Ледяная душа

С тех пор, как Аяме-тайчо согласилась помочь с выздоровлением Ичиро, прошло… Миюки не могла точно сказать, сколько времени с тех пор миновало. В темноте и тишине карцера, нарушаемой только регулярными визитами Дэйки, она не могла точно замерять время. Порой ей казалось, что её обманывают, что она не просидела взаперти даже суток, а иногда вовсе полагала: её провели с самого начала, и она пробудет тут, в вонючих холодных застенках, не три дня, а всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, АНБУ не должны были быть честными — это предписание нигде не получилось бы обнаружить, потому что жизнь в спецотряде в принципе была построена на лжи. Нельзя было лукавить только с капитанами — но пушечное мясо вроде неё не имело права на человеческое обхождение. Миюки старалась отметать эти грустные мысли и побольше думать о чём-нибудь хорошем и расслабляющем — например, о Тоши и грядущей встрече, о Кушине-сенсее, об обедах в столовой АНБУ, которые казались ей райскими в сравнении с грубой и неаппетитной тюремной пищей. Дэйки навещал её исключительно ради исполнения возложенных на него обязанностей. Насколько Миюки поняла, он приходил утром и вечером, в час завтрака и ужина. Забрав ведро, Дэйки бросал на девочку ничего не выражающий взгляд, а затем быстро уходил. Миюки почему-то была уверена, что он ей немного сочувствует, хотя всегда старалась поправить себя: «Чтобы Дэйки кому-то там сопереживал? Да ну, бред какой-то…» Очевидно, Дэйки было запрещено с нею разговаривать, и он старался не вступать в контакт. В свою очередь, Миюки приучилась не подскакивать со своего старого футона при его появлении и не вытягивать шею в напряжённом ожидании желанных слов: «Воля тебе, мясо, иди отсюда». Она говорила себе о трёх не истёкших днях и продолжала ждать. Наверное, это был исход вторых суток её заточения, когда надзиратель неожиданно сменился. Ключ завертела в замке не сильная и уверенная рука Дэйки, и это не его шаги гулко отдались от близко подошедших друг к другу стен коридорчика. Миюки настолько хорошо научилась идентифицировать звуки за время своего заточения, что она узнала Какаши задолго до его появления в камере. Здороваться ей было запрещено, как и ему, поэтому она молча отвернулась к стенке. На самом деле, ей о многом хотелось бы спросить у Какаши. Она открещивалась от этого и отворачивалась, но они были связаны детством, прошедшим на глазах у взаимно влюбленных сенсеев, их команда не раз объединялась в большой отряд и получала страшные, незабываемые и суровые уроки настоящей жизни. К тому же, после того, как они вернулись из Юме-но-Ичи, между ними висела тонкая паутинка недосказанности. Их последняя беседа на привале началась неправильно и потому закончилась глупо — ничем, совсем ничем. Миюки, тем не менее, знала, что уже пришло время заговорить так, как это нужно. Какаши молча подошёл к ней ближе. В холодной камере тепло человеческого тела начинало ощущаться на большем расстоянии, нежели на воле — или она себе это нафантазировала? Шаги откатывались от узких стен, замирали, вылетев в пустой коридор. Миюки сидела к Какаши спиной и не отнимала лица от стены. Кончик носа неприятно щекотал холод, исходящий от грубой каменной кладки. «Уходи. Тебе нельзя нарушать правила». Какаши исполнительно проверил отхожее место. Ведро загремело, когда его наклонила облачённая в тёмную перчатку рука; ручка стукнула по жестяному серому боку, и далёкий грохот наполнил молчащую камеру. Здесь было так тихо, что даже дыхание и шорох одежды при движении казались громкими, точно аплодисменты восторженных зрителей. «Иди, — Миюки старательно пыталась транслировать этот приказ в мозг Какаши, прижимаясь носом к стене всё плотнее. — Если ты останешься здесь, я не смогу сдержаться. Нам нельзя нарушать приказ — если я пленница, я должна нести своё наказание с честью». Какаши отставил ведро в угол — на прежнее место. Тень, протянувшаяся к стене от факела в его руке, дрогнула и застыла. Какаши изучал её — готовился. Она — тоже. В конце концов, этого разговора было не избежать. И всё-таки сам голос Какаши показался ей неуместным, ненужным и мерзким, когда раздался в коридоре, откатившись от стен, когда она смогла понять, что он спрашивает у неё: — Как ты, Миюки? Отвернувшись к стене, она из последних сил молчала. Хватило бы всего лишь одной реплики, чтобы попрать приказ ещё больше, хотя это казалось невозможным для человека, провинившегося так же, как она. — Эй, — Какаши медленно подошёл к ней сзади, — я задал тебе вопрос. Миюки прикусила губу и боднула лбом стену. «В принципе, какая разница, — спросила она себя, — никто ведь не узнает, а мы должны пообщаться… и куда лучше было бы, если бы мы это сделали там, где никто не видит. У этих стен нет ушей, хотя в последнее время я стала думать, что уши есть везде, как и тайные проходы, которые занавешивают портретами разыскиваемых преступников, защищают паролями и используют втихаря от честных людей». Дуновение тёплого воздуха сзади подсказало ей, что Какаши опустился рядом на корточки и бочком пододвинулся ближе. Факел в его руке трещал где-то слева от неё, и плечу было невыносимо жарко. Миюки зажмурилась: так ярко в камере уже давно не было, и смотреть на свет ей было тяжело, неприятно. — Ты меня слышишь, — сказал Какаши, — следовательно, можешь ответить. Я давно искал повода с тобой поговорить. Твоё заключение всё равно окончится через полчаса, сюда никто больше не зайдёт, кроме меня. Мы могли бы поговорить в другом месте, но я не хочу, чтобы нас слышали. Миюки скосила на Какаши заинтересованный взгляд. Закрытое маской лицо находилось почти вплотную к её плечу, и серый прищуренный глаз внимательно всматривался в неё, отслеживая с бдительностью хорошего воина каждое изменение мимики. — Это касается не только инцидента в Юме-но-Ичи, — сказал Какаши. — А вообще всего, что произошло в последнее время. Мне нужен твой совет. Миюки неловко повернулась и тут же зажмурилась: свет от ярко горящего факела, как невидимый нож, резал по глазам. — Совет? — тихо спросила она. После долгого молчания ей с трудом удалось разлепить губы, а голос её прозвучал хрипло, безэмоционально, словно говорила не она, а давно умершее воспоминание о ней. — Да, — подтвердил Какаши. — Это касается моего шарингана. — Это не твой шаринган, — тут же ответила Миюки. — Да, но Обито передал его мне. Он завещал мне этот глаз, — сказал Какаши, — потому что он не сделал мне подарка в честь становления джоунином. Он хотел принести пользу всей команде… теперь мне кажется, что он всегда считал себя балластом и поэтому принял такое решение. — Спроси, из-за кого он стал так думать, — посоветовала Миюки. — А, впрочем, не надо. К чему ворошить прошлое, Какаши? Обито умер. — Но его глаз здесь, — и Какаши медленно коснулся левой половины своего лица. — В последнее время он ведёт себя странно. — В каком смысле странно? Какаши надолго умолк. Он отвёл взгляд и нахмурился; тени затанцевали по его лицу. Миюки искоса следила за ним и ждала. Она не знала, почему, что ей казалось невероятно важным всё, что сейчас ей скажут — наверное, всё-таки сыграла свою роль длительная изоляция от любого человеческого общества. — Я не рассказывал тебе, что случилось с Рин, — наконец, промолвил Какаши сдавленным голосом. — Она умерла. Это трудно было не заметить. — И я её убил, — тяжело выдохнул Какаши. На сердце Миюки словно медленно опустился валун. — Это я тоже знаю, — просипела она. — С тех пор тебя зовут Убийцей Друзей, потому что ты между другом и сомнительным долгом выбрал долг… уже не впервые, кстати. — Я не делал этот выбор, — промолвил Какаши. — Никто об этом не знает, и я не хочу, чтобы ты рассказывала, но я никогда не стал бы убивать Рин. Даже если бы это было нужно… я хорошо помню, чем всё закончилось в прошлый раз, когда я слепо следовал правилам. — Очень интересно, — Миюки снова ткнулась лбом в стену. — И кто же тогда её убил, если не ты? Это было твоё Чидори… я была на обследовании и обмывании тела. Я видела эту дыру у неё в груди — никакая другая техника из известных мне такое не может. Кушина-сенсей и Минато-сенсей сказали, что это была техника стихии Молнии — разве у меня должны были остаться какие-то сомнения после их слов? И почему ты вообще говоришь об этом сейчас? — Потому что я должен это с кем-то обсудить, — сказал Какаши. — У меня больше нет сил молчать об этом. Миюки прикрыла глаза и медленно, тяжело выдохнула. Странная пульсирующая боль внутри черепа, о которой она рассказывала капитану Аяме, проснулась снова, пронзила глаза и откатилась к затылочной кости. Казалось, будто голову наполняет зловещее эхо давно услышанных криков, стонов и хрипов — спутников любого ниндзя, которому уже довелось убивать. — Но почему именно со мной? — Потому что ты поймёшь, — коротко ответил Какаши. — Я не отрицаю, что это я проткнул грудь Рин Чидори насквозь… но я не на неё направил свою технику. — Плохо у тебя с меткостью, однако, — невесело рассмеялась Миюки. Ей хотелось бы произнести эти слова с уничтожающей иронией и звучно хохотнуть в конце — но она прошептала их почти безразлично, а исторгшиеся из горла хриплые звуки никак не получилось бы назвать смехом. Скорее, это были отрывистые злые вздохи, похожие на смутную жалобу всеми позабытого привидения. — Мы выполняли свою миссию, как нам и было поручено, — продолжал Какаши, — но Рин была похищена шиноби Тумана, и я отправился её спасать. Я смог её вызволить, хотя при таком количестве противников я должен был столкнуться, как минимум, с серьёзным сопротивлением… Она поняла, что нам позволили уйти. Над нею проводились какие-то эксперименты, из неё сделали бомбу замедленного действия, чтобы она разнесла Коноху по частям, как только вернётся. За нами выслали погоню — всё это было сделано для отвода глаз, чтобы я не слушал, что Рин мне говорит, и вёл её в деревню. Но она всё понимала и чувствовала, что назад ей нельзя. Когда нам преградили путь враги, я активировал Чидори — но она вырвалась и закрыла моего противника собой. Перед крепко зажмуренными глазами Миюки словно бы разорвалась электрическая вспышка. — Я убил двоих одним ударом, — монотонно продолжал Какаши. — А потом… я плохо помню, что потом было. Рин умерла, и я выпустил её из рук. У меня ужасно болела голова… и глаза. Особенно сильно болел шаринган Обито. Я потерял сознание и должен был умереть, но в бой вмешался кто-то третий. Я не знаю, кто это был. Сенсей Минато подобрал меня уже после того, как этот человек сделал своё дело и бежал. Он убил всех шиноби Тумана и не оставил после себя следов — в том, что там вообще кто-то был, кроме меня, я уверен. Сенсей Минато вернул меня и Рин в деревню… а на следующее утро я заметил, что мой шаринган изменился. Миюки смогла только повторить въевшуюся в разум фразу: — Это не твой шаринган. — Три томоэ слились друг с другом, — проигнорировав её слова, сказал Какаши, — и образовали странный узор. После того, как это произошло, у меня снова заболела голова, и я перестал видеть левым глазом, а потом снова потерял сознание. Это случилось в больничной палате, и ирьёнины очень удивились, когда заметили полное истощение моих чакрорезервов. Так я пришёл к выводу, что разбудил следующую стадию шарингана, но… какую? Разве есть что-то ещё, помимо трёх ступеней томоэ? Ты как Учиха должна об этом знать. Миюки тупо смотрела в стену. Пусть слагающие её камни казались одинаково безликими, между ними были различия: мелкие трещинки, образующие занятный узор, выемки, шероховатости. Камни походили друг на друга и в то же время были отличны, точно лица родных братьев. Смотреть в стену ей было куда легче и даже приятнее, нежели на ждущего ответа Какаши. — Значит, тебя волнует только это, — сказала она. — Сила… как и всегда. Ничего не поменялось, Какаши. Смерть Рин тебя только в этом ключе и волнует? Трамплин… путь к новой ступеньке могущества. Наверное, тебе нужно было родиться в клане Учиха, а не нам с Обито. Ты очень походишь на старейшин. Какаши отвернулся, и раздражающее пламя факела рядом стало сиять слабее. Миюки почувствовала, как к её спине привалилась чужая спина, и увидела краем глаза затанцевавшие на потолке тени — они изгибались, будто спины мифических драконов, пока Какаши устраивался удобнее, но затем снова торжественно замерли и выпрямились, и стали безликими, и камера вновь потеряла индивидуальность. — Я тоже так раньше думал, — сказал он. — Но я не согласен с тобой сейчас. — Это твоё право, — откликнулась Миюки. — Если мне наплевать на Рин, почему она снится мне каждую ночь? — голос Какаши дрогнул. — Если мне действительно всё равно, что она умерла, если я действительно иду только за силой, почему на моих руках кровь каждое утро? Почему я не могу от неё отмыться? — Какаши… — Я думал, что служба в АНБУ даст мне на это ответ, — продолжал тот, не слушая Миюки, — я думал, что смогу найти свою дорогу ниндзя, по которой шёл до сих пор… но эта дорога неправильная. Я не смогу снова на неё ступить. Когда Обито погиб, мы с Рин остались вдвоём, и я выбрал другой путь. Я поклялся защищать своих друзей и был уверен, что не ошибся, когда принёс эту клятву… но я её не сдержал. Я обманул ожидания Обито, и все дороги, которые были передо мной раньше, исчезли. Я не знаю, куда я иду, Миюки. Мне не нужна сила, как ты думаешь… и мне уже некого защищать. Я иду в полной темноте, как слепой… а один слепой всегда чует другого. — У меня есть своя дорога! — тут же зарычала девочка. — Я… в отличие от тебя, я сохранила свои… мечты… «Или нет? — противно прогнусил мерзкий голосок где-то глубоко-глубоко внутри. — Или ты снова врёшь, Миюки-чан? Разве нужен тебе клан, спокойно приносящий огромные жертвы? Разве нужен тебе клан, в котором так много лицемерия и лжи? Ты обещала вывести из тени Учих, которых придумала, но теперь ты видишь, каковы они на самом деле. Все их пороки и слабости — перед тобой, так не лучше ли и дальше прятать их в тени? Кто знает, не станет ли хуже, если ты вмешаешься? Благими намерениями…» — Мы оба идём в темноте, — сказал Какаши задумчиво, — и не знаем, куда забредём в итоге. Я хотел предложить тебе свою помощь… — Чтобы идти в никуда вместе? — прошептала Миюки. — Ты серьёзно… — Что там ни ждало бы, мы этого не знаем, а потому боимся, — припечатал Какаши. — Вдвоём встретить это будет гораздо легче. — Ты убил Рин и чуть было не убил меня на тренировке… — Ты хотела убить меня, — сказал Какаши, — или ты думаешь, что я не видел, как ты стояла надо мной ночами? Ты правда думаешь, что я не понял, о чём ты в это время думала? По её спине как будто прошёлся холодный хлыст. — Почему ты не напал первым? Ответ последовал немедленно: — Потому что я знал, что ты не станешь меня убивать. — Почему ты это знал? — Потому что у тебя и у меня одна тьма. Шаринган — проклятые глаза, вот как их называют, — задумчиво промолвил Какаши. — Теперь, когда у нас с тобой одна ноша, я могу сказать, что стал тебя немного понимать. У нас одно проклятие на двоих, наверное, потому, что мы вдвоём и остались. — О чём… ты говоришь? — Твои глаза, — Какаши вытянул руку, почти касаясь её макушки. — Они тоже изменились. Миюки продолжала отворачиваться и делать вид, будто бы она ничего не понимает: притворяться идиоткой было куда легче, чем принимать на веру все теории Какаши и начинать искать новые ответы в той области, куда она сама себе поклялась не влезать никогда. Разговоры о додзюцу для Миюки были чем-то сродни критических бесед о Боге — шаринган таил множество секретов, и их нельзя было задевать даже вскользь неосторожным словом. Это могло повлечь гнев и возмущение старейшин, чувство стыда, боли и ужаса — ведь Миюки всегда было страшно слышать о новых побочных эффектах шарингана. Эти глаза были пропитаны ненавистью, как говорил Мамору — и она не хотела думать, что, возможно, для этой стадии, которая предоставляет доступ к ещё большему могуществу, нужно сойти с ума совсем, как легендарная принцесса Кагуя — странная и загадочная фигура из бабушкиных рассказов. — Я знаю, — хрипло подтвердила Миюки. — Ты видела новый рисунок? — Нет, — она покачала головой, — просто это невозможно было не заметить. Ты прав… это не третья стадия шарингана, а нечто совсем иное, но что это такое, я не могу сказать. — Ты же Учиха, — Какаши настойчиво придвигался ближе, — ты должна… — Далеко не всё то, что положено знать старейшинам и уважаемым членам клана, рассказывают таким, как я, — ответила Миюки. — А теперь выслушай меня внимательно, Какаши. Он замер, и в карцере снова стало так тихо, как будто бы здесь и не было никого — только лежали давно позабытые сухие кости. — Шаринган — проклятие и благословение клана Учиха, — сказала Миюки. — Если тебе нужна сила, если ты хочешь пойти за ней, ты должен разбудить в себе боль и горечь от потерь. Ты должен ненавидеть и бояться. Ты должен испытывать боль, которую раньше не мог себе представить — ужасную душевную боль. Каждая томоэ требует от тебя всё больших жертв — неудивительно, что немногие Учихи выдерживали это и сходили с ума. В эпоху Сенгоку Джидай Учихи теряли дорогих людей, страдали и развивали свою силу, но и тогда далеко не все были крепки. Они безумствовали и закрепляли за моим кланом прозвание сумасшедшего. Сейчас всё относительно спокойно, но суть проклятия осталась прежней. Мы не в силах от него избавиться, никто из нас этого не хочет, потому что наше наказание даёт нам наши силы. Ещё до того, как у Учихи пробуждается шаринган, ему рассказывают, на какие жертвы он должен пойти, чтобы его додзюцу проснулось — по крайней мере, со мной было так. Ты должен понимать, на что ты соглашаешься. Ты должен будешь удаляться всё дальше и дальше во тьму, понимаешь? Уверен ли ты, что ты это выдержишь? Какаши не заставил себя ждать — он ответил спокойно и разумно, как будто бы ждал этих слов и давно готовился к ним: — Конечно. Я могу за себя поручиться. Но ты… — У меня нет обратной дороги, — сказала Миюки. — Я жалела себя и пряталась от проблем и трудностей, пока мои близкие погибали и страдали. Мне нужно было сразу примириться с судьбой Учиха, но я медлила. Теперь я понимаю, что делать это и дальше будет преступлением. Поэтому… -… ты и вступила в АНБУ. — Не только, — Миюки помотала головой, — но всех причин я тебе, конечно, не назову. Какаши… ты знаешь, что мы не были друзьями и никогда ими не станем. В конце концов, какие у АНБУ могут быть друзья? Мы теневые защитники деревни, у нас не должно быть никаких привязанностей. Какаши сосредоточенно кивнул. — Но избавиться от уз, которые уже есть, значит забыть себя, как я думаю, — продолжала Миюки. — Их всего лишь нужно задвинуть на задний план. Впереди — всегда наша судьба. У нас с тобой одинаковые проклятые глаза. Если кому-то и предназначено идти вместе, то нам. — Я не знаю, куда я предлагаю тебе двигаться, — прошептал Какаши, — и я не уверен до сих пор, что всё понял и решил правильно… но, тем не менее, Миюки, я согласен с тобой. Если нам и придётся идти слепыми, то давай хотя бы не делать это в одиночку. Миюки медленно протянула Какаши руку. Сцепив два пальца, как дети в конце игры-сражения, они повернулись друг к другу. Слова больше не требовались — они оба всё поняли и примирились с существованием друг друга, с самим тем фактом, что в его глазу — шаринган, который мог бы быть у Тоши, что она всегда будет считать его Убийцей Друзей. — Какие решения я ни приняла бы после того, как выйду отсюда, пообещай, что не будешь в это вмешиваться, — потребовала Миюки и отдёрнула руку. В прищуренном глазу Какаши мелькнуло подозрение — но он послушно кивнул и сказал: — Конечно же, не буду. Далёкий шум, раздавшийся в начале коридора, заставил их отпрянуть друг от друга. Какаши тут же подскочил, выпрямляясь, и с исполнительным видом подоткнул к Миюки её миску с тюремным кушаньем. Девочка поспешно убрала с лица подозрительную гримасу и отодвинулась к стене. Судя по быстрым лёгким шагам, которые стремительно приближались к ним, к клетке направлялась Сузуму, а она была куда жёстче и строже, нежели Аяме, в отношении провинившихся. К тому же, ни Миюки, ни Какаши до сих пор не забыли её мощный удар и то, что её нельзя выводить из себя, хоть она и носит очки. Сузуму воздвиглась на пороге с весьма злым и решительным видом. Её волосы торчали в разные стороны, будто иглы дикобраза, обычно аккуратная форма АНБУ пребывала в беспорядке, а глаза бешено блестели за толстыми стёклами очков. Маленькая Сузуму вполне могла внушать ужас и распространять грозную командирскую ауру — не в первую очередь ей удавалось производить нужное впечатление благодаря выбросам ки, которые АНБУ не контролировали. Даже сидя в камере, подавлявшей движение и восприятие чакры, Миюки могла чувствовать, насколько Сузуму сильна. — Мясо, — резко сказала фукутайчо, распахнув двери пошире, — поднимай зад! Хатаке, ты тут что делаешь? — Принёс еды и ведро проверить, — спокойно ответил тот, — как по расписанию. Сузуму сжала кулак и от души ударила Какаши по макушке. — Тупица! — возвестила она. — Мясу еды и замены толчка уже не надо! Она на свободе! Да, мясо, — Сузуму повернулась к Миюки с таким видом, будто собиралась её уничтожить, — всё так, как ты слышала. Давай, шевели уже своими ленивыми булками да выбирайся поживее! У тебя задание! — Задание? — удивилась Миюки, покорно подхватываясь на ноги. Сузуму сурово фыркнула и сунула руки в карманы. — Ага, — обрывисто подтвердила она, — скажи спасибо своему бывшему сенсею: она требовала, чтобы в запечатывающий отряд включили именно тебя. — Учитель Кушина… запечатывающий отряд… — забормотала вконец смешавшаяся Миюки. — Подождите, Сузуму-фукутайчо; можно помедленнее, я ничего не понимаю! — У тебя мозги есть, что ли, чтобы понимать? — резво нагрубила лейтенант и потащила Миюки дальше. — Достаточно задницу наедать, пошла, пошла, мясо, времени мало! Оставшийся в мигом опустевшем коридоре одинокий Какаши с недоумением поглядывал то на факел, тихо дотлевающий в руке, то на захлопнувшуюся железную дверь и пытался понять, чему вообще он сейчас стал свидетелем.

***

Выход на поверхность дался Миюки очень тяжело. Можно было сказать, что она пожелала забиться обратно в тюрьму и не вылезать оттуда больше никогда, как только Сузуму протащила её по неведомым узким коридорчикам, пропихнула через маленькую пустую комнатку и вытолкнула из бараков. Коноха ещё даже не начала просыпаться, но было уже достаточно светло, как и полагалось летом. Солнце: яркий желтоватый круг — поднималось над горизонтом с величавым спокойствием, и последние тёмные облака, свидетели недавнего правления ночи, торопливо исчезали с неба. Погода, очевидно, обещала быть ясной и приятной: воздух был свежим, чистым, — Миюки не могла им надышаться после унылой затхлости подземелий, — где-то вдалеке деловито стрекотали птицы, шуршала молодая упругая трава. Мир неожиданно показался ей настолько большим и прекрасным, что она сама почувствовала себя песчинкой, ничтожной и смешной. А ещё здесь было слишком светло для её глаз. Зрение Миюки всё ещё не восстановилось после того, как её шаринган взбесился на миссии в Юме-но-Ичи, а вынужденное трёхдневное сидение под землёй лишь добавило проблем. Выбравшись на свободу и распахнув глаза шире, она поняла, что не в силах смотреть на мир так, как делала это раньше. Окружающие предметы были для неё чересчур яркими; даже бледнейшие оттенки зелёного казались раздражающе светлыми и больно били по зрению. Миюки прижала кулаки к глазам и отчаянно стала вытирать полившиеся через край века слёзы. Больно было настолько, что она не смогла разлепить инстинктивно смежившиеся веки. Весь мир перед нею расплылся в туманной пелене, а через секунду исчез. Пение птиц, шорох травы, задумчивый посвист ветра, пролетающего меж травянистых стеблей — всё это стало неважным и до ужаса раздражающим. — Эй, — от прикосновения Сузуму к своему плечу Миюки вздрогнула. — Ты чего ревёшь, мясо? Рада, что на свободу вышла? — Нет, — прогнусила Миюки, — глаза болят… — А, — с пониманием протянула Сузуму, — ну, это понятное дело, ты же столько времени под землёй провела, да ещё мне тут… — она осеклась и с размаху нахлобучила на Миюки маску. — На, короче, это тебе. Глаза всё равно будут болеть, так что ты их пока не открывай. Маска особо не защитит, но лишний свет отрежет, да и её всё равно по уставу надо надеть, даже тебе надо, кстати. Голос Сузуму был злым и мрачным, поэтому Миюки не решилась вступить с нею в диалог. Стоя непоколебимо на том месте, куда её вытолкнула фукутайчо, девочка прислушивалась к загадочному говору пробуждающейся природы и ждала оставшихся членов запечатывающего отряда, а также пыталась понять, кто это может быть и что именно им предстоит запечатать. Спрашивать об этом у Сузуму смысла не имело: её чересчур холодный тон и рубленые фразы подсказывали, что ей не понравится ни одно слово, которое посмеет пикнуть Миюки. «Наверное, она хотела, чтобы я просидела в карцере дольше или вообще никогда не вышла оттуда», — подумала девочка и про себя порадовалась, что капитан её отряда всё-таки Аяме, а не Сузуму. Аяме внушала трепет и не утруждала себя вежливостью, но она навестила Миюки и пообщалась с той так, словно бы не считала преступницей. Сузуму же сверлила Миюки взглядом, что девочка прекрасно чувствовала, и взгляд этот был полон неодобрения и злости. Смутный хруст травы коснулся слуха Миюки. Она предприняла героическую попытку приоткрыть правый глаз и посмотреть, кто к ним приближается — эти шаги она не знала. Сквозь круглые прорези в маске проникало меньше света, но через край века у Миюки всё равно потекли слёзы, как только она неосторожно посмотрела на светлую линию горизонта. Туман вернулся и окутал всё, что её окружало, и приближающаяся фигура стала расплывчатой, приобретая всё большее сходство с горой. — Вы уже на месте, — мерно пророкотал подошедший мужчина, и Сузуму бодро прострекотала: — Так точно, Акаи-тайчо. Когда остальные… «Акаи-но-Буредо, — вспомнила Миюки, и по спине у неё отчего-то прошлись мурашки. — Капитан отряда АНБУ, который ещё со мной в ирьёнин-корпусе был…» — Я здесь, — Аяме подошла сзади Миюки и, подходя, оценивающе хлопнула ту по плечу. — Кого ещё не хватает? Хеби, да? — Хеби сказала, что придёт с Узумаки-сан, капитан, — тут же доложилась Сузуму, — им всё равно по пути, потому что Хеби в карауле у йондайме сегодня. Аяме холодно заметила: — Мне это не нравится. — Оо-тайчо не собираются делать всё так, как ты считаешь нужным, Аяме, — сурово напомнил ей Акаи-но-Буредо. Миюки попробовала скосить взгляд и посмотреть на своего капитана, которая, как подсказывало чутьё, стояла справа, но из-за резкой боли в глазах у неё это не получилось. — Раз оо-тайчо одобрили проект Узумаки-сан, мы за него возьмёмся. — Ага, — только и сказала Аяме на редкость непочтительным тоном и умолкла, хотя, очевидно, она многое ещё собиралась сообщить окружающим. Миюки снова приоткрыла глаза. Вдалеке, там, где синяя полоска горизонта переходила в зелёную полоску травы, она видела расплывчатую, но узнаваемую фигуру — и по мере того, как эта фигура росла и превращалась во всё более узнаваемую и близкую Кушину-сенсея, Миюки ощущала всё большую радость и большее облегчение. Для неё не было ничего приятнее, желаннее и важнее, чем знать, что с Кушиной-сенсеем всё в порядке, что есть ещё люди, к которым она может вернуться и о которых обязана заботиться. Рядом с Кушиной шагала высокая АНБУ мужской комплекции, уже надвинувшая на лицо маску — смутно знакомая Хеби, которая охраняла запечатывающий корпус ещё во времена разгара войны. — Хэ-эй! — Кушина подняла руку и принялась энергично сигнализировать ожидающим АНБУ. — Все собрались? — Я на месте, Узумаки-сан, — отчеканила Сузуму на редкость холодным и злым голосом. — Я на месте, Узумаки-сан, — важно подтвердил Акаи-но-Буредо. — Я на месте, Узумаки-сан, — добавила Аяме. — Я на месте… Кушина-сенсей, — неловко промолвила Миюки, и Аяме намеренно больно ткнула её в бок локтем. — Ну и, конечно, я тоже на месте, Узумаки-сан, — грудным голосом подтвердила АНБУ, сопровождавшая Кушину. Учитель совсем не изменилась, как могло бы показаться. Готовясь к операции, она облачилась в форменный жилет и собрала непослушные длинные волосы в высокий хвост, но её лицо осталось прежним — открытым, чистым и спокойным. Миюки всегда была уверена, что следует за Кушиной-сенсеем именно потому, что та не теряет самообладания и всегда остаётся сразу и человеком, способным понять и выслушать, и символом, примером для подражания. Кушина, как образцовая куноичи, умела держать себя и не показывать ненужные эмоции — но Миюки не зря была её ученицей, не зря считала, что хотя бы немного понимает своего учителя. Когда их взоры встретились, она вдруг прочла в глубине души Кушины тревогу, боль и чувство вины. Казалось, будто её заставили нырнуть в озеро с очень холодной водой — в первое мгновение она потерялась, испугалась и даже шагнула прочь из круга АНБУ. Кушина боялась за неё, тревожилась за неё, считала себя виновной во всех её опрометчивых решениях. — Эй, мясо, — хрипло сказала Аяме, толкая Миюки в спину и возвращая в круг, — уйти отсюда ты можешь только в карцер. Мы всех собрали. Посмеешь свалить — я тебя лично внизу запру и на поверхность больше не выпущу. Кушина прищурилась и доброжелательно спросила: — Аяме, какие-то проблемы? Та сразу выпрямилась, а Миюки поспешила занять своё место. — Нет. Никаких проблем, Узумаки-сан. Можем выступать. — Прежде, чем мы это сделаем, — Кушина обвела всех собравшихся пристальным взглядом, — я попрошу ответить мне откровенно и честно. Испытывает ли кто-то из вас, здесь собравшихся, ненависть к другому? Нестройный хор ответов грянул сразу же. — Нет… — Ладно, — Кушина прикусила губу, — это хорошо. Сейчас мы установим барьер кругом Конохи… это моя личная техника, для неё нужно умение концентрироваться и перенаправлять чакру в чакроузлы мгновенно. Мы должны справиться до заката, так что побегать нам тоже придётся, даттебане… Вы готовы? Справитесь? АНБУ ответили куда увереннее, чем в прошлый раз: — Да. Кушина смахнула с щеки прилипшую алую прядку. — Что ж, — промолвила она, — тогда, пожалуй, можно и начинать…