Ледяная душа

Возведение запечатывающего барьера закончилось лишь в два часа пополудни. До этих пор Миюки бегала кругом Конохи, стараясь не отставать от вечно куда-то спешащей Кушины-сенсея, и только и делала, что проверяла свои огненные дзюцу на невидимых стенах, построенных целиком из загадочных символов фуина. Подвергающийся нещадной бомбардировке барьер гудел, воздух кругом него искажался и на несколько секунд приобретал причудливый зеленоватый оттенок, но дальше огонь не шёл, что вызывало у Кушины гордую усмешку от уха до уха. — Отлично, Катоном его не проймёшь, — вынесла она свой вердикт, когда полный круг был описан и вся команда вернулась на прежние позиции, где стояла лагерем. — А теперь давайте его Суитоном долбанём! Кто у нас владеет Суитоном как родным, руки? Руку незамедлительно подняла Сузуму. Миюки не могла сказать, что ей не доставило странного мстительного удовольствия следить, как помощница капитана бежит за Кушиной, вывалив язык, и старается применять мощные атакующие дзюцу именно тогда, когда Кушина этого требует. От потустороннего гула, издаваемого барьером, у Миюки уже начинало свербить в ушах. Кушина-сенсей со странным азартом подпихивала окружающих к невидимой стене и кричала: — Ладно, здорово, это он тоже прошёл! Теперь давайте Футон! Кто с Футоном, шаг вперёд! Остальная команда, хоть и не принимала никакого активного участия в испытании барьера, всё же должна была исполнительно описывать круги вместе с Кушиной и носителем стихии, которая сейчас проверяла фуин на прочность. Кушина пояснила, откидывая со лба прилипшие к нему волосы и стараясь сохранять дыхание ровным: — Понимаете, это не потому, что я так хочу, просто, если барьер развалится, нам надо быстренько восстановить одну стену, не то остальные тоже рухнут, а начинать заново мы явно не хотим… — Не хотим! — тут же отозвалась команда поддержки. Эбису, прислонившийся к дереву, мечтательно протянул: — Ну, не знаю, как вы, а я готов провести здесь целую вечность, если рядом будет Хеби… — Заткнись! — одновременно выкрикнули Куренай и Макото, и Эбису пошатнулся, получив по мощному удару на каждую сторону черепа. — Чёртов извращенец! — Да, кстати, об извращенцах, — Кушина задумчиво почесала подбородок и проворно обернулась к Эбису, который, валяясь на земле, изображал жертву жестокого избиения, — какой твой стихийный элемент? Я имею в виду, к чему ты больше всего расположен? — Доверите этому изврату… — ахнула Хеби. — Кушина-сан, да Вы серь… — Помолчи, — Кушина выставила раскрытую ладонь, и Хеби покорно примолкла. — Я знаю, что я делаю. Итак, Эбису, к какому элементу ты предрасположен? Эбису незамедлительно прекратил валять дурака и проворно уселся на траве, поднимая кверху голову. Выражение лица у него было счастливое и до одури тупое: глядя на него, и Макото, и Куренай понемногу начинали сжимать кулаки и закатывать рукава. Даже у невозмутимого Асумы вдруг задёргался глаз, а Юма, пробурчав что-то вроде «если я не отолью, то точно его пришибу», развернулся и скрылся в кустах. — Ну… предрасположен я к огню, но молнию недавно стал осваивать, она сама как будто в руку ложится… — Молния? — радостно воскликнула Кушина. — Отлично! Вставай, нечего отсиживать зад, даттебане, мы идём испытывать твою силу! — Вы об этом точно пожалеете, сенсей, — мрачно предрекла Макото. Миюки нисколько не интересовалась происходящим. Поглядывая на Инаби, она молилась всем богам, всем духам предков, даже ёкаям, она обещала свою душу, свои мозги, всё, что угодно, в обмен на ускорение времени. В непроницаемых тёмных глазах Инаби она силилась найти ответ на свои страшные вопросы, но Инаби словно нарочно мучил её и не подходил к ней, не глядел на неё, а его лицо было бесстрастным, как у всех Учиха. Время для Миюки еле ползло. Казалось, что сердце у неё в груди начинает кипеть от нетерпения, ей не хватало воздуха, а думала она уже только об одном. Два лица поочерёдно выплывали перед нею из мрака, в два лица она всматривалась с тоской и отчаянной надеждой. Тоши. Бабушка. Бабушка. Тоши. «С кем же из вас случилась беда?» Наконец, массированная бомбардировка барьера была окончена. Отдуваясь и не тая счастливых улыбок, шиноби собрались у тех самых ворот, из которых они вышли, и Кушина обвела всех искрящимся бодрым взором. — Вы все просто молодцы! — сказала она. — Чёрт побери, мы это сделали! Теперь можно бежать к Хокаге и докладывать об успехе. Аяме-сан, Акаи-сан, вы двое останьтесь, пожалуйста, я должна обсудить с вами пароли, которые мы поставим. Все остальные свободны. Аяме остановила на Миюки тяжёлый, пронизывающий взгляд, и девочке показалось, будто капитан всё знает. В глазах Аяме отразился лёд. — Мясо, — сказала она, — ты тоже пока свободна. Можешь вернуться домой. Когда нужно будет выдвигаться к казармам, я пришлю к тебе сокола. «Неужели она знает и хочет, чтобы я тоже выяснила, что произошло дома?» — эта мысль обожгла Миюки и подхлестнула, будто огненные вожжи. Быстро кивнув в знак благодарности, она порывисто обернулась к Инаби и просипела: — Пойдём. Инаби повернулся к ней. Его лицо по-прежнему было невыразительным, холодным и надменным, и глядел он на неё как на нечто незначительное и бестолковое, совсем не стоящее внимания к себе. — Пожалуй, можно, — согласился он, и двое Учих исчезли с поляны, уйдя в шуншин, раньше всех в команде. Асума задумчиво почесал подбородок, Куренай нахмурилась и печально вздохнула, а Макото против своей воли почему-то всхлипнула и тут же шумно высморкалась в собственный рукав. Гай, Генма и Эбису смотрели в небо, будто надеялись отыскать там следы ушедших Учих, пока члены запечатывающего отряда с чувством выполненного долга расходились. Сузуму исчезла в шуншине, Хеби помчалась к воротам. Из-за деревьев вышел, с довольным видом поправляя штаны, Юма. — Эй, — остановившись, он опустил руку на холку своего пса и широко распахнул глаза. — Я чего-то не понял… а куда все делись?

***

Путь до квартала Учиха Миюки и Инаби проделали в напряжённом молчании. Они мчались по самым тихим деревенским улочкам, чтобы не привлекать внимания, и даже смотрели в разные стороны. Ветер свистел у Миюки в ушах, и её лицу было непереносимо холодно, в то время как в душе разливался пожар. «Бабушка или Тоши, Тоши или бабушка? — спрашивала она себя. — Или… или Мамору поймали и убили, и Инаби хочет показать мне его тело? Нет, нет, такого не может быть, Мамору — предатель, его тело было бы уничтожено АНБУ на месте, сразу же, как только они извлекли бы шаринган». Инаби молчал и проворно бежал к виднеющимся вдали суровым стенам: даже с такого расстояния они навевали на Миюки тоску, выцарапывали пустую, усталую обречённость из сокровенных тайников души. Ей нужно было выбить, вытряхнуть из себя эти чувства — и она бежала так быстро, как могла — лишь бы только скорее оказаться на месте и понять, что причина для беспокойства, конечно, есть, но дома не случилось ничего непоправимого. Точно так же она говорила себе, пока лежала в больнице на пару с Ичиро и думала, что он обязательно встанет на ноги — всего лишь времени затратит на восстановление больше, чем она. И она была уверена, что встретит Иошито живым и относительно невредимым, как только АНБУ закончат прочёсывать леса и искать без вести пропавших. Она утешала себя глупыми словами и открещивалась от наиболее вероятного исхода, пока Иошито лежал мёртвым там, в лесу, и гнил, и разбухал, теряя всякое сходство с человеком. «Если тогда, когда всё ещё было более-менее правильно, случилось так, с чего ты думаешь, что сейчас беда тебя обойдёт стороной?!» — яростно спросила Миюки у самой себя и не получила на это ответа. Квартал сторожили десять охранников-Учиха. Миюки притормозила и прищурилась: старая тревога кольнула сердце снова, как будто бы прошивая его горячей иглой. У задней стенки черепа толкнулось неприятное простреливающее ощущение, и она собрала всю волю в кулак, приказывая себе: «Успокойся. Не показывай здесь свой новый шаринган. Первыми его должны увидеть бабушка и старейшины». Перед Миюки Учиха-стражники тут же насторожились, а стоявшие по центру даже выставили перед собой кунаи, светящиеся и потрескивающие от пробегающей по стали чакры. За спинами Учиха Миюки видела лишь начало главной улицы, и её поразило царящее там безлюдие. У выхода из квартала всегда кто-нибудь находился, помимо защищавших ворота охранников: здесь могли бегать, перебрасываясь шутками и смеясь, ребята, здесь могли читать газеты старики или щебетать, обсуждая успехи сыновей и мужей, женщины, отказавшиеся быть куноичи. Сейчас Миюки никого не видела и не слышала — весь квартал как будто бы умер. — Что произошло? — против воли спросила она у ближайшего охранника. — Пропустите меня, я Миюки Учиха, почему вы… — Она со мной, — властно и звучно сказал Инаби, стиснул руку Миюки, и стражники медленно опустили оружие. В глазах у всех десятерых предупреждающе заплясало адское пламя шарингана. Одна томоэ, две томоэ, три томоэ чернели на алом фоне, в этих тёмных провалах была заточена тревога и ненависть. Миюки медленно выдохнула; в глубине души у неё закипела злость. — Я такая же Учиха, как и вы все, — сказала она, — не смотрите на меня шаринганом как на преступницу! — Она со мной, — повторил Инаби, — ей можно. И правда, уберите лучше шаринган. То, что случилось, — не только результат её действий или бездействия, это был личный выбор достойного имени Учиха. В чёрных глазах потухло зловещее додзюцу, и Миюки постаралась взять себя в руки. Цепь охранников распалась, и она, сопровождаемая Инаби, вступила в свой родной квартал, пройдя под низко нависшей зловещей чёрной аркой. Квартал ничуть не изменился внешне с тех пор, как она тут побывала в последний раз, даже стал чище и ухоженнее из-за отсутствия людей. Но у мёртвых, молчащих прилавков не было людей, под навесами не сидели за чашкой чая старушки, и даже лавочка, приторговывавшая оружием и презираемая не вхожими в клан Учиха гостями (шиноби полагали, что весь арсенал подло подбирается с поля боя и выдирается из окоченевших рук убитых) была закрыта. Полотнища с гигантским клановым гербом были приспущены, точно в знак траура, и слабый ветерок колебал их, заставляя густые чёрные тени перемещаться от правого угла к левому, будто бы это ползала толстая чёрная змея. — Где все? — с трудом сглотнув, спросила Миюки. — Кто-то умер? Только не говори, что бабушка… Инаби смотрел в землю, и его глаза по-прежнему ничего не выражали. — Мы все проявляем уважение к её решению, — тихо сказал он. «Сакумо Хатаке…» — проскочила в голове глупая, странная мысль. Бабушка Ай ценила клан выше своей жизни, а репутацию, которую она сама, затрачивая свои кровь, пот, слёзы и боль, создавала — превыше даже самого факта существования Учиха. «Если бы мы запятнали свою честь так, что это пятно не получилось бы смыть, — любила говорить бабушка, если её споры с другими старейшинами переходили в фазу активного столкновения разных взглядов, — я сама взяла бы оружие и лично порешила бы всех. Лучше быть мёртвым, нежели опороченным, и я буду только рада, когда увижу Мамору достойно павшим: я смогу чтить хотя бы его смерть, соответствующую стандартам шиноби!» Учиха падали всё глубже в пропасть, скатывались всё ниже — на её, этой пропасти, дно. И Миюки страшно было представить, что именно могли учудить соклановцы в её отсутствие, что заставило бы старую Ай взяться за оружие не для направления его на провинившихся — а для того, чтобы принять решение, которое эти же Учихи потом стали бы уважать с приспущенными флагами, все убравшись с клановых улиц и площадей. — Домой, — прошептала Миюки и рванулась вдоль пустых, сурово молчащих домов. Старая боль пульсировала у неё в висках, колотилась в заднюю стенку черепа. Она не заметила, как Инаби искусно сел к ней на хвост и побежал позади. Чуть прищуренными глазами Инаби пристально следил за нею, и ей казалось, будто в затылок её вбивается ледяная арбалетная стрела. Один поворот… два… три… всё окружающее превратилось для Миюки в россыпь цветных пятен. Где-то сбоку она заметила низко нависший дом балкона госпожи Хоно. Боль взорвалась в её плече, когда она, лихо запрыгивая в узкий проулок, ударилась о борт кем-то позабытой телеги. — Миюки, у тебя кровь! — выкрикнул Инаби позади неё — она лишь ускорила бег. Ещё минута… две… три… сердце колотилось у неё в груди, и она не помнила больше ничего, кроме плывущего перед глазами алого занавеса, кроме стеснения в горле, кроме слёз, затуманивших зрение. Слёзы эти, как она поняла, утерев лицо, были кровавыми. — Миюки, остановись! — требовал Инаби и старался её поймать — но она уверенно ускользала из его рук, будто привидение. Дом бабушки Ай высился молчаливой громадой, и скаты крыши были озарены неверными бликами солнца. В окнах клубилась чернота, и во дворе Миюки не видела и не чувствовала никого. Напрягая свои сенсорные возможности, она постаралась найти бабушку, не видя её, и это ей удалось. Знакомая чакра сосредоточилась в северном крыле дома, там, где бабушка любила сидеть, глядя на шкафчик с покоящейся внутри статуэткой Мадары-самы, и бабушка была не одна. Другой огонёк, слабый и еле ощутимый, тоже был Миюки знакомым — но она не встречала человека с такой чакрой уже давно. — Она вернула его? — ахнула девочка. «Значит, бабушка… не может быть!» Миюки ускорилась снова. Инаби мог бежать за ней и требовать остановиться, сколько ему этого хотелось, Миюки не желала замирать и повиноваться. Миюки продолжала удаляться от него, Миюки стремилась к дому бабушки напролом. Она перескочила через аккуратно разбитые цветники, набрав полные сандалии острой гальки, перекатилась по мягкой траве и вскочила в следующую же секунду. — Миюки! Прекрати немедленно! «Зачем ты это сделала? Неужели ты не могла подождать?!» Трава была мягкой и хрупкой, от давления тела Миюки она превратилась в жидкую кашицу, протянувшуюся зелёными полосками по ткани форменных штанов. Галька в сандалиях резала кожу ног до крови, до взрывов боли перед глазами, и Миюки на бегу вытряхивала её, пританцовывая, как подбитая утка. «Бабушка, зачем ты это сделала? Я обещала… и хоть я не смогла пересилить себя и нарушить волю Обито, я отдала бы собственные глаза, лишь бы вы двое не делали больше никаких глупостей!» Крики Инаби за спиной не имели для неё никакого значения. Миюки промчалась к знакомому крыльцу, топая громче, чем беременная слониха, спасающаяся паническим бегством, и ступеньки заскрипели, застонали под её весом. Галька впилась в её ноги, так что она не избавилась от камушков, даже сбросив сандалии — те слетели со ступенек и остались валяться на траве в беспорядке. Миюки схватилась за створки сёдзи дрожащими руками, сёдзи раздвинулись, открывая пустое приёмное помещение. Как и следовало ожидать, внутри не было никого — только зловещие тени растекались по стенам, переползая на пол и расчерчивая его на длинные толстые полосы. — Бабушка! — сорвавшимся голосом прокричала Миюки. — Бабушка! Где ты?! Она отчаянно устремилась вперёд — к пустующему проёму мрачной двери. Её Миюки распахнула пинком, и дверь чуть было не слетела с петель. Сердце стучало в её груди медленно, тяжело, и кровь в сосудах, казалось, стала ледяной. — Бабушка! «Она здесь». Руки Миюки тряслись крупной дрожью. Она едва смогла выпрямиться, чтобы не встречать бабушку сгорбленной и забитой овечкой, которую бабушка так презирала. Она не видела почти ничего: мутная слёзная пелена, подкрашенная алым, не желала исчезать. Сиплый скрип известил её о том, что комната открылась — и пришло время посмотреть на решение бабушки Ай. Миюки вошла внутрь неслышно, держась за грудь, и постаралась расправить плечи — она чувствовала, что бабушка её уже заметила, и она сама видела бабушку. Царственно прямая и спокойная, бабушка Ай с величием принцессы восседала на татами в центре зала, где были расплёсканы тени, и бабушка Ай была не одна. Рядом виднелась ещё одна фигурка, гораздо меньше, уже, не производившая столь же грозного величественного впечатления. Миюки угадала, кто это, по фону чакры и силуэту, и страх подобрался к её горлу колючим комом. — Я вернулась, бабушка. Тоши, — сказала она. — Я… принесла вам двоим… Одетые в одинаковые клановые одежды: бесформенные тёмные штаны и рубаху, — бабушка Ай с мальчиком молчали, и воздух кругом них был тяжёлым, спёртым, в этом воздухе угадывались напряжение и боль. Слабый свет солнца золотистой нитью вкрался в окна, и Миюки увидела лица родственников. Бесстрастные и спокойные, Ай и Тоши казались такими в первую очередь потому, что их глаза закрывали идентичные белые повязки. Наслоения бинтов скрывали их взоры, а их бледные поджатые губы были тонкими, словно ниточки. На лбы обоих падали аккуратно расчёсанные чёлки. У Миюки подкосились ноги, и ей больших трудов стоило удержаться на ногах, не свалиться от потрясения. — Бабушка… Тоши… ведь я принесла свои глаза, зачем?! Бабушка Ай медленно подняла голову. Тени совсем пропали с её лица, и в каждую морщинку, в каждую складочку забился ослепляющий солнечный свет. Казалось, будто бы от Ай исходит странное, потустороннее призрачное сияние. — Ты опоздала, Миюки, — сухо сказала старуха. Голос Ай был глубоким, сильным и глухим, будто зов старого колокола. Миюки стояла, цепляясь за притолоку, и силилась прогнать с глаз долой страшное видение, но оно не уходило, потому что было реальностью. Мутная пелена, застилавшая взор, окрасилась алым. — Бабушка, я… — Ты всё равно пришла бы без этих глаз, — мерно промолвила Ай. — Я знала, что так выйдет, и я не видела смысла в ожидании. Я приняла своё решение, советую с ним смириться. Миюки сжала потные кулаки. В висках её застучала кровь. — Как Вы не понимаете, что Вы натворили, бабушка?! — против своей воли она сорвалась в хриплый, скрежещущий крик. — Бабушка! Ведь совет старейшин… Вы были единственной куноичи, которая могла их контролировать! Неужели Вы отдали свои глаза, чтобы… — Ты не рада тому, что я скоро смогу видеть, Миюки? — тихо спросил Тоши, дёрнувшись на своём татами. Миюки на мгновение осеклась. Боль всё так же колотилась у неё в висках, и ей было больно, непереносимо больно даже смотреть на облитые солнечным светом лица близких. Перед взором у неё всё плыло и раздваивалось. — Я… всего лишь думаю, что это было неправильно! — крикнула она. — Я шла сюда без глаза Какаши, но я знала, что я должна сделать! Мои глаза должны были достаться Тоши, вот почему я здесь сейчас! — Замолчи, — резко сказала бабушка, и Миюки поперхнулась словами. — Ты на такую глупость готова была решиться? Ты хоть понимаешь, что немедленно вылетела бы из АНБУ? Учиха без шарингана не нужен никому, и Тоши это может подтвердить. — Я отдала бы ему один свой глаз! Мы смогли бы видеть оба, а кривых шиноби в мире полным-полно, и ничего, все живут и служат стране и деревне! — сорвалась Миюки. — Бабушка… что же Вы наделали! Вам надо было подождать, пока я вернусь! — Лучше ответь, отчего ты не выполнила приказ, — Ай аккуратно опустила руку, опёрлась всеми пальцами о гладкие доски и стала торжественно выпрямляться. — Тебе было велено отправиться на миссию по выслеживанию Орочимару и добыть шаринган, который Какаши Хатаке подло… — Какаши не крал глаз Обито, — отчеканила Миюки, — Обито сам отдал его… я не могу пойти против последней воли своего друга… если я это сделаю, я перестану быть шиноби! — Какой же из тебя шиноби сейчас, если ты постоянно уклоняешься от трудных решений и списываешь их то на долг, то на эфемерные представления о чести, которой ты давно не имеешь? — сурово спросила старуха. — Что ты можешь сказать в своё оправдание теперь, Миюки? Я ведь предупреждала тебя, что в случае нового провала пощады ждать не стоит, и ты имеешь наглость заявляться сюда с криками и упрёками? Мой выбор — это выбор куноичи, которая не зря прожила столько лет и умеет смотреть в будущее… а твои поступки — это истеричные выходки девчонки, малолетки, не достойной имени Учиха! Миюки дёрнулась, и Тоши, сидевший на татами, робко потянул руку к бабушке. Та, видимо, уловив колебание воздуха рядом с собой, наотмашь ударила Тоши по пальцам, и он неловко замер, его голова безвольно упала на грудь. — Не достойной имени Учиха… не принимавшей трудные решения… — прошептала Миюки. — Да вы все, весь клан, хоть что-то знаете о том, что я делаю за стенами? Я хочу однажды выйти отсюда и прилагаю к этому все усилия! И я понимаю, что кража шарингана не принесёт Учихам ничего, кроме нового позора и волны подозрения! Вот почему я пришла сюда со своим глазом! Клану нужны новые шиноби, а брать их неоткуда… Корень на нас давит, потому что Данзо нас ненавидит… но это не значит, что надо скучиваться по углам и плести какие-то заговоры, так нас точно всех перережут! Надо заслужить доверие… и заслужить его честно! Враги деревни — это Орочимару и все нукенины Конохи… и я буду убивать их, как убила Джуничи, кем они мне ни приходились бы! Ай вскинула голову и расправила плечи. Хотя верхняя треть лица старухи была почти полностью скрыта под повязками, Миюки показалось, что та заинтересована. — Убила Джуничи? — шёпотом повторила Ай. — Так твоя миссия завершилась успешно? Где Орочимару? Известно ли что-то о Мамору? — Я только и сделала, что убила Джуничи, — тут же ответила Миюки, — потому что я должна была. И я не остановилась бы, бабушка, ни перед чем, если бы Какаши и правда был преступником, а шаринган ему достался подло. Но Какаши… не такой. И он не пойдёт против Учиха. — Любой ниндзя в этой деревне пойдёт против нас, если ему прикажут, — отрезала Ай, — ты должна это понимать. — Но АНБУ Хокаге — это АНБУ Минато-сенсея, — тут же сказала Миюки. — Минато-сенсей никогда не станет убивать без причины. Ай невесело хмыкнула, складывая руки на груди. — Так ты и впрямь считаешь, что для убийства ещё необходимы какие-то там «причины», — прошептала она. — Ненависть, жажда мести, подозрительность, тревога приводят к столкновениям до крови, к битве до смерти, к битве без конца. Я объясняла тебе, почему наш мир задыхается под горами трупов, но ты, кажется, так ничего и не поняла. — Прошлое — это прошлое, бабушка, — сказала Миюки, — оно влияет на будущее, но всё-таки важней всего — то, что происходит сейчас. И если отрешиться от предрассудков, то можно достичь многого. Минато-сенсей это понимает и не будет притеснять Учиха… но без тебя старейшины посчитают, что у них развязаны руки, и начнут безумствовать! Ты нужна… Ай резко повернулась и уверенно двинулась вперёд. Она шагала так, словно бы её глаза видели не хуже, чем у Миюки, и пол слабо поскрипывал у неё под ногами, словно бы подпевая в такт её размеренным словам. — Кто сказал, что я собираюсь оставить Учиха? — сварливо вопросила старуха. — Я уйду из совета только тогда, когда умру, а жить я намерена долго. Возможно, меня придётся вносить в храм на руках, стоит моим ногам отказать окончательно, но это не имеет значения. Ты слышал меня, Инаби? — тихо, вкрадчиво поинтересовалась она. Миюки вздрогнула: она совсем позабыла, что шла домой в чьей-то компании. Инаби выступил из-за полупрозрачной створки сёдзи с высоко поднятой головой и надменной усмешкой на лице, словно бы он и не собирался отрицать, что подслушивал. — Я слышал всё, что Вы сказали, уважаемая Ай, — сказал он, — что ж, я Вами восхищаюсь. — Оставь своё восхищение себе, — отрезала старуха, — меня оно унижает. Прекращай наушничать тут для дядюшки и отправляйся к нему, донеси, что тебе удалось разнюхать, передай всё до последнего моего слова. Попроси его, чтобы завтра, когда я приду на совет, он поприветствовал меня как полагается, слышал? А теперь убирайся прочь, не то я сожгу тебя здесь же дотла! Усмешка исчезла с лица Инаби, и он медленно склонился перед слепой старухой в поклоне. — Хорошо, Ай-сан, — спокойно промолвил он, будто бы не поняв явной угрозы. — Чёртов мальчишка, — с чувством выплюнула сквозь зубы Ай, даже не став дожидаться, пока Инаби выйдет в коридор и перестанет слышать их разговоры. — Стоило мне отдать свои глаза, как они все почуяли волю! Неужели они и впрямь считают, что Учиха вроде меня способна уйти на покой? Я воевала и заботилась о клане так долго, что я не знаю, каким ещё делом я могу заняться, кроме этого. Миюки медленно перевела дыхание. Происходящее не было настолько неожиданным, чтобы она действительно потерялась, но оно было страшным: в это не хотелось верить. Ай всегда была неким щитом, буфером между агрессивно настроенными Учихами и Конохой. Ай уважали за её силу и опыт, но теперь у Ай не было глаз — а для клана слепой шиноби не значил ничего. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — проницательно промолвила старуха, и Миюки перевела на неё взгляд. — Не беспокойся. Я знаю, как обуздать этих вандалов. Пусть только попробуют списать меня со счетов! — Но почему оба глаза, бабушка? — прошептал Тоши, измученно сгибаясь пополам. — Почему ты не велела передать мне только один шаринган? Я смог бы видеть, и ты… — Какой смысл в передаче одного глаза? — строптиво фыркнула старуха. — Спроси у Какаши Хатаке, нравится ли ему быть кривым, хотя он на самом деле видит не хуже Миюки, и подумай хорошенько. Два шарингана позволят тебе достичь небывалого могущества. Я уже стара и не смогу пробудить всю их силу, но ты только входишь в юношество — у тебя всё впереди. Я возлагаю на тебя свои надежды, Тоши, и передача глаз означает высшее доверие, которое только можно проявить, если ты Учиха. — Бабушка… — прошептала Миюки. — Бабушка, если Вы приняли такое решение, это значит, что я должна покинуть АНБУ и вернуться в клан… нужно сдерживать… — Только тебя тут не хватало, — хмуро промолвила Ай. Повернувшись, она шаткой походкой двинулась к своему татами и склонила голову, будто бы пытаясь пустыми глазницами увидеть сквозь повязку, где именно находится её место. — На тебя Учихи сейчас злятся больше всего, поэтому тебе как раз было бы лучше отсидеться пока немного. Я уверена, что этот проходимец Инаби далеко не убежал и сейчас опять где-то наушничает, потому как я чувствую его чакру. Миюки тоже это чувствовала: слабое присутствие Инаби угадывалось где-то во дворе, между пышными цветниками, словно бы он вдруг воспылал желанием обиходить чужой сад. — Он далеко, — сказала девочка и деактивировала концентрационную печать, — ничего не услышит. — Учиха научились слышать сквозь стены, пока их преследовали и унижали, — губы Ай сжались в тонкую полоску, — поэтому в случае с Инаби ничего утверждать наверняка нельзя. Но да забудьте о нём пока оба. Послушайте, что я вам скажу, и хорошенько это запомните. Я даю вам последнее наставление как старший член клана, потому что теперь я уже, как вам скажут на совете, прав советовать молодёжи не имею. Миюки медленно подошла к бабушке, и та вытянула перед собой ногу, стараясь нащупать татами. Когда это было сделано, Ай наклонилась вперёд, будто ныряя, отпихнула протянутую руку внучки с холодным, ёршистым раздражением и принялась устраиваться удобнее так невозмутимо, будто слепота не причиняла ей никаких неудобств. Тоши повернул к бабушке голову, и полоска тьмы улеглась в точности на белые бинты, закрывавшие верхнюю треть его лица. — Вы оба — моя последняя надежда, — сказала Ай. — Я долго пыталась образумить всех этих молодых дурачков, но вижу, что в них гордости больше, чем здравого смысла. А, может быть, это я стала старовата и уже не умею общаться с окружающими как раньше. Учиха нужны союзники в деревне. Добейтесь всеми правдами и неправдами, чтобы о нашем клане заговорили в уважительном тоне, слышите? Миюки, нам нужно начинать с малого. Ты была на миссии с Хатаке и не напала на него, хотя это было тебе велено, так, значит, вы стали друзьями? — Товарищами, — быстро ответила девочка. — Мы договорились вместе идти во тьму, куда нам ни пришлось бы забрести в итоге. Если бы взору Миюки были открыты ещё и глаза Ай, она сумела бы с уверенностью сказать, что старуха выглядит удивлённой — и обеспокоенной. — Во тьму? — медленно повторила она. — Что это значит? — У нас теперь одинаковые глаза, — Миюки медленно дотронулась до нижнего века, — когда я убила Джуничи и сожгла его тело… — Зачем ты это сделала? — Это было необходимо, — скупо отрезала Миюки. — Когда я это сделала, мой шаринган снова поменялся. Теперь сморщенное лицо Ай стало бледным, точно бы от него сразу отхлынула вся кровь. Тоши заинтересованно вертел головой и молчал, покорно слушая разговор сестры и бабушки и не вмешиваясь, хотя он слишком многого не понимал и о слишком многом хотел бы спросить. — Три томоэ… слились и образовали узор? — взволнованно спросила Ай. Миюки медленно кивнула. Бабушка ещё никогда не была такой обеспокоенной на её памяти, и это заронило в душу девочки подозрения. — Да, это было так. У меня болел глаз… ужасно, как будто заднюю стенку черепа что-то сверлило. — И у Хатаке такой же шаринган, говоришь? — Ай стала напряжённо выстукивать барабанную дробь по полу. — Да. — Никому об этом не говори, особенно в клане, — тут же велела старуха. — Если Учихи об этом узнают, их никто не остановит: ни я, ни Фугаку, — они пойдут всем скопом и вырвут его драгоценный глаз, а потом передерутся за право им обладать. — Но что такого особенного в этом глазе? — удивился Тоши. Ай опустила голову и медленно выдохнула. — Помните, когда-то давным-давно я говорила, что у клана есть сокровища, которыми владеют только самые сильные? Миюки и Тоши одновременно кивнули и одними губами прошептали: — Помним. — Это действительно было давно, и вы могли уже напрочь всё позабыть, но, в общем, я упоминала Мангекё шаринган. Это одна из высших ступеней развития наших проклятых глаз, ключ к самым сильным и страшным клановым техникам: Сусаноо, Камуи, Цукиёми, Аматерасу, Изанаги и Изанами. Сусаноо — это гигантский самурай, который защищает своего владельца, как непробиваемые доспехи. Камуи — межпространственная техника. Тот, кто владеет Камуи, может переходить из одного измерения в другое и переносить вместе с собой всё, что посчитает нужным. Цукиёми — одна из самых мощных наших иллюзий. Немногие сумели ею овладеть: для её успешного применения требуется абсолютное мастерство в гендзюцу. Аматерасу — чудовищное чёрное пламя, которое будет гореть семь дней и семь ночей, пока не сожжёт то, на что было направлено, которое ничем не получится потушить. Изанаги и Изанами — парные дзюцу, запретные дзюцу, изобретённые ещё до рождения Мадары-самы. Они позволяют переписывать собственную историю: пока в твоём глазу горит Мангекё, ты можешь обменять глаз на собственную жизнь. Пока у тебя есть Мангекё, ты можешь не бояться смерти. И другая техника, парная этой, Изанами: абсолютное, непобедимое гендзюцу. Выбраться из Изанами можно, лишь изменившись и поднявшись над собой, но цена этой техники, как и у Изанаги, один Мангекё шаринган. Эти глаза могущественны, но за силу всегда приходится платить. — Ай тяжело вздохнула. — Мангекё шаринган не всесилен. Используя его, Учиха постепенно теряет свет своих глаз. — Теряет… — зашептал было Тоши, и Миюки страшным шёпотом пояснила ему: — Слепнет, значит… — А-а… В комнате сразу стало холодно и неуютно, как будто снаружи бушевала яростная гроза, а они двое отсиживались в доме, пока стихия не успокоится. Бабушка Ай продолжала говорить, и её голос звучно откатывался от стен. — Мадара-сама в своё время тоже столкнулся с этой проблемой. Он был первым из двух пользователей Мангекё шарингана за последнее время, и после нескольких сражений с Сенджу он понял, что свет из его глаз уходит. В последней битве Тобирама Сенджу смертельно ранил Изуну, младшего брата Мадары и моего боевого товарища. Изуна был тем самым вторым пользователем Мангекё шарингана. Он уговаривал Мадару-саму взять его глаза в обмен на свои, потому что чувствовал, что сам не проживёт долго, но Мадара-сама не соглашался, пока его не стали упрашивать всем кланом. Я провела операцию по пересадке глаз, и на следующий день Изуна умер. Мадара-сама же поднялся с футона прозревшим и повёл Учиха в бой со своими новыми глазами. Сохранить свет можно, заменив свой Мангекё на Мангекё другого Учихи — только далеко не все глаза для этого подходят. Изуна был родным братом Мадары-самы, поэтому операция прошла успешно. Тем не менее, когда я была маленькой, мне рассказывали о девушке, которая попыталась забрать глаза мужа, и в результате они оба остались слепыми навсегда. Мангекё способны пробудить лишь сильные Учихи, перенёсшие страшную боль. Когда-то в клане убивали родных и друзей, дабы угнаться за силой, Учихи не гнушались ничего, и лишь суд Изанами смог пробудить в них отголоски ответственности. Если клан узнает, что у тебя, Миюки, есть Мангекё шаринган, в этом не будет ничего страшного — напротив, я даже порадуюсь. Но о Какаши молчи, никому не рассказывай. Инаби уже ушёл, не беспокойся, но он вполне может попытаться понаушничать снова. Берегись его, хотя он и твой родственник. Вы оба, — Ай положила руки на плечи Миюки и Тоши, придвигая их к себе, — единственные, кто у меня остался. Не опозорьте же хоть вы имя Учиха, приведите нас, наконец, к покою, дайте новому поколению увидеть Коноху, где нас не будут презирать и бояться! Добейтесь этого! Вы сможете! В конце концов, Тоши, у тебя мои глаза, а ты, Миюки, владеешь Мангекё. Старайся не использовать его, пока не придёт необходимость, ведь обменяться глазами тебе не с кем. Помни: если вдруг случится беда и клан потеряет остатки терпения, именно тебе придётся его останавливать — только у тебя это и получится. Миюки и Тоши медленно кивнули, и тяжкий груз ответственности опустился на их плечи невидимой горой, вжимая в гладкий прохладный пол помещения. — Да, бабушка, — хором сказали они. — Мы не подведём тебя, бабушка.