Ледяная душа

Весь день для Миюки промчался быстрее вздоха. Она не помнила хорошо, чем именно занималась, но знала, что успела описать около Конохи полный круг. Она тратила чакру, пропускала чакру сквозь себя, шагала то вправо, то влево, меняла печати и старалась не упускать из поля зрения Кушину-сенсея, которая отдавала всем членам отряда команды. Кушина была напряжена больше всех них, к закату она стала бледнее куска мела, а из носа у неё пошла кровь. Это немало встревожило Хеби и Акаи-но-Буредо, они были даже готовы прервать технику и позвать на помощь поддерживающий отряд, но Кушина решительно отказалась. — Надо доделать! — резко сказала она, отпихивая руки АНБУ. — Я всё ещё в силах применять это дзюцу… Акаи-но-Буредо и Хеби недолго спорили с Кушиной — она всё же настояла на своём, и возведение барьера продолжилось. Гигантские символы, соединяясь друг с другом и взмывая в небо, становились невидимыми, и потому Миюки трудно было понять, сколь много фрагментов они уже построили. Кушина, как человек, активировавший дзюцу, очевидно, видела больше, а потому именно она сказала, что можно сниматься с места и переходить выстраивать другую часть стены. К концу дня у Миюки болели ноги, голова — всё тело у неё будто превратилось в гигантский синяк. Мысли её путались, и лишь изредка всю её прошивала слабая дрожь, когда по чакроканалам проталкивались особенно агрессивные кусочки энергии Аяме. Отряд курсировал возле Конохи, описывая изящные дуги и петли, а где-то поблизости бродили взволнованные Куренай, Асума, Эбису, братья Абураме, Юма, Макото, Инаби и их подчинённые. Связь с ребятами осуществляла Хеби: она периодически призывала соколов, которые передавали вести о запечатывающем отряде и справлялись, как идут дела у остальных. Пока что действительно было спокойно, но Миюки видела по лицам окружающих, что это спокойствие нельзя счесть подлинным. Оно могло быть нарушено в любой момент, и в обязанности всех шиноби Конохи вменялось встретить вероятную угрозу во всеоружии. Когда солнце покраснело и стало закатываться за горизонт, Кушина подстегнула весь отряд. Вскидывая голову, она прохрипела: — Ну же, не сдавайтесь! У нас ещё северные ворота! Запечатывающий отряд был истрёпан. Миюки не стыдно было, что она так слаба и еле тащится: выжатыми, как постиранное бельё, были даже могучие Акаи-но-Буредо, Хеби и Аяме. Особенно досталось Хеби: она едва передвигала ноги и тяжко, хрипло дышала. Аяме несколько раз предложила заменить ту, на что получила яростный отказ. — Я могу принести Конохе пользу и буду её приносить, даже если мне придётся не ходить за вами, а ползать! — резко сказала Хеби и с упрямым видом приблизилась к Кушине, чтобы скорее получать и передавать чакру другим. Так и прошёл день, казавшийся Миюки бесконечным вначале — а затем так странно и забавно укоротившийся. Ещё совсем недавно, как она была уверена, она стояла в кругу солнечного света и была полна энергии — а вот уже сгустились сумерки, и вдали вырисовались северные ворота Конохи — конечная точка их путешествия. Кушина складывала печати с мрачным видом, её губы, посеревшие и искусанные, дрожали. — Ну же, давайте! — просила она, зажмуриваясь. — Давайте, ещё… немного! Ещё чуть-чуть! Цепь из дрожащих символов раскручивалась в прохладном воздухе. АНБУ стояли на своих местах, упёршись в землю с отчаянием умирающего, а высоко-высоко над ними беспечно стрекотали сверчки да ухали начинающие пробуждаться совы. Миюки закрыла глаза: у задней стенки черепа пульсировала тяжёлая, тягучая боль, отдававшаяся колотьём в виски и глазницы. Дыхание у всех членов отряда стало затруднённым, тяжким. — Ну же! — подстегнула всех Кушина. Цепь раскрутилась совсем — теперь это был ровный ряд гигантских символов, дрожащих в воздухе над ними. Глаза Кушины распахнулись, в их глубине засияли безумные огоньки. — А теперь начинаем! — выдохнула она и соединила ладони. Миюки пошатнулась и невольно привалилась к плечу Сузуму. В то же мгновение, осознав ошибку, она отодвинулась, но Сузуму сама едва стояла на ногах. Она, конечно, была возмущена такой фамильярностью, но ничего не сказала и не сделала, даже не посмотрела на Миюки со своим фирменным язвящим презрением. Аяме и Акаи-но-Буредо тоже сгруппировались, Хеби едва стояла, опираясь о плечо Кушины и удерживая печать концентрации свободной рукой. Символы медленно поплыли друг к другу. Чакра Аяме злобно протолкнулась ещё дальше по чакроканалам Миюки, и девочке захотелось взвыть от боли — только она вовремя успела сдержаться. Цепь смыкалась, символы связывались друг с другом, и они вспыхивали, точно зажжённые лучины, разбрасывая снопы ярких искр. Искры были разноцветными: серые, синие, фиолетовые, белые, розовые — каких только тут ни встречалось! — и все они тоже складывались в узор. Кушина смотрела, как завершается последний фрагмент стены, запрокинув голову, её волосы растрепались, разметались по плечам, а губы исказила усмешка. — Ребята, мы смогли! — прошептала она. — Мы смогли! Миюки смотрела, не отрываясь. Символы примкнули друг к другу, последний из них мигнул, потрещал, загорелся слепящим пламенем — и погас, и шиноби остались на пустующей прогалине в сгущающихся сумерках, потрясённо глядя друг на друга. — Мы смогли, даттебане! — повторила Кушина торжествующе. — Что я вам говорила? А? Конечно же, да, конечно же, у нас всё получилось! — Узумаки-сан, — спокойно поинтересовалась Сузуму и схватила Миюки за плечо, чтобы не упасть, — а теперь сесть-то можно? — Конечно, — Кушина тут же подала подчинённым пример и блаженно рухнула в траву. — Можно хоть сейчас садиться. Хеби, свяжись с ребятами, пожалуйста, дай им всем отбой. Пускай собираются тут, встанем лагерем. — Разве мы не пойдём в Коноху? — удивилась Миюки. — Тут ведь… — Нужно проверить, насколько хорошо мы справились, — сказала Кушина, — да и не все из нас готовы прямо сейчас куда-то бежать, даже если и идти нужно будет недалеко. К тому же, мы ещё не совсем закончили. Пока барьер возведён, но мы не дали ему паролей и систем распознавания, толку от него никакого. Он просто есть и пропускает тех, чью чакру я знаю как дружескую, и всё. Но ведь есть те жители Конохи, кого я не знаю, но кому в деревню попасть позарез надо, даттебане… Миюки медленно опустилась на траву и, скрестив ноги, откинулась назад. Небо над нею было уже совсем тёмным: солнце исчезло, и остались только мерцающие жемчужным светом звёздочки, полукружие луны да тяжёлые облака, которые стремительно надвигались на эту луну. — Они идут, — прошептала Хеби, устроившаяся рядом с Кушиной. Сокол медленно опустился на её вытянутую руку и, склонив голову к уху, словно бы что-то сообщил шёпотом. Фигуры приближающихся ниндзя замелькали в воздухе. Миюки не успела даже моргнуть, как оказалась в кольце товарищей: их тёплая, дружественная чакра приятно согревала её тело, которое до сих пор ныло от злобной и агрессивной чакры Аяме. Прямо над нею стояла Макото, та с изучающим прищуром озирала окрестности и, видимо, пыталась обнаружить невидимый барьер. — Вы закончили? — спросила она у Миюки, потеряв надежду рассмотреть преграду. — Ага. — Так где же… — Да вроде бы есть, — Миюки пожала плечами и вытянулась на земле во весь рост, — но мы ещё завтра будем тут возиться, скорее всего, с вами за компанию… Эбису, который, судя по его потрёпанному виду и сломанным очкам, немало пережил, пока находился в подчинении у Асумы и Юмы, тут же вскинул голову и с маниакальным видом облизнулся. — Мы будем работать с вами? — тут же зачастил он. — Эм… я имею в виду, Хеби-сан тоже… Хеби повернулась к Кушине и устало сказала: — Если этот изврат будет околачиваться рядом, я точно его убью. — Значит, близко мы его к тебе не подпустим, вот и всё, — тут же решила проблему Кушина, — а пока нам надо ещё кое с чем разобраться. Ребята, мы все истрепались до последнего предела, пока возводили барьер. Встать мы сейчас не можем, нам даже разговаривать лень, даттебане… короче говоря, на вас создание лагеря. Мальчики отдельно, девочки отдельно, — она метнула на Эбису уничтожающий взгляд, — на часах будут стоять Макото и Инаби. Кто-нибудь принёс поесть? — Не, — тут же откликнулись Акаи-но-Буредо, Сузуму и Аяме. — Вообще не подумала, — растерянно прошептала Куренай. — Зачем что-то брать, если можно добыть это в лесу? — удивился Гай. — Меня вообще только сегодня из тюрьмы выпустили, какая еда? — пробормотала Миюки. — Да забейте вы на эту еду, ну в самом деле, — Хеби выглядела несчастной и одинокой. — Мне даже жрать сейчас лень! — Это тебе лень, — тут же возразила Кушина, — а остальные чертовски голодны, как я думаю… да, кстати, — она перевела взгляд на Эбису, который отошёл в сторону от ребят и стал копошиться в своей заплечной сумке в поисках чего-то важного, — что ты там пытаешься найти и почему ты в таком виде? — Много пришлось пережить, Кушина-сенсей, — лаконично пояснил Эбису, — а ищу я книгу, чтобы успокоиться… — Ага, книгу! — немедленно принялась возмущаться Макото. — Не верьте этому извращенцу, Кушина-сенсей! Если бы только он читал книги, а не всякую откровенную порнушку… — Э-эй! — развернувшись, Эбису вспыхнул и немедленно затолкал книжку обратно в сумку. — Откуда тебе-то знать, порнушка это или нет? Ты сама, что ли, читаешь? — Да там и читать ничего не надо, сразу всё понятно! — отрезала Макото со злобным неуступчивым видом. — Ты на обложку посмотри: сплошные непотребства! Эбису силился прикрыть рукой книгу, которая, как Миюки могла увидеть даже из своего положения, действительно выглядела достаточно неприлично: на обложке застыли откровенно целующиеся мужчина и женщина. Макото стояла к Эбису спиной и, продолжая ругаться, ломала хворост так, будто это были рёбра противников. — Как тебе это вообще продали, не могу только понять, — продолжала она, — ведь ты совсем не похож на взрослого… — Какая разница, похож я или нет, я заплатил! — возмущаясь, Эбису продолжал пятиться к кромке леса: видимо, он чувствовал, что сейчас спровоцирует либо Макото, либо Кушину на избиение. Сидя у ствола старого дерева в расслабленной позе, Кушина устало следила за бурной деятельностью подчинённых и, очевидно, бросаться в бой пока не собиралась. Её губы слабо улыбались бессмысленной улыбкой. — Честно, мне наплевать, даттебане, — сказала она, — сейчас я просто хочу, чтобы мы поскорее встали нормальным лагерем. Ну, мне было бы также интересно узнать, почему Эбису потрёпан, но, судя по его поведению, с ним не случилось ничего серьёзного. — Это Инудзука меня отметелил, — громко пояснил Эбису, обладавший отличным слухом (не натренировать чуткость, постоянно подглядывая в женских банях и раздевалках, было бы странно), — просто он решил, что я извращённо отзываюсь о госпоже Хеби. Между прочим, госпожа Хеби — моя единственная любовь… -… которую ты меняешь каждый день, ведь ты каждый день подглядываешь в купальнях, а я тебя за это бью, — монотонно продолжила Макото. — Откуда ты можешь понимать, что я чувствую? — тут же возмутился Эбису. — Да и вообще, ты не слышала, как я о ней отзывался, почему ты говоришь так, будто поддерживаешь Юму? — Потому что я его и впрямь поддерживаю, — с этими словами Макото свалила хворост на землю и, усевшись неподалёку, стала подготавливать место для костра. — Мы все знаем, что ты конченый извращенец и не можешь отзываться о женщине в приличных словах. Эбису картинно прижал руки к груди, и очки, которые едва держались на его носу, свалились к его ногам, затерявшись в груде мятых палых листьев. — Ты пронзила моё сердце, — прошептал он, — своим недоверием. — Такому, как ты, доверять опасно, — назидательно промолвила Макото, не отрываясь от своего занятия. — И вообще, чего ты стоишь без дела? Все чем-то заняты, кроме тебя! Развалившаяся на земле Хеби искоса следила за Эбису: тот облизывался и косился на утомлённых девушек-АНБУ так, словно лелеял самые нехорошие замыслы в их отношении. Книжонка, которую Эбису начал вынимать из сумки, снова показалась Миюки на глаза. Хеби зевнула, потёрла глаза и пробормотала: — Никому не кажется удивительным, что эта парочка сейчас обсуждает меня при мне и вообще не стесняется? Все собравшиеся хором ответили: — Нет. Лагерь стремительно вырастал, отстраиваемый усилиями вспомогательного отряда. Куренай и Макото развели костёр и отправились набирать воду к ближайшему ручью; Асума установил границы зоны, в которой можно было находиться и передвигаться, не предупреждая никого, Юма и Гай отправились промыслить еды, Инаби подготавливал спальные места. Миюки чувствовала, что он кружит неподалёку вовсе не для того, чтобы действительно внести свою посильную лепту в организацию лагеря, а для того, чтобы подобраться ближе к ней и не вызвать ни у кого подозрений. Добиться своего Инаби удалось, когда Макото вернулась с котелком воды и обнаружила Эбису зачарованно изучающим членов запечатывающего отряда (всех, кроме Акаи-но-Буредо). — Ах ты, извращенец! — тут же раскричалась Макото, награждая Эбису метким ударом по голове. — Я ведь сказала, немедленно примись за дело! — Да я и занят делом, дура! — тут же обозлился тот. — Я… я тут… караулю, вдруг враг подбирается? — Да даже если он и подбирается, толку-то от тебя всё равно здесь не будет! — Макото схватила Эбису за шиворот и толкнула к костру. — Раз уж ты такой мерзавец, то хотя бы следи за пламенем, пока мы не нашли, чем его можно огородить! Пока внимание всех оставшихся в лагере было приковано к спорящим ребятам, Инаби не терял времени даром. Бочком подобравшись к Миюки, он присел рядом, склонил голову к её плечу и прошептал на ухо: — Надо поговорить. — Я слушаю, — деревянным голосом откликнулась Миюки. Голос Инаби был низким, рокочущим, как у взрослого мужчины, и щекотал ей кожу. — Ты не выполнила задание клана. Какаши вернулся в деревню с шаринганом. Что ты нам скажешь на это? — Скажу, что я не стану больше пытаться вернуть глаза, — сказала Миюки. — И делайте со мной, что хотите, я не могу пойти на такое преступление. — Значит, ты больше не собираешься выручать брата из беды? — хмыкнул Инаби. — Да, быстро ты сдулась, Миюки. Не могу поверить, что ты струсила. — А я и не трусила, — прорычала девочка. — Есть и другие способы помочь моему брату, и уж поверь, без шарингана я его не оставлю. — Ему уже не нужен твой шаринган, — усмехнулся Инаби. — Ты слишком долго думала и действовала, да и толку от тебя клан видел мало. Честно сказать, дядюшка сразу заявил, что ты не справишься, но я ему не поверил. Я был такой один, Миюки. Она медленно выпрямилась, хотя всё тело её болело и отказывалось слушаться, упёрлась кулаками в землю. Холод, который сейчас облепил её, будто одеяло, напоминал могильный, и ей тяжело было двигаться не только потому, что она устала, но и потому, что пребывала в настоящем ужасе. — Почему… ты так говоришь? — стараясь казаться спокойной, прошептала она. Язык её точно бы прилип к нёбу. — Потому что я знаю, что ты опоздала, — Инаби смотрел на неё с осуждением. — Ты восстановила весь клан против себя, Миюки, и тебе лучше правда сейчас не возвращаться домой. То, что произошло, вышло исключительно из-за твоей нерешительности. Миюки вцепилась в его руку, отчаянно прижимая ту к себе. — Да что именно произошло, ты можешь сказать? Инаби, хватит увиливать, я… — Узнаешь, — спокойно ответил тот, — когда закончим с этим делом, отправляйся со мной в квартал. Если тебе не страшно, я обеспечу твою безопасность как один из членов совета, и мы посмотрим на твои глупости. Может, хоть это тебя вернёт на правильный путь. — Инаби, не надо меня дразнить, просто скажи… — Нет, — бессердечно отрезал тот, — это твоё наказание. Терпи его с честью, Миюки, и пытайся пока догадаться, в чём таком особенном ты могла провиниться. Этой ночью Миюки так и не сумела сомкнуть глаз.

***

В пещере было темно, холодно и неуютно — как всегда, в принципе. Мадара не заботился о комфорте, ведь он практически не покидал своего трона, опутанного плетями статуи Гедо Мазо, а Зецу едва ли понимал, что такое комфорт вообще, и, не зная об этом, не мог быть этого лишён. Обито был единственным, кто сумел бы привести убежище в порядок, но и для Обито такие бессмысленные вещи, как поддержание порядка, чистоты и красоты, давно уже не волновали. Обито погрузился в тренировки, казалось, он даже начал забывать, кто он такой на самом деле. Однажды, когда явившийся Широ Зецу робко позвал: «Мадара-сама!» — вместо дряхлого старика, дремлющего на троне, к нему повернулся растрёпанный мальчишка. — Ты станешь моим наследником и приведёшь этот мир к вечному спокойствию, — говорил Мадара, — и, возможно, тебе даже придётся использовать моё имя на первых порах. — А имя-то Ваше мне нафига? — как-то удивился Обито. — У меня пока что и своё есть. — Забудь об этом имени и отринь его, с ним связана только житейская боль потерь и разочарований, — отрезал Мадара, — а моё имя — это грозное имя ещё не забытого лидера, перед которым трепетали целые страны. Если ты сумеешь убедить Нагато в том, что ты — Мадара, если ты убедишь в этом лидеров деревень, с которыми будешь встречаться, на твоём пути не будет преград. — Не будет… — зачарованно прошептал Обито. — Но… я собираюсь добиться всего, о чём мы говорили, под собственным именем. Я прославлю его. — Что толку в именах? И разве ты хочешь, чтобы тебя сразу идентифицировали эти ищейки из Конохи, вычислили твои слабые места и убили? — хмыкнул Мадара. Обито тут же возмущённо сжал кулаки и затопал ногами. — Вот тут ты уж поаккуратнее выражайся, дедуля! — закричал он. — Чтоб ты знал, в Конохе, конечно, есть проблемы, но всех, кому удавалось вернуться с войны, встречали дома с радостью и даже не думали убивать! Если я покажу им, что я — Обито, они легче мне поверят, чем тебе, ведь они же тебя помнят как парня, который всю деревню чуть по камушку не раскатал! — Сначала я создал эту деревню и пытался привести её к лучшему будущему, — хмуро проговорил Мадара, — но она стала такой же, как поселения Учиха во времена моей молодости, и тогда я разочаровался во власти. Власть портит даже самых лучших людей, даже самые лучшие не могут видеть мрак, который прячется от излучаемого ими света. Поверь, что тебя не встретят дома с любовью, даже если ты и скажешь, что ты — Учиха Обито. Какая разница, кто ты — когда ты угрожаешь устоявшемуся порядку, ты становишься врагом, а врагов убивают. — Ерунда, — тут же сказал Обито, — я точно знаю, что Минато-сенсей и Третий… — Рин угрожала устоявшемуся порядку, — монотонно промолвил Мадара, — и могла разрушить его, пусть и не по своей воле. Сомневался ли Какаши, прежде чем пробить её сердце насквозь? Обито умолк, опуская взгляд, и его дыхание тут же сбилось, став частым, поверхностным и прерывистым. Мадара сканировал его бесстрастным, беспощадным взором со своего трона и безжалостно усмехался, но в этой усмешке не было жизни. В каждом движении старика, в каждой эмоции, отображавшейся у него на лице, чувствовался лишь отголосок былой кипучей энергии. Сейчас перед Обито сидел не столько человек, сколько разваливающаяся от ветхости оболочка, которую держала привязанной к этому миру великая идея. — Видишь, — промолвил Мадара, — весь этот мир строится на той самой старой модели справедливости, которую я и Хаширама пытались изменить. Но Хаширама сам поддался ей, и теперь мы с тобой — единственные люди на земле, которые видят всю бесчеловечность, всю глупость и гниль этой системы. Ты тренируешься именно для того, чтобы быть готовым к столкновениям, ибо радостно тебя не встретят. Ты — Бог, который придёт, чтобы обновить этот несчастный мир, и если будет необходимо, ты станешь обновлять его огнём. — Но тогда тоже погибнут люди, — задумчиво сказал Обито. — А именно этого мы с тобой хотели избежать, старик. — Это неизбежные жертвы грядущих перемен, те, кому в новом мире всё равно не было бы места, — отрезал Мадара, — а Нагато тебе нужен именно для того, чтобы минимизировать потери. С его силой тебе легче будет покорить мир, чем с одним-единственным Мангекё шаринганом. Следи за ним и выжидай момента, а пока тренируйся. Я учил тебя управлять формой моей воли, и ты уже достаточно далеко продвинулся в освоении Камуи, но что ты можешь ещё, кроме этого? — Тайдзюцу, — хрипло сказал Обито, — Зецу меня здорово натаскали. — Ты — не тот, кто станет бросаться на передовую, поэтому физические упражнения тебе нужны только для развития ловкости. Для того, чтобы плестись в лагерь с вывороченными кишками, у тебя будут Зецу и Нагато, делай с ними, что хочешь, но риннеган старайся не подвергать большой опасности. Когда придёт время и всё будет готово, ты приведёшь его сюда и заставишь использовать Технику Воскрешения. Обито заинтересованно вскинул голову. — Технику Воскрешения? Мадара хитренько улыбался, словно бы он понял, что за мысль сейчас пронеслась у Обито в мозгу. — Да, это одна из самых удивительных и сильных техник, подвластных носителю риннегана. Риннеган не зря зовут глазами Бога, ведь только Бог решает, кому жить, а кому умереть. Нагато сумеет вернуть к жизни кого угодно, но за это ему придётся заплатить большую цену. Возможно, он даже умрёт, пытаясь воскресить кого-то, я не знаю. В любом случае, он нужен тебе как союзник и как риннеган, который вернёт меня к жизни. Вместе мы доведём изменения до конца, и ты, и все дорогие и близкие тебе будут жить в мире без страха и насилия. — В мире только для победителей, где будет только любовь, — кивнул Обито. — Но Р… — Ты ведь знаешь, что прошло уже немало времени, — в голосе Мадары зазвучала горечь, — и стоит ли возвращать к жизни женщину, с которой ты всё равно не сможешь стать счастливым? Построение нового мира — долгий и трудный процесс. Возможно, ты совсем состаришься, когда придёт пора призывать её из мёртвых. И что ты будешь тогда делать? Ты причинишь уже ей боль, встретив её немощным старцем и умерев у неё на руках? — Значит, я построю новый мир как можно скорее, — пробормотал Обито, — чтобы мы смогли быть вместе… — Вместе вы сможете быть только в твоих снах да в иллюзиях, — сказал Мадара, — и ты сам это понимаешь. Отринь пока свои чувства — они помешают тебе. Сейчас, пока ты так волнуешься из-за девушки, ты не готов стать Богом, несущим правосудие. Пока ты всё ещё слаб, я не могу доверить тебе своё дело. Единственный глаз Обито бешено засверкал, Мангекё шаринган его активировался автоматически. — Это не так! Я уже готов, поэтому давайте приступим к тренировкам! — он яростно замахал руками, привлекая к себе внимание старика. — Вот, что там у нас дальше по плану… освоение стихии Огня… Зецу, становись напротив, я готов, сейчас буду показывать! Развалившийся на троне в царственной позе Мадара только усмехался краешками бледных губ. Конечно же, Обито не вкладывал в его усмешку никакого особенного смысла, а потому и не знал, что легендарный предок сейчас потешается над ним: слепой и беспомощной куклой, которая так охотно плясала, даже не дожидаясь, пока её дёрнут за ниточки. Но Мадара не считал себя гнусным манипулятором. Обито, как он был уверен, и сам охотно шагнул бы навстречу истинному Муген Цукиёми, если бы только он мог понять всю грандиозность и всё великолепие этого замысла. Но Обито был простачком, дурачком из Конохи, совершенным ничтожеством, непонятно как родившимся в великом клане Учиха, и Мадара не считал нужным с ним откровенничать. Где-то в тени усмехался Куро Зецу. Ему эта ситуация и вовсе казалась выходящей за рамки того, что простительно называть «глупостью», и приближающейся к границам «идиотической». «Совсем скоро Обито будет готов, — размышлял Куро, обвиваясь кругом спинки трона Мадары, — и совсем скоро он отправится в Амегакуре. У человека с такой убеждённостью и волей, как он, получится подчинить этого слабака Узумаки: ему нужен сильный лидер, и если лишить его Яхико, он вцепится в любого, кто окажется рядом. Обито будет вертеть Нагато, как ему хочется, и Нагато даже подозревать не посмеет, что его используют, и сам Обито будет думать, что он — наследник Мадары и воплощение его воли, а не тупая кукла, которой Мадара играет даже после смерти. И ты, Мадара, — Зецу пристально всмотрелся в тощую спину старика, в которую вонзились, будто гигантские стрелы, плети Гедо Мазо, — ты считаешь себя великим первооткрывателем, единственным человеком, что нашёл выход из цикла бесконечных битв. Ты всегда был слишком силён, чтобы быть разумным, и слишком горд, чтобы думать, будто ты не самый умный и хитрый во Вселенной. Ты — это Индра, и в тебе я вижу десятки Индр и Ашур, которых обманывал точно так же, как тебя — сейчас. Ты подтолкнул Мичи к предательству, к уходу из деревни, и именно ты заварил всю кашу с Нэо, ты стоял за разрушением Узушио, ты стал тем человеком, который принёс в этот мир много боли и страданий, но тебе по-прежнему кажется, что ты несёшь спасение и счастье. Ты даже не подозреваешь, что у других могут быть свои планы, и ты не смеешь допустить, будто тебя помышляют предать сразу двое: я и Обито. Мне не нужно Муген Цукиёми, и мир во всём мире для меня не имеет никакого значения. Войны и распри лишь укрепляли моё сознание, и если бы я попал в какую-нибудь тихую гавань, то я быстро потерял бы связи с реальностью. Наверное, я настолько опустился бы, что даже забыл бы о Матери. Но я не смею этого сделать. Моя Мать дала мне всё, она породила меня, прежде чем Хагоромо и Хамура её одолели, и я креп вдали от неё, не видя её, не зная, что с ней. Мать не оставила бы меня одного, я знаю: я слышал, как Хагоромо и Хамура её обсуждали, как они, победившие её в схватке, признавали, что она их всегда любила. Если бы они не стали противиться Матери, я был бы с нею, в её рукаве, и я был бы счастлив. Но они отобрали у меня мою Мать, они спрятали её от меня, и теперь она томится под десятками печатей на Луне, она одинока, ей нужен хотя бы кто-то рядом! Моя Мать страдала столько времени, а я столько времени старался ей помочь, и всё было безуспешно. Я однажды рассорил Ашуру и Индру, я надеялся, что они откроют врата для Матери и вернут её на землю, но Ашура и Индра меня разочаровали. Сколько лет уже я бьюсь, не получая никакого результата? Одна реинкарнация за другой, череда страданий… Ашуры и Индры сражались друг с другом, Ашуры и Индры убивали друг друга, но ни Ашура, ни Индра ни в одном из своих воплощений не дали мне желаемого. Неужели же я наконец-то добился своего? У меня в руках — всё, что мне нужно. У меня есть юноша с шаринганом — пусть он и не Индра, он станет сильным. У меня есть Индра в своём новом воплощении, и это — Мадара, но Ашура мёртв и пока не переродился. Совсем скоро Обито приведёт к нам мальчишку с риннеганом, и мы сможем начать. Возможно, мне придётся потратить не один десяток лет, и для меня это не имело бы никакого значения, если бы я не знал, что я свободен, а Мать все эти годы проводит в заключении. Я постараюсь управиться как можно скорее. Мне нужны биджу. Девять биджу, девять сгустков чакры, чтобы воссоздать Десятихвостого. Где мне искать их? Как мне их добыть? Даже эти два сопляка не сумеют всё провернуть быстро, пусть один обладает Мангекё, а у второго — риннеган. Биджу девять, и они все чудовищно сильны. Нужна группа человек, таких же отчаявшихся идеалистов, таких же несчастных и забитых жертв, которые не знают, куда им пойти; таких же ничтожеств, ползающих в грязи и забывших всякую мораль, если она есть в мире шиноби… нужно как можно больше сильных ниндзя, чтобы они верили в нашу идею или просто были готовы идти до конца — чтобы они нас не предали, они не должны иметь место, куда сумели бы отступить. У мальчишки с риннеганом уже есть группа поддержки. Вряд ли там сильные ниндзя, но они увлечены идеей и верят в своего лидера. Нужно проверить их… тот, кто выживет, пойдёт с нами, а мёртвые… мёртвые лишь будут для своего лидера стимулом двигаться дальше. Я обязательно выручу тебя, Мать, и теперь я наконец-то куда ближе к своей цели, чем это вообще случалось раньше». Обито искоса поглядывал на трон Мадары, окутанный чёрной тенью ухмыляющегося Зецу, и в голове Обито проскакивали далеко не самые лояльные мысли. «Неужели он и впрямь считает, что я верну к жизни его, а не Рин и не себя? — удивлялся он, сохраняя на лице нейтральное выражение, чтобы Мадара ничего не заподозрил. — Он и впрямь думает, будто его жизнь для меня важнее? Он считает, что только ему и дано привести мир к спокойствию, но я сумею справиться и без его помощи. У меня достаточно сил, а с риннеганом я и вовсе буду непобедим. Но если со мной что-то случится… ведь часто происходят неожиданности… если я всё же погибну, этот Нагато должен применить технику Воскрешения ко мне. Я не могу погибнуть, не увидев нового мира, и поэтому я обязан соблюдать осторожность. Если я стану часто мелькать у всех на виду, высока вероятность, что меня возьмут на заметку Каге, чью систему власти я ломаю, а мне не нужно, чтобы меня постоянно пытались убить. Изменение мира — это и правда долгое и неблагодарное дело. Сколь много времени придётся затратить мне и Нагато, если мы будем действовать только вдвоём? Нужны помощники, сторонники, союзники — больше, больше, как можно больше! Нужны сильные и бесстрашные ниндзя, которые поверят в наши идеалы. Я должен приступить к их поиску немедленно». Собравшись в пещере, Мадара, Обито и Зецу клялись друг другу в верности, они были приветливы и внимательны друг к другу, они обсуждали грядущее, они строили планы и делали всё, чтобы собеседник не заметил: доверия между ними нет, как и не было его изначально. «Он что-то недоговаривает, — думал Обито, подозрительно посматривая на Мадару, — и после всего этого хочет, чтобы я вернул его к жизни? Вот уж нет, если это не будет необходимо, я справлюсь и без него». «Он точно попытается выйти из-под контроля, — напряжённо размышлял Мадара, украдкой сверля Обито взором, — мои слова были зёрнами, упавшими на благодатную почву, но его голова — это помойка, здесь растёт слишком много сорной травы. Кто знает, куда только ни заведут его глупость и опрометчивость…» «Подозревает ли он меня? — спрашивал себя Зецу и искоса посматривал на Мадару. — Мы работаем вместе уже много лет, и, конечно, за это время он мог бы и спросить себя, а откуда я столько всего знаю, но… но сила затуманивает ему разум, ему наплевать, откуда я беру информацию, лишь бы она оставалась достоверной. Но где гарантия, что со временем это не изменится? Где гарантия, что Обито пойдёт именно тем путём, какой мы ему определили? Пока Мадара здесь и продолжает донимать Обито своими россказнями, всё под контролем, а потом?.. Пожалуй, мне нужно озаботиться тем, чтобы мальчик уверовал в Муген Цукиёми искреннее, чем в своих родителей. Я уже на финишной прямой, Мама. Я не позволю никому себя столкнуть с дороги, которую искал так долго. Пожалуйста, просто жди меня, Мама, и не волнуйся ни о чём. Пожалуйста, Мама, держись и не забывай, что тебе обязательно помогут. Я заставил тебя ждать чересчур долго и виноват в этом, но я оставался единственным, кто тебя ни разу не предал и не предаст. Мама, жди меня. Мама, я уже иду к тебе, чтобы воссоединиться с тобой, чтобы мы были счастливы вечно. Ведь я — это частичка тебя, твоей души и твоего дела, и я не могу быть беззаботным и радостным, когда ты сидишь в тюрьме ни за что. Любые твои горести — это мои горести тоже, но и твои радости — это радости, которые волнуют и меня». Собравшиеся в пещере клялись, что преследуют одну цель — но, конечно, от их клятв произносимые слова не обретали истинности.