеть в заключении сколько угодно времени — лишь бы потом увидеть здорового Ичиро и понять: обещание, данное ему, она сдержать сумела.

***

Вооружённая специальной грамотой, которую Минато после десяти минут уговоров и упрашиваний всё же подписал, Кушина стремительно шагала к баракам АНБУ. Её не сумели бы остановить ни мрачные постовые на подступах к охраняемой территории — их носами Кушина едва было не проткнула бесценную бумагу, — ни дозорные, защищавшие дворики, ни даже хмурый контролёр с десятью помощниками за спиной, который не позволял посторонним проникать в сами бараки. — Разрешение от Хокаге-самы, — сурово бурчала Кушина каждому новому АНБУ и показывала бумагу. — Мне можно войти. Как её ни пытались бы задержать, уговорить и заставить развернуться, Кушина неумолимо продвигалась дальше и уже автоматически выбрасывала перед собой грамоту с приказом: — Проведите меня к капитану Аяме. Когда Кушина была такой сосредоточенной, хмурой и решительной, перед нею открывались все двери. Не успело пройти и получаса, как все бастионы АНБУ пали, и Кушина триумфально взяла штурмом последнюю крепость — двери комнаты, в которой медитировала Аяме. На приход неожиданной посетительницы та не отреагировала вежливо. Аяме не потрудилась даже повернуть к Кушине голову и лишь сказала через плечо: — Узумаки, да? — Узумаки, — браво подтвердила Кушина. — Я сюда пришла за своей ученицей. За Миюки Учихой, имею в виду. — Это не Ваша ученица, а моё пушечное мясо, — монотонно поправила Аяме, не поворачиваясь. — И да, она наказана и будет отбывать своё наказание столько, сколько я сочту нужным. Кушина вооружилась свитком и уверенно прошагала к Аяме, сократив расстояние между ними до минимального. Яростным жестом она ткнула Аяме под нос грамоту, подписанную Хокаге, и проворчала сквозь зубы: — Вот, это официальное требование йондайме. Моя ученица нужна мне для возведения защитного барьера кругом Конохи… Аяме только фыркнула, не удосуживаясь обмерить бумагу взглядом. — Барьер подождёт. — Нет, барьер ждать не собирается, даттебане! — тут же заспорила Кушина и обошла медитирующую АНБУ по кругу, подсовывая бумагу ей уже в прямом смысле под нос (хотя Аяме по-прежнему стоически делала вид, будто бы не понимает, что происходит). — Это — мера по укреплению безопасности Конохи, одобренная самим Хокаге… как Вы вообще ещё смеете спорить? — Хокаге, безусловно, наш высший командир, — всё тем же монотонным голосом подтвердила Аяме, не раскрывая глаз, — но Хокаге не может вмешиваться в дело, когда оно касается соблюдения дисциплины тем или иным членом отряда. Миюки Учиха — моё пушечное мясо, я избрала ей меру пресечения, которая не подлежит обжалованию. У меня всё. — А у меня не всё, — прошипела Кушина, и её загоревшиеся глаза бешено сузились. — Далеко не всё, даттебане! Я требую, чтобы мою ученицу выпустили из-под замка сейчас же и позволили ей активировать вместе со мной запечатывающее дзюцу барьера! — и Кушина ещё раз встряхнула документом у Аяме перед носом. — Сколько раз я должна повторить «исключено», чтобы Вы отстали? — только и спросила та, приоткрыв один глаз. Никогда ещё в дрожащих кулаках Кушины не было столько силы — и никогда ещё Кушина не пыталась так усердно себя обуздать. — Я буду говорить одно и то же, пока Миюки не получит свободу и не приступит к исполнению своих обязанностей, даттебане! Аяме меланхолично повела плечами и удобнее устроилась на голом дощатом полу. — Садитесь уж тогда, — без капли иронии посоветовала она Кушине, — Вам долго придётся ждать, чтобы я выпустила своё мясо из-под замка. Три дня на ногах даже тренированная куноичи не протянет. Кушина со свистом выпустила воздух сквозь зубы. — Выпустите. Мою. Ученицу, — повторила она решительно. — Это моё пушечное мясо, — Аяме отличалась редким цинизмом. — Что хочу, то и делаю, Узумаки-сан. Уж простите, что такое говорю, но Вы сами нарвались. От немедленного выяснения отношений при помощи крайне грубых методов Кушину удерживало исключительно нежелание портить репутацию Минато. Она была его представительницей, его будущей женой, которая должна была вести себя максимально доброжелательно. Хокаге был ещё молод, злые языки могли легко истрепать его репутацию. Хотя Аяме считалась АНБУ йондаймё и в зале не было никого, кроме них двоих, Кушина всё же осторожничала. Вдобавок, странное чувство, шестое чувство, развитое у любого тренированного ниндзя с годами опыта, говорило ей: истерика и скандалы ничуть не помогут Миюки выбраться из её незавидного положения. — Отлично, — Кушина медленно уселась с Аяме бок о бок и раскатала грамоту по коленям. — Я просижу тут столько, сколько потребуется, даттебане. — Да сидите, — незамедлительно нахамила АНБУ, — мне-то что? — Ничего, в принципе, — Кушина с трудом сохраняла в себе спокойствие, — разве что Вы к своим обязанностям приступить не сумеете, потому что я Вас не выпущу. — О, — только и сказала АНБУ, — угрожать мне вздумали? Думаете, Ваш статус джинчуурики помешает мне с Вами подраться? — Нет, не думаю, — Кушина усиленно скалилась Аяме с ядом, который могут вкладывать в улыбку только женщины, — я только думаю, что он помешает Вам выиграть. Аяме подумала с пару мгновений, прежде чем ответить: — Действительно, умные слова. Только они ничем не подтверждены. — А Вам так требуются подтверждения, даттебане? — Нет, — Аяме медленно сняла с шеи маску и опустила ту у себя меж скрещенных ног, — в АНБУ шум не приветствуется. Как и ложь, к слову. — Удивительно, — тут же съехидничала Кушина, — что Вы тут до сих пор держитесь, даже в чине капитана значитесь… — Я не значусь, — брови Аяме дёрнулись, — я и являюсь капитаном. В свою очередь, Ваш статус союзника Конохи, предоставленный деревней, которая исчезла без следа… — И то более весом, чем Ваш — командирский, — тут же отбрила Кушина, — ведь командиры в первую очередь должны заботиться о подчинённых. Во всяком случае, так было ещё год назад, когда я сама вела за собой учеников. — Один из которых погиб, а другой остался калекой? — Аяме изогнула губы в язвительной усмешке. — Действительно, к Вашим словам стоит прислушаться. У Кушины задёргались уголки губ. Она больше не могла сдерживаться — и тяжёлые алые пряди её непослушных волос, затолканных в высокий хвост, тут же стали подниматься кверху, разделяясь на девять частей. Аяме следила за этими метаморфозами краем глаза и молчала: она чувствовала, что сейчас самая пора остановиться и не выводить из себя соперницу. Кушина тяжело дышала. Кулаком она ткнула себя прямо в солнечное сплетение, чтобы боль помогла восстановить контроль над яростью. Когда Кушина злилась, её бешенство сливалось с бешенством заточённого биджу, и в самые худшие моменты она даже не могла определить, кому именно принадлежит копящаяся в душе агрессия. Это всегда пугало Кушину: ещё только готовясь к принятию роли джинчуурики, она многое слышала об участи неудачливых сосудов, которые так и не научились проводить грань между своей душой и душой квартиранта. Биджу — сосуды, переполненные ненавистью. Эти слова Кушина заучила наизусть и всегда хранила в сердце. Она знала: Курама не дремлет и ищет способы разрушить мощную печать. Та была поставлена лучшими мастерами Узушиогакуре, прославленными джоунинами Узумаки, традиционно хороших в фуиндзюцу, и всё же от Кушины тоже многое зависело. Её печаль, боль и гнев подкармливали сидящего внутри неё биджу и придавали ему сил, расшатывая узы печати. Когда ярость захлёстывала с головой, она всегда представляла себе гигантского уродливого лиса с девятью хвостами, который пытается просунуть коготь меж сдерживающих его прутьев решётки, сломать их и вырваться на волю. После этого конец пришёл бы самой Кушине и большей части Конохи — такой яростный зверь, как Девятихвостый, вполне мог разнести деревню по кирпичику. На плечах Кушины с детства лежала огромная ответственность, и после судьбоносной встречи с Минато она научилась принимать это как должное. Что ни происходило бы в реальности, Кушина умела сдержать эмоции и не дать им воли. Иногда она даже чувствовала странную благодарность к мастерам, которые заточили в неё Девятихвостого: ведь если бы не они, у неё не было бы смысла сдерживаться. Если бы не биджу внутри, Кушина позволила бы чувствам поглотить себя — и ей было бы куда больнее сейчас, если бы она ещё оставалась в здравом рассудке. Если бы она, как член клана Узумаки, на которого не пал жребий, вообще ещё была бы жива. «Успокойся, — приказала себе Кушина и медленно вдохнула, а затем выдохнула, крепко смежая веки, — успокойся. Не позволяй Девятихвостому захватить над тобой контроль. Всё, что сейчас происходит, неважно. Всё, что сейчас происходит, закончится». — Между прочим, — промолвила Кушина, снова обращаясь к молчаливой АНБУ, — в спецотрядах выполнение миссии всегда имеет первейший приоритет. Аяме молча кивнула, подтверждая. — Тогда почему, — тотчас прицепилась Кушина, — хотела бы я узнать, Вы мне препятствуете, когда у Вас такая же миссия, как и у Миюки? Аяме повернула к собеседнице голову и тихо спросила: — Вы включили меня в состав запечатывающей команды? — Да, — подтвердила Кушина. — На каких основаниях? — Рекомендация Хокаге. Минато знает, что Вы сильны в фуиндзюцу, как и Ваша подчинённая Сузуму. Помимо этого, я уже навестила нескольких других своих помощников, в число которых входит АНБУ под кодовым именем Хеби. Тёмные, блестящие глаза Аяме прищурились, и в их уголках стали видны длинные тонкие морщины-лучики. — Хеби, — прохрипела Аяме. — Её командир — Акаи-но-Буредо, так? — Да, — снова согласилась Кушина. — Вы имеете что-то против назначения Хеби в запечатывающий отряд? Если между вами есть разногласия, скажите. В таком деле, как возведение фуин-барьера, очень важно умение действовать слаженной командой и доверять друг другу. Вначале, прежде чем активировать печать, мы создадим между нами энергопотоки из чакры, которыми свяжемся, будто тросами. Сами понимаете, что у всех членов запечатывающей команды разные резервы чакры и разная выносливость, поэтому может случиться такое, что кто-то отдаст меньше энергии для создания печати в своём участке. Такого нельзя допускать: барьер может получиться неоднородным и потому ненадёжным, даттебане. Чтобы на всех квадратах было потрачено одинаковое количество чакры, я и предлагаю создать энергопотоки между всеми членами команды: так чакры у всех будет примерно поровну. Правда, потоки не будут функционировать нормально, если между людьми есть неприязнь. Чакра — вещь чувствительная, и она может проявлять агрессию, если направляется на врага. Я имею в виду, — Кушина покрутила между пальцев алый локон, — если направляется на того, кого человек считает себе неприятным. — Что Вы имеете в виду под «проявлять агрессию»? — уточнила Аяме. Кушина пожала плечами. — Ну, возможны ранения. — Насколько серьёзные? — Вплоть до летальных, — Кушина была крайне серьёзна. — Именно поэтому я решила не включать в состав запечатывающего отряда Какаши, хотя его контроль чакры очень хорош и мог бы нам немало помочь. Его отношения с Миюки, к сожалению… — Да, пушечное мясо и салага не ладят, — Аяме сокрушённо покивала, — но я не могу назвать их врагами. После того, как они выполнили свою миссию по выслеживанию Орочимару, между ними что-то определённо сдвинулось. Кушина искоса всмотрелась в собеседницу с зачатками дружественного интереса. — В лучшую или в худшую сторону? — В худшую было уже некуда, — мрачно хохотнула Аяме. — Когда они только встретились, то были готовы поубивать друг друга, Сузуму мне об этом докладывала. Моей задачей было сблизить их двоих. В АНБУ не приходят, чтобы заводить друзей или играть в тупые игры, но и здесь есть место товариществу и взаимовыручке. Салага и пушечное мясо теперь на несколько шагов ближе к тому, чтобы стать полноценными членами одного эффективно действующего отряда, и если для достижения этой цели мне потребовалось бы ещё раз выдрать Хатаке до посинения, а девицу запереть в карцере, я это сделала бы снова. — Но всё же… — Нет, — Аяме покачала головой. — Вы человек, близкий к йондайме, кому, как не Вам, знать, что в этих вопросах у меня воли нет? — Но Вы капитан, даттебане! — возмутилась Кушина. — Вдобавок… — Нельзя, — Аяме мрачно закусила губу. — Поверьте, нельзя. Если бы это было возможно, я не стала бы препятствовать. Мой запрет сейчас играет на руку самому пушечному мясу. — В каком это смысле, интересно, он играет… — проворчала Кушина себе под нос. Аяме медленно отвернулась и, подняв с пола маску, стала подниматься. Её лицо оставалось невыразительным и отстранённым, казалось, что она вообще ни о чём сейчас не думает, потому что думать она не способна — потому что она автомат, выполняющий приказы и не имеющий полномочий и возможностей над ними размышлять. Именно такими воспитывали АНБУ предыдущие поколения. Безмолвные и верные стражи деревни, подчас они брались за самые грязные и мерзкие приказы, приведение которых в исполнение было немыслимым с точки зрения честного шиноби, и именно поэтому АНБУ было запрещено мыслить свободно. Их разум был заточен под исполнение воли Хокаге и командиров — и в своём рабстве они были куда свободнее многих. Они даже не сознавали, что они пленники — поэтому им и жилось легко. Так, во всяком случае, Кушина думала раньше. — Я не имею права об этом рассказывать, — настороженно вытянувшись, Аяме смотрела куда-то вдаль. — Просто примите мои слова как должное и возвращайтесь послезавтра. — Барьер… — Мы годами жили без него, — фыркнула Аяме, — так неужели же сейчас роль сыграют какие-то жалкие два дня? И Кушина не нашлась, что можно на это ответить. — Действительно ли это будут два дня, даттебане? — только и спросила она, уже стоя у дверей. — Да, — сурово подтвердила Аяме, — я так решила, но остальным об этом знать не стоит — ради безопасности самого же мяса. Пусть всё немного успокоится, прежде чем выпускать её в люди. Боюсь, она может натворить глупостей, если застанет всё в таком виде, в каком оно есть сейчас. Эти туманные слова нашли в сердце Кушины отклик: склонив к груди голову, та понимающе шепнула: — Да, это так. Я могу положиться на Ваше слово? — Более чем, — резко сказала Аяме. — Хатаке и Учиха — мои кохаи, и я хочу, чтобы хоть кто-то из моих учеников дожил до вступления в АНБУ. И кстати… Вы говорили, что сами выбирали членов запечатывающего отряда. Имею ли я право знать, входит в состав команды капитан АНБУ под кодовым именем Акаи-но-Буредо? Кушина кивнула, с холодным уважением отчеканив: — Да. Входит. Из груди Аяме исторгся усталый вздох. — Что ж, — промолвила она, — я не могу сказать, что меня это радует, но я попытаюсь с ним работать. — Я выбрала Акаи, поскольку он силён и он был Вашим капитаном, как гласят отчёты, — отпустив ручку двери, Кушина повернулась к напряжённо застывшей АНБУ. — Если между вами есть разногласия, в одной команде вам лучше не быть. — Между нами нет разногласий, — тут же отрубила Аяме, — всего лишь лёгкое несогласие. Брови Кушины приподнялись. — Вы в этом уверены? — Да, — ответила Аяме. О том, почему ей так не хочется пересекаться с Акаи-но-Буредо, Кушине Узумаки знать не следовало, хотя ей, как будущему начальнику Аяме, нужно было отвечать максимально честно на все важные по отношению к миссии вопросы. Аяме было легче обманывать себя и утверждать, что к заданию это отношения не имеет — потому что вызывать из памяти неприятные воспоминания она терпеть не могла. Это было проявлением слабости, конечно, но Узумаки об этом не догадалась — и спокойно ушла, закрыв за собой сёдзи, с обещанием дождаться освобождения Миюки и приступить к делу сразу же после него. А раз никто не догадался, то, быть может, слабости и вовсе не было?