Ледяная душа

Тихо пели, чирикали и стрекотали птицы. Свежий запах травы, цветов и вовсю пекущихся булок наполнял улицы квартала Учиха. Погода была прекрасной: небо не затуманивали ни тучи, ни даже облачка с неровными краями, солнце светило ярко, стояло высоко и имело здоровый ярко-жёлтый оттенок, листва на деревьях колыхалась мерно и спокойно. Гигантские полотнища с клановым гербом снова были вздёрнуты высоко, и по волнующимся складкам ткани пробегали то золотые, то теневые полосы. Мрак укрывал пространство под карнизами здания полицейского управления да расплывался чёрными пятнами у корней деревьев. Солнечные зайчики весело блуждали по округе. Миюки и Тоши шагали по извилистой широкой улице, держась друг за друга и стараясь выглядеть беззаботными. Миюки бережно поддерживала брата под локоть: ему всё ещё запрещено было снимать повязку с глаз, и он давно забыл, как следует передвигаться по Конохе, ведь ему несколько лет пришлось просидеть взаперти, точно пленнику. Тоши клонил голову к груди, вздыхал и не выпускал рукав Миюки из своих судорожно сведённых пальцев. Она не могла смотреть на брата без удивления и странного, отстранённого непонимания. Когда они в последний раз были так близко друг к другу, Тоши ещё звался ребёнком и был заметно ниже сестры и уже неё в плечах. Теперь же Тоши вырос, раздался, хотя его по-прежнему нельзя было назвать крепким, и Миюки начинала с изумлением понимать, что он скоро войдёт в брачный возраст. Шиноби женились и выходили замуж рано: жизнь была слишком коротка, чтобы позволять себе медлить, выдумывать препятствия и страдать из-за любовных проблем. В среднем срок жизни среднего ниндзя не превышал двадцати пяти лет — к этому времени нужно было успеть оставить потомство, в особенности это касалось членов благородных кланов, которых едва ли не силком тянули под венец. Шиноби не имели предрассудков касательно сексуальной стороны жизни, и Миюки доводилось слышать, что АНБУ, а также многие опытные и взрослые джоунины проводят вместе ночь перед заданием, чтобы немного расслабиться и «поправить здоровье». Впрочем, так ли это на самом деле, она не знала, поскольку Сузуму, услышав подобный вопрос, озверела и тут же стала бить Миюки по голове, советуя ей скорее снять ограничительные печати и больше не думать обо всяких глупостях. Печати Миюки сняла, как только поговорила с бабушкой Ай, но после этого она вернулась к брату и в бараки АНБУ не приходила. Ей нужно было удостовериться, что глаза старухи у Тоши приживаются и не причиняют ему дискомфорта, а уже затем пытаться помочь Ичиро. — Слушай, ане-сан, — вдруг сказал Тоши, — как ты считаешь, ты изменилась за это время? — Да, — тут же ответила Миюки. — Но ты меня узнаешь, как только снимешь повязку, вот увидишь. Хотя, если честно, мне до сих пор немножко дико видеть тебя таким огромным. Понимаешь, раньше ты всё время сидел и казался мне меньше, а сейчас, когда я подхожу к тебе и становлюсь напротив, я понимаю, что ты на самом деле уже почти юноша… — Почти, — прошептал Тоши. — Если я смогу открыть глаза… — Ты их откроешь, — уверенно сказала девочка. — Это шаринганы бабушки Ай. Они приживутся, вот увидишь. — Это будет значить, что я снова Учиха, — Тоши покачал головой и усмехнулся. — Это так странно. Я снова буду членом собственной семьи, я даже не могу в это поверить. Холодная скользкая лапа властно сжала сердце Миюки. — Ты всегда был членом нашей семьи, Тоши, — сказала она. — И мы с бабушкой всё это время думали, как можно тебе помочь. Она отдала свои глаза, лишь бы вернуть тебя домой, и теперь мы снова можем жить все вместе, как это было раньше! — Нет, — Тоши не поднимал головы, и его равнодушный голос звучал глухо. — Как раньше мы жить уже не сможем. Без Мамору-нии-сана и Мэзэо будет уже совсем не то, ты ведь понимаешь. Миюки не могла найти возражений: все слова брата звучали на редкость разумно. Мэзэо и Мамору действительно навсегда ушли от них, и это казалось странным до невозможности в такой тёплый, беззаботный и светлый летний день. Они уже почти достигли ворот: сейчас им предстояло протолкаться сквозь толпу шумящих Учих, которые как будто уже позабыли, что ещё вчера скорбно уважали решение Ай и боялись высунуть нос за пределы собственных дверей. Женщины, шушукаясь, вывешивали бельё, в пыли катались черноволосые, черноглазые малыши, и детишки постарше бегали туда-сюда, размахивая кунаями, сюрикенами и связками взрывных печатей. У перевёрнутой телеги спорили три бородатых старика, а между ними тёрлась, доказывая что-то то одному, то другому крупная, жилистая и сильная старуха с выпученными глазами. — Да, будет уже совсем не то, — согласилась Миюки, — Мэзэо погиб, и было бы лучше, если бы Мамору тоже умер. По крайней мере, иметь брата-героя легче, чем брата-предателя. — А ты сама, ане-сан, — пробормотал Тоши, — считаешь Мамору таким? — Что?.. ну… — Миюки замялась. — Конечно, я считаю! Он бросил клан и ушёл! Его довели до этого, но он мог бы не действовать так глупо. В глазах деревни он равен нукенину, и неважно, что у него были совсем другие причины поступить так, как он счёл нужным. Мне жаль, что с Мамору-нии-саном всё так вышло, но уже ничего не поправишь. Если мы встретимся, нам придётся с ним сразиться. Я не могу сказать, что мне это нравится, но так нужно. Мы шиноби Конохи, Тоши, и далеко не всё мы в силах делать так, как хотим. Мы находимся в зависимости от законов деревни, да ещё и клан давит… — Давит, — тихо согласился Тоши. — Но я, например, не стану… — Станешь, — жёстко отрезала Миюки, — иначе получится, что бабушка зря отдала тебе свои глаза. Некоторое время они шли в молчании. Когда над их головами величественно проплыла арка, открывающая вход в квартал, Тоши дёрнулся, будто бы почувствовал, как впились в него яростными, звериными взорами караульные-Учихи: теперь их было двое, как и всегда в мирное время, — и промолвил: — Я слышал, что Инаби должен был отправить к тебе призывных кошек, чтобы ты оставила Какаши в покое. Он сказал, что сделает это, как только бабушка решила приступить к операции. — Значит, мы разминулись, — сказала Миюки. — Или Инаби соврал. Ты же слышал, что клан хочет вернуть шаринган любой ценой. Инаби мог обмануть бабушку… — Он кажется каким-то… подозрительным. — Скорее, он стопроцентный Учиха, — невесело ответила Миюки. — Он Учиха больше, чем я, ты и кто-либо ещё в квартале. Когда он чувствует, что это принесёт пользу клану, то идёт на контакт даже со мной или с тобой. Я думаю, он хотел обмануть бабушку, чтобы я принесла шаринган и это выглядело как самовольничанье. Тогда, если бы деревня стала возмущаться, Учихи могли бы от меня откреститься и устроить самосуд. Плечи Тоши дрогнули, и Миюки поспешила успокоить его, хотя и сама не чувствовала себя расслабленной: — Не думай ничего плохого, Тоши. Учихам невыгодно терять шаринган. Я думаю, что меня просто прогнали бы из АНБУ, а дома я посидела бы под замком или меня показательно побили бы… своих клан никогда не бросает. Помни об этом, Тоши. «И не забывай, что нельзя быть самонадеянным, как Мамору — этого Учиха даже своим не прощают», — сказала Миюки про себя. Действительно, порой жизнь казалась слишком сложной. Больше на тяжёлые темы они не заговаривали и спокойно шли по шумной, счастливой деревне к главному ирьёнин-корпусу АНБУ. Миюки не знала, зачем Тоши сел к ней на хвост: его не пустили бы дальше огороженной территории, и она не раз ему об этом напомнила, но Тоши не желал её слушать и всё плёлся рядом, цепляясь за неё и не прося повернуть домой. Он заинтересованно крутил головой и внимательно прислушивался ко всем звукам, что раздавались кругом него и смешивались в неясный, но хорошо знакомый гул. Это шумела листва, гремели тары в корзинках у носильщиков, звенели упряжь, смех и разбивающееся стекло, гоготали гуси, которых хозяева тащили на общеконоховский рынок, и смеющиеся у угла заведения Яманака два толстых торговца с бородами до земли… Миюки тоже не могла отвлечься от созерцания деревни: та приукрашалась, принаряжалась, словно бы готовясь к чему-то очень важному, а к чему именно, можно было прочесть на каждом придорожном столбе. «Спешите, спешите! — гласили яркие, броские разноцветные надписи на огромных плотных плакатах. — Инаугурация Четвёртого Хокаге, Намикадзе Минато, или же Жёлтой Молнии Конохи, состоится…» «Да, точно, — Миюки захотелось рассмеяться. — Ведь Минато-сенсей всё ещё не вступил в должность официально. И дата его инаугурации назначена на сегодняшний день… неудивительно, что все так топчутся и мечутся туда-сюда». — Скажи, ане-сан, — повернулся к ней Тоши, — если Минато-сенсей будет проходить инаугурацию сегодня, не стоит ли тебе отложить свои дела на потом? — Я слишком долго их откладывала, — тут же покачала головой Миюки. — Не имеет смысла тянуть и дальше. Я не думаю, что Минато-сенсей начнёт торжества прямо сейчас. Бабушка рассказывала, что Хокаге официально принимали на себя свои обязанности только вечером, когда уже начинало садиться солнце. Она говорит, это означало закат власти одного Хокаге и восхождение власти нового. Да и сейчас очень многие на простых миссиях рядом с деревней. Шиноби возвращаются, когда начинают зажигать фонари на улицах, а дать им пропустить такое событие было бы странно. Конечно, у нас ещё полным-полно времени. — Но… ане-сан, — тихо сказал Тоши, — куда мы идём? — К моему другу, — ответила девочка и остановилась. У дверей главного ирьёнин-корпуса её встретили несколько молчаливых АНБУ в надвинутых на лицо керамических масках. Тоши ей пришлось оставить ещё у забора, которым была обнесена засекреченная территория, и Тоши спокойно согласился подождать столько, сколько это потребуется. Миюки всё же надеялась, что они не проторчат здесь до позднего вечера: ей тоже хотелось поприсутствовать на церемонии инаугурации Минато-сенсея и увидеть своими глазами, как гигантская шляпа Хокаге плавно пересаживается с одной головы на другую. «При Минато-сенсее всё будет совсем иначе, ребята, — говорила она про себя заваленному камнями Обито, безглазому и уродливо распухшему Иошито, Ичиро с переломанным позвоночником и уничтоженными танкецу, который ждал её сейчас где-то в глубине корпуса АНБУ, Рин с пробитой грудью и синими губами, с жёстким от крови фартуком, Кохэку и Ито, убитым на подступах к воротам, Мэзэо, утыканному отравленными иглами Кэтсуми, как ёж, нелепо погибшим сокомандникам Ито — всем тем, кто боролся за право жить мирно и спокойно, но конца войны так и не увидел, как не видели его пока и они, оставшиеся в живых. — При Минато-сенсее всё будет совсем по-другому, и мы наконец-то построим мир, где людям не надо будет умирать из-за чужих амбиций». В пустом и холодном, отчищенном до блеска прямом коридоре, который соединял разные крылья корпуса, Миюки встретила какая-то растрёпанная женщина. Женщина была крепкой, жилистой, лицо она прятала под маской, а в её позе проглядывало что-то зловещее. Миюки остановилась и осторожно произнесла: — Мне надо к Ичиро Ямамото, он должен ждать… — В первой палате прямо по коридору, — услужливо подсказала зловещая на вид женщина и приподняла свою маску. — Слушай, Учиха… спасибо, что смогла этого добиться. Перед Миюки стояла, прямо и вызывающе глядя на неё, Госпожа Матерщинница, и это был едва ли не единственный раз, когда она не казалась девочке страшной. Госпожа Матерщинница слегка улыбнулась и отступила с дороги. — Мне они отказывались помогать, пока я не согласилась вернуться в АНБУ, да и потом стали увиливать. Учиха, что мой сын ни принялся бы там тебе городить, как его выпустят, не верь ему. Он счастлив, что его пытаются спасти, и тебе он благодарен, как и все мы. — Вы очень добры, — вежливо сказала Миюки и устремилась к указанной палате. Резкий окрик Матерщинницы остановил её, не успела она коснуться ручки двери: — Поздно! Я привела Ичиро сюда сама ещё утром, как только Аяме рассказала о вашей договорённости. Они возятся с ним с самого рассвета. — И Вы всё это время стоите здесь? — ахнула Миюки. Госпожа Матерщинница криво усмехнулась. — Слушай, девочка, мне приходилось выстаивать больше суток неподвижно, когда я выслеживала добычу. Неужели я не смогу постоять тут ради сына? Миюки понимающе покивала. — А… ну… конечно… Закрытые двери палаты приковывали всё её внимание. Она ловила себя на том, что изо всех сил напрягает обострившийся в молчании карцера слух и старается уловить звуки, раздающиеся в помещении, но то оставалось молчащим, будто глухой гроб, который опускают в землю. Она не слышала ни злобного бурчания Ичиро, ополчившегося на весь мир после получения увечья, ни скрежета, грохота и лязга медицинских инструментов, ни характерного шипящего звука, с каким целебная чакра вырывалась из рук ирьёнина. Переместив взгляд чуть выше двери, Миюки зафиксировала время: было двенадцать часов и тридцать три минуты пополудни. — Мне кажется, будто прошла целая вечность, — тихо сказала госпожа Матерщинница сзади, и Миюки обернулась. Она уже успела позабыть о существовании Госпожи, которая тихо наблюдала за нею и тоже отслеживала перемещение заветных стрелок по кругу. — Вы… — Пока он рос, время, наоборот, летело, я даже не успевала этого замечать, — хмыкнула госпожа Матерщинница и медленно приблизилась к Миюки, задев её плечом. — Казалось, я ещё вчера рожала этого сопливого мальчишку, а уже сегодня он идёт в Академию сдавать выпускные экзамены. Мне не понравилось, что Ичиро попал в одну команду с тобой и Хьюгой, если что. — Да я… ничего, — помотала головой Миюки. — Это нам всем тоже не понравилось сначала, потому что… — Да я по другой причине, — отмахнулась госпожа Матерщинница. — Понимаешь, у тебя за спиной — великая бабка, за Хьюгой — целый клан этих слепошарых надменных ублюдков, а мы с Ичиро только и могли, что хвалиться моими подвигами в АНБУ, но ведь это было когда-то. Поставь себя на моё место и почувствуй то, что я чувствовала! — Я понимаю, Вы наверняка были унижены, — согласилась Миюки. Палата, в которой ирьёнины АНБУ оперировали Ичиро, всё ещё молчала, приковывая к себе встревоженное внимание. Миюки хорошо понимала, что госпожа Матерщинница говорит только лишь из желания хоть как-то отвлечь себя от горестных мыслей о сыне, борющемся за право осуществить свою мечту внутри. Но Миюки тоже нужно было расслабиться, поэтому она спокойно слушала госпожу Матерщинницу и отвечала ей. Возникшее между ними понимание было и впрямь странным: если бы им довелось встретиться в бараках АНБУ на тренировке, едва ли бы они обменялись даже парой фраз, но сейчас их сблизил человек, который был обеим небезразличен и которому сейчас требовалась любая их поддержка — даже такая, духовная и мысленная. — Не то слово, — задумчиво подтвердила госпожа Матерщинница. — Я думала, это мне пинок от Хокаге за старшего сына-недоумка. Я сама не понимаю, как он умудрился таким вырасти, но вот, полюбуйтесь, шатается по Конохе и занимается непонятно чем с этой бабой Инудзука, а все шишки мне. Я знала, что Ичиро большая бестолочь и ждать от него чего-то фантастичного глупо… но какая мать не хотела бы для сына славы? Конечно же, я не собиралась даже в мыслях допускать, что он может искалечиться или подохнуть, как будто в жизни такого на каждом шагу не происходит. — Знаете, — сказала Миюки, — я поняла, что, чем ближе к тебе человек, тем меньше ты его боишься потерять, потому что не считаешь такое вообще возможным. Я и не думала, что с Мэзэо или Тоши может приключиться страшное, а ведь это вышло. И в смерть Иошито я долго отказывалась верить. — Когда Ичиро остался инвалидом, я долго спрашивала себя, почему это была не ты, — тихо сказала госпожа Матерщинница. — Я ненавидела тебя за то, что ты упала удачно, а мой сын был травмирован. Я очень долго принимала правду, как она есть. — Я не удивляюсь, — спокойно сказала Миюки. — Конечно, это вполне нормально, что Вы меня возненавидели. — Но сейчас-то я тебя не ненавижу, дура, — хмыкнула госпожа Матерщинница и сделала крупный шаг к дверям палаты. — Наоборот… ты спасла Ичиро. Если бы не ты, он всё ещё не мог бы вылезти из инвалидной коляски. — Ещё не известно, смогут ли ему помочь, — пробормотала Миюки, испытывая к себе отвращение за эти слова. — Вы ведь понимаете, что врачи… — Они станут всесильными, чтобы помочь моему сыну, — отрезала госпожа Матерщинница. — Да и когда это АНБУ не выполняли своих обещаний? Понимаешь, раз они заинтересовались помощью Ичиро, значит, они знали, что смогут это сделать. Они не бросают слова на ветер. Миюки выпрямилась, устремляя ждущий взгляд на закрытые двери. Время тянулось и тянулось, как бесконечная резина. Когда Миюки снова взглянула на часы, был без четверти час пополудни — но ей чудилось, будто она прождала тут не меньше трети суток. Госпожа Матерщинница, вставшая в ожидающую стойку рядом, будто бы хорошо натасканная ищейка, вдруг встрепенулась и громким шёпотом возвестила: — Идут! Миюки застыла. Широко распахнутыми глазами, затаив дыхание, она смотрела, как тяжёлая белая дверь подаётся вперёд, как опускается и вновь поднимается тяжёлая полированная ручка. Сначала дверь приоткрылась чуть-чуть, оставив небольшую щель, затем эта щель расширилась, и в коридор просунулась человеческая рука. Сердце Миюки дрогнуло, замирая. Рука была знакома ей до боли: она не раз видела её, пересечённую маленькими шрамиками на тыльной стороне ладони, в бою и на тренировке, эта рука находилась в поле её зрения несколько лет и успела стать настолько родной, что по возвращении после долгой разлуки причинила острую боль. Сердце тяжело бухало у неё в груди, выстукивая похоронную мелодию. Миюки смотрела, как человек аккуратно растворяет дверь ещё шире и выбирается в коридор целиком, переваливаясь, будто старая утка с отвисшим задом, как тени, будто плащи, сползают с его лица и тела. — Аккуратнее, — послышался позади человека глухой голос медсестры, — нельзя сразу же начинать бегать! Тебе нужно будет немного полежать, чтобы восстановиться, но если ты сидеть не в силах… — Не в силах, — хрипло и тихо подтвердил Ичиро. Миюки вздрогнула, подаваясь вперёд; у госпожи Матерщинницы, как она заметила, заблестели широко распахнутые тёмные глаза. Ичиро стоял в дверях, неуверенно покачиваясь, и цеплялся за притолоку напряжённо сведёнными пальцами. Миюки смотрела на него, не слишком хорошо понимая, кого именно видит перед собой: она так привыкла видеть Ичиро в инвалидном кресле, что и не подумала, будто бы он мог вырасти и измениться, как и все они с возрастом. Ичиро запомнился ей тем самым маленьким мальчиком, который едва доставал ей до плеча и постоянно вертелся, изображая обезьяну, и она не была готова увидеть его в полный рост. Нельзя было сказать, чтобы Ичиро вырос так, как полагалось расти подросткам его лет, но для Миюки шоком было понять, что теперь он, если подойдёт ближе, будет уже не по плечо ей, а по середину горла. Встрёпанный воробушек с агрессивным взглядом и встопорщенными пёрышками сейчас казался растерянным и даже испуганным. Он стоял, опустив руки, и тупо смотрел на Миюки, будто на незнакомку. Его ноги подкашивались и подгибались, и он едва мог стоять: Миюки помнила, как он пытался выбраться из коляски, упрямо поднимался и тут же падал, ругаясь. В широко раскрытых глазах Ичиро застыло искреннее удивление. — У… чиха, — тихо сказал он, и по его щеке раскатилась блестящая белая дорожка. — Ичиро? — Миюки не могла сказать ничего больше: её горло как будто сдавило. — Ичиро… — Они, кажется, что-то со мной сделали, — голос Ичиро оставался сиплым и удивлённым. — Миюки… мам, я ноги чувствую! Но в его голосе не было ни радости, ни энергии. Медсестра, прятавшаяся в глубине палаты, тут же выбралась, стаскивая с рук перчатки, и деловито покивала, поворачиваясь то к Миюки, то к госпоже Матерщиннице. Эту медсестру Миюки знала и запомнила далеко не приятной для себя личностью, которая отказывалась пустить её обрабатывать раны. Медсестра оставалась всё такой же маленькой, с неуступчиво вздёрнутым подбородком и характерными хьюговскими глазами, с чем-то особенным во внешности, заставляющим судорожно спрашивать себя, напоминание о ком она вытаскивает из памяти. — Операция закончилась полчаса назад, — доложилась медсестра, — он пока отходил там на койке. Мы восстановили физические последствия той старой схватки, но с чакроканалами вышло совсем не то, что мы хотели. Дело в том, что у него уничтожено безвозвратно более половины танкецу, а для активации даже простейшей техники требуется как минимум двадцать пять процентов чакроточек. К тому же, основные чакроузлы тоже были серьёзно повреждены. Госпожа Матерщинница дёрнулась, шагнула вперёд и замерла, всматриваясь в Ичиро то ли оценивающе, то ли осуждающе, то ли испуганно. Ичиро стоял с опущенной головой и крепко держался за притолоку, пока маленькая медсестра проводила свои разъяснения. — Тем не менее, у нас был чёткий приказ: попытаться вернуть Ичиро Ямамото хотя бы двадцать пять процентов чакроточек, и мы этого добились. Госпожа Матерщинница напряжённо вытянула шею, Миюки перебила медсестру взволнованным голосом: — То есть, Вы хотите сказать, что Ичиро сможет… — Сможет он или нет, зависит теперь только от него, — сварливо отрезала девочка и наградила Миюки ледяным убивающим взглядом. — Ему нужно будет восстановить контроль над собственной чакрой. Возможно, что она будет вырываться из его власти, и у него ничего не будет получаться, как он ни старался бы. Без предельного спокойствия и сконцентрированности, — теперь медсестра повернулась к Ичиро, адресуя свои слова ему, — добиться положительных сдвигов не получится. У тебя осталась ровно четверть твоих чакроточек, а количество чакры находится на прежнем уровне. Чтобы справиться с таким объёмом, чакроканалы задействуют скрытые резервы, и чакра передвигается по ним гораздо быстрее, чтобы не было никаких застоев. Если ты будешь взволнован, то движение чакры станет ещё быстрее, и ты просто не успеешь скопить нужное количество: она уже пойдёт дальше, к другим узлам. Поэтому тебе непростительно раздумывать, применяя техники, или психовать. Грубо говоря, к бою ты теперь ни в коем случае не пригоден. Ичиро склонил голову и медленно выдохнул, плотно сжимая губы. — Да, — сказал он, — я знаю. — Но того количества пригодного для тебя чакры, которым ты обладаешь, — промолвила медсестра как бы нехотя, — вполне хватит для исполнения мелких миссий в Конохе. Ты можешь брать задания уровня D и, если это не связано с выходом из деревни, то также и уровня С. Ты сможешь ходить самостоятельно, без поддержки родных либо костылей, уже через два-три дня. До тех пор ты должен быть крайне осторожен: твоим ногам опасны любые перегрузки. Ичиро понимающе кивал, и его лицо светлело, а в глазах появлялось какое-то робкое, детское выражение, похожее на проснувшуюся, наконец, надежду. Госпожа Матерщинница медленно подошла к нему, будто марионетка, которой управляет неопытный кукловод. Глаза Госпожи Матерщинницы блестели, а лицо было застывшим, как маска АНБУ, которую она обязалась теперь носить снова. Ичиро дёрнулся и прошипел псевдораздражённым тоном: — Ну нет, может, ты не… — Ты будешь ниндзя, Ичиро, — прошептала госпожа Матерщинница и обняла его, уткнувшись носом ему в шею. Громадная, крепкая госпожа Матерщинница, которая никогда не плакала и не выглядела расстроенной, прятала лицо в отросших волосах сына, чтобы медсестра не заметила предательски ползущую по щеке слезинку. Миюки не могла отвести взгляд, хотя и знала, что продолжать глазеть было бы по меньшей мере неприлично. Тупым взором упёршись в маленького, ёршащегося Ичиро, она всё пыталась понять, как же годам разлуки удалось пролететь так быстро, что теперь он кажется ей совсем другим человеком. А госпожа Матерщинница всё продолжала бурчать что-то своим глухим грубым голосом, и Ичиро терпел её и не слушал, что она говорила, ведь это не имело сейчас совершенно никакого значения. Всё важное, что госпожа Матерщинница могла ему сказать, она уже сказала. Крепко зажмуренные глаза Ичиро вдруг распахнулись, и он отчётливо произнёс: — Эй, Учиха… если что, то спасибо. «Нет, — странное облегчение накрыло Миюки, — это тот самый Ичиро, которого я знаю». — Серьёзно, — продолжил Ичиро, — я думал, что ты брешешь. Вы с Хьюгой мастера были языками трепать: помнишь ведь, как вы обманывали меня, когда говорили, будто бы вы не втюрились друг в друга? Я ж почти поверил! — Мы не… — Или как ты мне заливала, что вернёшься и поможешь мне, — голос Ичиро оставался задумчивым, — я думал, это тоже брехня, вот правда, думал. Но ты пришла и правда это сделала… Учиха, ты это… я не знаю, как тебя отблагодарить. — Ты мне ничего не должен, — тихо сказала Миюки и шагнула вперёд, протягивая Ичиро руку. — Просто давай вернёмся домой, ладно? Давай пойдём домой… все вместе. Ичиро осторожно кивнул, и его пальцы сцепились с её пальцами — как когда-то давным-давно, во времена, казавшиеся доисторическими, пока были живы Обито, Рин и Иошито, пока они были детьми и верили в лучшее. Сейчас в это тоже хотелось верить.

***

До дома Ичиро они добирались долго. Госпожа Матерщинница всё предлагала сыну «хотя бы разок проехаться на спине», но Ичиро гордо отказывался и едва тащился вперёд самостоятельно. В качестве костылей он использовал то плечи Миюки и матери, то какие-то ветки, которые были сломаны на толстом дереве недавно прошедшим ураганом и теперь валялись, ожидая уборки, неподалёку от главного ирьёнин-корпуса АНБУ. По дороге Миюки подобрала Тоши, который терпеливо дожидался сестру, складывая разнообразные печати и шепча названия техник, которые он успел выучить. «Странно мы, наверное, выглядим со стороны, — подумала Миюки со слабым внутренним смешком, — две АНБУ, мальчик с перевязанными глазами и парень, которого все уже давно посчитали вечным колясочником». Коноха готовилась к празднованию инаугурации Хокаге, и Конохе было не до их маленького счастья, маленькой победы, которую они всё же сумели вырвать у невзгод из пасти. Ичиро неуверенно ковылял на собственных ногах, часто останавливаясь, Тоши скоро должен был снять повязку с глаз, Какаши был согласен идти во тьму вместе, и всё остальное не имело никакого значения. «Неужели теперь, когда Хокаге — Минато-сенсей, нам удастся заключить мир, который больше не будет нарушаться? — удивлённо спросила себя Миюки. — Неужели после стольких потерь мы наконец-то пришли к чему-то хорошему? Конечно, об этом ещё рано говорить. Другие страны остались прежними, и даже в самой Конохе многое должно измениться. Мне придётся занять место бабушки Ай, пусть бабушка и считает, что она сможет вести все дела, как это было прежде, и я должна буду менять Учиха, как обещала Обито. Главой клана мне, конечно, вряд ли теперь, при нынешнем раскладе, стать, но я могу попытаться изменить Фугаку-доно и его преемников. У меня есть глаза, которых нет ни у кого из них — они меня обязательно послушают, и всё станет хорошо». — Мне теперь кажется, что Коноха стала больше, — заявил Ичиро, — слушайте, ребята, вот ей-же богу, я пока по ней на коляске раскатывал, совсем к другому углу привык, а сейчас встал — и вроде бы всё знакомое, и в то же время другое. — Коноха ещё и громче стала, чем раньше, — подметил Тоши, ковыляющий под руку с Миюки, — или это я, когда видел нормально, не обращал на звуки большого внимания. Сейчас мне кажется, будто здесь гомонят не только наши, но и чужаки всякие, как те, которые на чуунин-экзамен приезжали. — Вы оба правы, — сказала Миюки, — Коноха правда стала и больше, и шумнее. После всей этой нервотрёпки с мечниками несколько маленьких селений на юге попросились войти в состав деревни… — Серьёзно? — зафыркал Ичиро. — Вот что называется не быть ниндзя: такие новости пропускаешь! — Слушай дальше, — Миюки важно подняла указательный палец, — теперь эти селения уже официально считаются Конохой, но пока там нет ни квартир для ниндзя, ни нормальной охраны, и Минато-сенсей отправляет туда как можно больше мастеровых и молодых шиноби. Насколько я знаю, Ко и Биму Хьюгу вчера туда отослали. Хьюги как дозорные и бойцы нужны там в первую очередь. — Эх, — Ичиро усмехнулся с искренней горечью, — нашего бы Хьюгу туда. Отменный чувак был, хоть и бесил меня раньше. Я вообще не понимаю, чего это раньше я к нему так плохо относился. Сейчас бы вернуться на годик назад да пообщаться с ним как с другом… может, и по-другому всё как-нибудь обернулось бы. — Давай не будем о грустном, — предложила Миюки, сжав кулак, — ты ведь знаешь, что это в прошлом. Иошито в любом случае поступил бы именно так. Он хотел защитить нас, потому что считал нас близкими для себя людьми. Мы стали для него… я не думаю, что он сам думал о нас как о друзьях, но уж точно на последнем месте мы у него не стояли. — Если бы он был самонадеянным ублюдком, как я раньше думал, мы бы сдохли там, — мрачно подтвердил Ичиро. — Слушай, ты покажешь мне, где можно почтить его память? Я ни разу не был у него на могиле, только к Рин заглядывал да на обелиск пялился… ну, тот, где имя Обито выбито. — Хьюги никого не пускают на своё кладбище, — сказала Миюки. — Мы можем только пойти к обелиску: там добавляют имена всё новых и новых погибших героев. Война вроде бы закончилась, но мелкие стычки ещё вспыхивают, да и официально договоры о ненападении у нас с некоторыми странами не подписаны, поэтому шиноби часто умирают. Из нашего класса остались только я, ты, Макото, Юма, Какаши и ещё парочка человек. — Да, кстати, — Ичиро остановился, поправляя на своём плече руку Миюки. Его брови были сосредоточенно сдвинуты. — Насчёт Какаши я не совсем понял. Вы в одном отряде АНБУ, что ли, теперь? И как вы вообще в мире живёте — после всего, что он натворил? — Я должна с ним работать, нравится мне это или нет, — ответила Миюки, — Какаши — носитель шарингана, и он понимает, как опасны и сильны эти глаза. Мы договорились идти во тьму вместе как товарищи… а дальше пусть будет, что будет. Лицо Ичиро обратилось к ней, и она увидела, как он непонимающе изогнул брови, спрашивая: — В смысле «идти во тьму»? Госпожа Матерщинница смерила Миюки долгим ледяным взглядом, словно бы она-то, в отличие от сына, прекрасно понимала всё, и медленно покачала головой. Миюки хватило этого едва заметного жеста, чтобы понять: с откровениями пора заканчивать. К тому же, она в действительности не чувствовала себя сейчас готовой к посвящению Ичиро в самые важные тайны шарингана. — Да так, — быстро сказала Миюки и увереннее пошла вперёд, — просто устойчивое выражение. Можно так это перевернуть: он согласен быть моим товарищем. — А до этого ему что мешало-то? — сердито забурчал Ичиро. — Как всегда, гениальность жопу жжёт? Проигнорировав эти грубые слова, Миюки втащила товарища по низким ступенькам на крылечко его дома. Госпожа Матерщинница проявляла необыкновенную для себя приветливость и показывала чудеса гостеприимства, рассыпаясь в елейных похвалах и благодарностях, пока Тоши по её просьбе вслепую искал ключи у неё по карманам. Ичиро тяжёлым грузом висел у Миюки и матери на плечах: его ноги совсем перестали двигаться, — и пыхтел, подгоняя Тоши: — Ну давай, чего ты быка за яйца тянешь? Эх, щас посижу, потом пройдусь по комнатам, папа на месте упадёт! — Да уж, — пробурчала госпожа Матерщинница, — точно устоять не сможет… Наконец, Тоши удалось извлечь из неглубокого нагрудного кармана хозяйки маленький ключик, который Миюки воткнула в хорошо знакомую замочную скважину. Пока они учились у Кушины-сенсея, ей и Иошито не раз приходилось подниматься по этому крыльцу и вначале заглядывать в скважину, чтобы просчитать, действительно ли безопасно просить Ичиро выйти сейчас и есть ли хоть кто-то дома. Разбитые кругом строения пышные цветники тоже остались прежними: совсем такими же, как и пару лет назад, будто бы прошло несколько дней и не было кошмара с нападением Мечников, опознаванием раздутого трупа, не было томительного ожидания в больничной палате, гибели Мэзэо, Рин и всех прочих ужасов, которые и до сих пор иногда являлись в жутких снах, не позволяя расслабиться. В доме Ичиро, как ни странно, было весьма чисто и тихо. Миюки настолько привыкла заставать сокомандника в одном доме с бесящейся матерью, что связала её буйство с обязательным беспорядком в каждой комнате, со скрипучими полами и висящими где-то под потолком тренировочными штанами. Но у госпожи Матерщинницы было прибрано, тишина звенела кругом, а на подоконнике в приёмной комнате весело проклёвывались в горшках нежные зелёные росточки. — Это я посадил, — важно сообщил Ичиро, — пока дома сидел, чем только ни занимался, чуть было на машинке не начал вышивать, прикиньте! — И что же теперь ты будешь делать с этими цветами? — удивилась Миюки. — Выкинешь, что ли? — Не, не, конечно же, не, — Ичиро резво заболтал головой, — я тебе не изверг какой, Учиха. Они останутся со мной, ведь времени у меня всё равно будет побольше, чем у тебя… кстати, — он медленно опустился на всю стопу и скинул со своих плеч поддерживающие его руки, — та медсестра мне что-то с намёком заливала про нехватку учителей в Академии, будто сплавить меня туда хотела… — Конечно, иди, — тут же сказала Миюки, — ведь это твоя мечта, Ичиро! Ты сможешь вести занятия, как и обещал Кушине-сенсею, а я… — А ты-то что будешь делать? — прищурился Ичиро. — Судя по тому, что ты сейчас отираешься в АНБУ, о клане ты маловато думаешь. Или я чего-то не понимаю? Госпожа Матерщинница кинула на Тоши многозначительный взгляд и медленно отступила к стене. — Садитесь, — пророкотала она, — я пока приготовлю чай. Для женщины своих габаритов она передвигалась тихо и изящно, будто охотящаяся пантера. Миюки и Ичиро даже не заметили, как немаленькая госпожа Матерщинница втёрлась между ними, прокладывая себе кратчайший путь на историческое место любой, по мнению старейшин Учиха, женщины — кухню, и исчезла там, плотно закрыв двери. В звенящей от тишины комнате остались лишь Миюки с братом и сверлящий их взором крохотный Ямамото, выставивший вперёд треугольный острый подбородок. Тоши отступил и, по стенке проковыляв вперёд, обнаружил татами, на который и уселся в ожидающей позе без приглашения хозяина. Ичиро не обратил на это никакого внимания: его никогда особенно не волновало соблюдение приличий, — и снова стал зло таращиться на Миюки. — Ну так? — спросил он. — Учиха, ты не подумай, что я тебя обвиняю, мне просто интересно. Я не могу взять в толк: если до сих пор помнишь наши тупые детские обещания, значит, ты действительно хочешь сделать… — Хочу, — подтвердила Миюки. Теперь Ичиро стоял дальше от неё и удерживал её внимание, концентрируя на ней гипнотический взор. — Но ведь АНБУ и Учихи… — Не волнуйся, — сказала она и постаралась улыбнуться. — Я знаю, что я делаю. У меня есть мой шаринган — это моя сила, которой не обладает ни один из членов клана. Меня выслушают. — Шаринган, шаринган, — забурчал Ичиро, — я к тому, что тебе поосторожнее надо бы быть. Твой старший брат тебе изрядно подгадил, да ещё и ты сама в АНБУ свалила, так что тебе лучше держать ушко востро. — Я держу, — Миюки не могла не чувствовать странное тепло, разливающееся в груди от понимания, что неуступчивый и злобный Ичиро о ней беспокоится как друг и бывший сокомандник, — не волнуйся, Ичиро. Я не стану действовать необдуманно и никогда не уйду так же странно, как и Иошито. — Ты же сама понимаешь, что это нельзя обещать, — промолвил Ичиро, и в отзвуках его голоса Миюки вдруг услышала похожие слова Рин, сказанные ею на стоянке в ныне разрушенном поселении погибшей Михо. Двери кухни снова раздвинулись, и в приёмное помещение вывалились (иначе это нельзя было назвать) сразу несколько человек, спутавшихся в гигантский клубок. Из клубка вскоре вырвался потрёпанный тощий мужчина с неистово светящимися глазами, чем-то отдалённо похожий на перевозбуждённую мартышку. Мужчина раскинул руки и тут же рванулся к Ичиро, выкрикивая: — Неужели?.. Ичиро, сделай шаг! Ичиро, они… Ненамного отставая от первого, к остолбеневшему мальчику устремился и второй мужчина, казавшийся немногим моложе первого и проявлявший свои эмоции более сдержанно. Миюки не успела заметить, как Ямамото оттеснили её от сокомандника и затёрли в угол, как Ичиро исчез в объятиях брата, который не уставал смеяться и колотить Ичиро кулаком по спине так, будто бы он собирался переломить Ичиро позвоночник. Приёмная наполнилась шумными выкриками, истерично-радостным смехом и оглушительным топаньем босых ног: казалось, будто бы под сводами скромного жилища семьи Ямамото исполняют ритуальный танец счастливые бегемоты. Госпожа Матерщинница, придерживая сёдзи, стояла поодаль и со слабой усмешкой на устах глядела, как радуются близкие. По её щекам ползли параллельно друг другу слезинки, и госпожа Ямамото едва успевала их вытирать, а также шумно, с чувством сморкаться прямо в правый рукав своей водолазки. Тоши бочком приблизился к Миюки, нащупал её руку и громко прошептал на ухо: — Слушай, ане-чан, может, пойдём отсюда? Здесь мы уже совершенно точно лишние. Миюки ещё раз окинула клубящихся посредине помещения Ямамото пристальным взглядом. Ичиро, купающийся в родственной любви, улыбался и смеялся так, как уже давно этого не делал, и брат продолжал бить его по спине, гогоча, будто довольный гусь. Старшие Ямамото вовсю отпускали шуточки, не стесняясь присутствия госпожи Матерщинницы позади, и их семейному восторгу не нужны были сейчас посторонние зрители. — Да, — подтвердила Миюки и крепче сжала руку брата, — ты прав, отото. Мы тут действительно лишние. «К тому же, — добавила она про себя, — у меня есть ещё нерешённые вопросы с кланом, и с этим я должна разобраться как можно скорее».

***

Пустующее помещение, набитое шкафами для личных вещей АНБУ отряда Аяме, казалось сейчас необъятно огромным. Лёгкий перестук ступней Сузуму разносился от стены к стене, будто грохот обвала, отчего спокойно стоящий у своего шкафа Какаши показательно щурился — только Сузуму не обращала на его неудобства внимания. — Где?! — прорычала Сузуму, едва ли не обнюхав каждый угол и, наконец, застыв точно в центре помещения. — Где кто? — тактично уточнил Какаши. — Не валяй мне идиота! — тут же сорвалась Сузуму. — Мясо где? Учиха?! — Дома, — Какаши спокойно пожал плечами, — в этом есть что-то плохое? Сузуму обернулась к нему медленно и грозно, будто охотящаяся волчица, оскалилась и засучила рукава. — Ты это серьёзно сейчас спрашиваешь или поиздеваться собрался? — прорычала она низким хриплым голосом. — Конечно, в этом есть плохое! Инаугурация Хокаге состоится через полтора часа, и нам срочно надо поставить кого-то в караул, потому что у этой дуры-обжоры Аоме, видите ли, диарея! Аоме звали одну из наиболее ответственных шифровальщиц отряда АНБУ Аяме, которая не пропустила ни единого рабочего дня без уважительной причины. Сузуму шипела и плевалась ненавистью, и со стороны она сейчас походила на гейзер, готовый в любую секунду выстрелить струёй кипятка, желательно так, чтобы попасть именно в незадачливую Аоме и заставить её не единожды пожалеть о своём недуге. — Вы хотите заменить Аоме на Миюки, Сузуму-фукутайчо? — с прежней отстранённой вежливостью уточнил Какаши. — Не я хочу, — мрачно просипела Сузуму и раздражённо провела рукой по волосам, — Аяме-тайчо хочет, потому что иначе нам придётся уступить это место кому-то из отряда Акаи-но-Буредо, и тогда его подчинённых на инаугурации будет больше, оо-тайчо посмотрят на них! — Но разве не лучше ли для Миюки будет не попадаться оо-тайчо на глаза? — удивился Какаши. — В конце концов, они были очень рассержены… — На тебя они тоже до сих пор злятся, если ты забыл, — отрубила Сузуму, — однако в отряд мы тебя пропихнули, стоять будешь в первых рядах. Ей, наоборот, надо светиться на таких мероприятиях: мол, вот я, вся белая и пушистая, и вы не смотрите, что я Учиха, — пропищав эти слова дурацким тонким голоском, Сузуму развернулась и попыталась отвесить Какаши подзатыльник — он же, выучивший некоторые особо мерзкие повадки начальницы, ловко успел увернуться. Сузуму пробурчала: — Бери руки в ноги и дуй к Учихам в квартал. Сам не заходи туда, но пошли выковырять мясо кого-нибудь из молодых чуунинов. Можешь Майто Гая отправить, это как раз для него задача. Нам надо побыстрее собраться, потому что у Акаи уже всё готово. Секунда промедления — и выберут не нас. Нашему отряду надо показать, что мы очень ответственные и надёжные, ты усёк? — Усёк, — по-деловому кивнул Какаши. — Ни хрена ты не усёк! — топнув ногой, снова разбушевалась Сузуму. — Хрена ты тут стоишь и лупишься на меня? Я же сказала: быстро, быстро! Развернулся и вперёд! Какаши исчез из пустующего помещения скорее, чем Сузуму успела примериться для выдачи мотивационного подзатыльника. — Только уж запомни, что нельзя соваться к Учихам на их территорию, — обеспокоенно повторила Сузуму, — не то придётся срочно подыскивать ещё одну замену…

***

Миюки подходила к торжественному и угрюмому зданию храма, где проводились клановые собрания, с каменным спокойствием. Она шла ровно и спокойно, будто преступник с железной выдержкой, который знает, что его поведут на казнь, и уже с этим смирился. Держа голову ровно, а плечи — расправленными, Миюки миновала цепь всегдашних защитников-наблюдателей из Учиха, которые пристально следили, не пытается ли проникнуть на сокровенную территорию клана нежелательный посетитель, легко поднялась по истёртым каменным ступеням и скользнула в просторное прохладное помещение. Она уже не раз бывала в храме Накано, но сегодня он произвёл на неё особое впечатление. Миюки на секунду замерла, затаивая дыхание, и быстро осмотрелась. Включать шаринган пока было рано, и она с трудом удерживалась от этого, поскольку привыкла активировать додзюцу в тревожной ситуации на автоматическом уровне. В храме было темно, холодно и сыро, под высоким потолком замирал гул её умерших шагов, и вдоль стен лежали потёртые старые татами, из которых было занято лишь две штуки. Фугаку-доно и Ивао-доно сидели плечом к плечу в торжественных позах так, будто бы они знали, что Миюки сюда придёт, и дожидались исключительно её появления. — Ты здесь, — сказал глава клана, когда девочка сделала ещё один шаг вперёд и остановилась. — Мы думали, что тебе не хватит смелости самой сюда явиться. Наверняка эти слова предназначались для того, чтобы задеть гордость Миюки, и она сумела сдержать вскипевшую в душе злобу, отчеканив с нарочитой холодностью: — Я пришла, потому что я тоже член клана Учиха. Я знала, что мне всё равно придётся с Вами пообщаться, Фугаку-доно… к тому же, у меня есть и свои известия. — Вот как, — негромко промолвил Фугаку, и его глаза сердито вспыхнули. — Ты до сих пор имеешь наглость именоваться Учихой? После всего, что ты сделала… вернее, того, что ты не сделала, ты считаешь, что клан по-прежнему будет принимать тебя? — Клан обязан принять меня, — отрезала Миюки, — я не мой брат и никого не предавала. Если бы шаринган был похищен, клану пришлось бы столкнуться с АНБУ. Аяме из моего отряда — это не тот человек, с которым можно конфликтовать. — Мы — старинный благородный клан основателей Конохи, — прохрипел Ивао, — и нам наплевать на гнев какой-то возомнившей о себе девушки! Пока не было бы доказано, что шаринган забрали именно мы, как деревня сумела бы против нас что-нибудь предпринять? — Данзо давно под нас копает, Ивао-доно, — сказала Миюки, — нельзя давать ему поводов настраивать Коноху против нас ещё сильнее. К тому же, Какаши Хатаке — сильный ниндзя, и он согласен идти вместе со мной во тьму как мой товарищ, куда эта тропа ни завела бы нас в итоге. Он является лидером целого клана… — От которого не смогла добиться вразумительного ответа даже твоя достопочтенная бабушка, — пророкотал Фугаку, — и, позволь напомнить, по вине твоего… -… по вине тех, кто вообще подписал Тоши, едва ставшего генином, на это сложное задание! — вспылила Миюки. — Простите, что я перебиваю Вас, Фугаку-доно, но то решение действительно было неправильным, хотя и оно принесло свою пользу. Погибшие на миссии старики Хатаке настороженно относились к союзу с нами, хотя и были формально согласны действовать заодно. Какаши сказал мне, что считает меня своим товарищем. Это значит, что у меня появились шансы оказывать реальное влияние на клан через его главу. Вот почему мы должны сохранить Какаши Хатаке жизнь. Если он будет на нашей стороне, шаринган ему не помешает, а он не из тех, кто часто меняет сторону. Ивао сощурился, будто бы выслеживающая добычу змея, и промолвил низким шипящим голосом: — Слова всегда кажутся золотыми, пока ещё лежат во рту, но стоит им обернуться делами, как они оказываются простыми голышами. — Я знаю цену своим словам и своим обещаниям, — упёрлась Миюки. — Один шаринган не имеет никакого значения по сравнению с тем, что я принесла со своего задания. Лицо Фугаку исказилось, и он словно бы подпрыгнул, не отрываясь от татами, и ударил кулаком по холодному гладкому полу, отполированному ногами прошедших здесь Учих живущих и Учих уже умерших. Автоматически активировавшийся у обоих почтённых старейшин шаринган заполыхал угрозой и ненавистью. — Не имеет значения, говоришь?! — возмутился Фугаку. — Что может быть важнее и ценнее, нежели наше додзюцу, единственное, что удерживает Коноху от подлого решения о нашем уничтожении? Кем ты возомнила себя, Миюки, чтобы так неуважительно отзываться о нашем великом даре и единственном стоящем сокровище? Наша мощь, наша грозность, наша история, наша гордость — всё это сокрыто в трёх томоэ шарингана! Своими словами ты оскорбляешь не только нас и себя — даже эти стены дрожат от возмущения, ибо им ещё никогда не приходилось слышать подобное святотатство! Громыхающий голос главы клана, казалось, разорвал Миюки барабанные перепонки: настолько сильными были возникшие болевые ощущения. Она отступила на шаг, чувствуя, как зловеще вибрирует камень, и упрямо выставила подбородок. Примостившиеся на своих татами старейшины смотрели на неё горящими животной ненавистью глазами, и они совсем не собирались её слушать: для них она пала на самые низкие уровни морального развития, как только посмела усомниться в ценности шарингана. Но Миюки не собиралась сдаваться. — Возможно, я действительно подобрала не совсем корректные слова, — сказала она и опустила голову, — прошу Вас извинить меня, Фугаку-доно. Тем не менее, я действительно принесла нечто, стоящее внимания более пристального, чем шаринган Обито. — Я не желаю слышать подобные… — Фугаку-доно, Ивао-доно, прошу Вас, вначале взгляните на это, а уже затем давайте свою оценку. Миюки сделала шаг вперёд, словно бы преодолевая невидимое сопротивление, и сконцентрировала всю чакру, какую смогла наскрести в теле, в районе глаз. Резкая, пульсирующая огненная боль прошила всю глазницу, будто раскалённая игла, пройдясь до затылка и, упёршись в заднюю стенку черепа, словно обратилась в маленький бур, которым стала ту сверлить. Миюки почувствовала прохладное прикосновение к своей щеке, робкое и несмелое: это из глаза выползла струйка крови. Она упрямо шла к застывшим на своих татами старейшинах и пыталась поймать в фокус их лица. Перед взором всё расплывалось, словно в густом тумане, и ей трудно было ориентироваться даже в замкнутом пространстве: путала не угасающая дикая боль в затылке. Фугаку и Ивао замерли на своих слегка потёртых старых татами с широко распахнутыми глазами, их лица вытянулись, и руки бессильно легли на колени. Своими активированными шаринганами с тремя томоэ они смотрели на Миюки с её бесценным додзюцу, развившимся до редчайшей четвёртой ступени, и их побледневшие губы слабо шевелились, точно собираясь вымолвить что-то — только у них не удавалось сказать ничего. Молчание, наступившее в просторном сыром зале, было удушающе тяжёлым. Миюки приблизилась к старейшинам на минимальное приличное расстояние. Ей уже давно нужно было замереть, опуститься на колени и попросить прощения за излишнюю настойчивость, но она упрямо оставалась на ногах, она сверлила Ивао и Фугаку гипнотизирующим взором Мангекё шарингана и молчала. У неё не получалось остановиться — она шагала и шагала, пока Фугаку вдруг не дёрнулся, будто сбрасывая невидимые оковы, не выставил перед собой руку и не ткнул её в середину груди кончиками пальцев. — Достаточно, — сказал он хриплым голосом, — мы хорошо видим, что ты нам показываешь. Миюки автоматически кивнула и опустилась на колени, как это и полагалось делать перед могущественными лидерами. Фугаку и Ивао смотрели на неё изучающе, будто бы на редкое насекомое, за которым они гонялись десятки лет, хотя и начинали уже думать, что оно всего лишь было выдумано неким заскучавшим исследователем-натуралистом. Ивао деактивировал свой шаринган первым и, подавшись вперёд, стал рассматривать лицо Миюки как некий музейный экспонат. — Когда ты это получила? — спросил он глухо. — На миссии по выслеживанию Орочимару, — тут же ответила девочка. — Каким именно способом ты приобрела свой Мангекё? — каждое слово, произносимое Фугаку, было мрачным, тяжеловесным. — Я убила Джуничи, — и тут Миюки не сделала паузы, рассказывая. — Убила его и сожгла тело. — Зачем ты избавилась от тела? — тут же прицепился Фугаку, его глаза хищно и настороженно блеснули. — Я не желала подвергать его посмертным издевательствам, — спокойно призналась Миюки. — Право казнить либо миловать Джуничи принадлежало мне. Я воспользовалась своим правом. — Почему ты решила, что именно ты властна над решением его судьбы? — Ивао нехорошо скалился, будто таящийся в засаде хищник, который уже наметил себе жертву. — Потому что Джуничи сам мне это сказал. Он посвятил жизнь мне, следовательно, я имела право распоряжаться им, как я считала это нужным, — Миюки пожала плечами. — Он совершил слишком много ошибок и слишком многих предал для того, чтобы я могла сохранить ему жизнь. Я убила его, и это освободило нас обоих. — Кто ещё знает, что у тебя есть Мангекё шаринган? — сухо осведомился Фугаку. Миюки незамедлительно ответила: — Только Какаши, бабушка Ай и Тоши. Я говорила Аяме-тайчо о неприятных ощущениях в области глаз, и Аяме приказала мне явиться на осмотр к ирьёнинам в корпусе АНБУ, но пока я там не была. — И ты не пойдёшь туда, — отрезал Фугаку, — нельзя давать АНБУ в руки такой козырь, как Мангекё шаринган. Скажи, Миюки, когда ты активируешь свои глаза, они сразу переходят в форму Мангекё, как сейчас? — Я не знаю. Наверное, нет, потому что обычный шаринган я активирую без особенных усилий, хотя это немного неприятно, а для использования Мангекё мне нужно сосредоточиться. Обычный шаринган может включиться сам по себе, когда мне страшно или я чувствую рядом врага, с Мангекё такого не происходит. Ивао нетерпеливо поёрзал на татами. — Какие у него есть особые способности? — резко спросил он. — Что могут твои новые глаза? — Пока я не проверяла их в бою, Ивао-доно, — с максимальной вежливостью ответила Миюки, — и я не могу ответить на этот вопрос. Бабушка Ай говорит, что только оба глаза в четвёртой стадии предоставляют доступ к Изанаги, Изанами, Аматерасу, Сусаноо и Цукиёми, но она говорила, что у каждого Мангекё есть свои предрасположенности. Я пока не могу сказать, к чему склонны мои глаза. Фугаку вздохнул, и его шаринган вспыхнул ещё ярче. Он легко и быстро поднялся, и факелы, тускло тлевшие за его спиной, неожиданно издали странное шипение, а языки пламени удлинились и затанцевали, покачиваясь из стороны в сторону. Ивао беспокойно стрельнул взором в широкую могучую спины главы клана и еле заметно покачал головой (Миюки уловила это движение, хотя перед взором у неё всё ещё висела туманная пелена). — Фугаку-доно, возможно… — Нет, — отрезал тот и, не глядя, щёлкнул пальцами: это был немой приказ подняться тоже, который предназначался Миюки. — Ты пойдёшь со мной. Ивао, если Вы хотите, Вы можете тоже пройти с нами. Я покажу ей бесценное сокровище клана с другой стороны. Миюки судорожно сглотнула, проталкивая по горлу вязкий отвратительный комок. Затуманенным взором она видела, как Ивао ещё раз неодобрительно покачал головой, как он отвернулся, чтобы выбубнить все возражения себе в широкий рукав просторного хаори, а затем тоже неловко и грузно поднялся со скрипнувшего татами. Учихи построились в цепочку, во главе которой встал Фугаку, и двинулись в сокровеннейшее место храма — в его святилище, куда допускали только самых надёжных и талантливых. Миюки не принадлежала ни к первым, ни ко вторым и не могла даже мечтать о том, что однажды так легко и просто окажется в тайнике, приведённая туда самим главой клана, который смотрел на неё с напряжённым ожиданием, будто бы пытался предсказать, когда она обезумеет и набросится на него. Фугаку-доно сложил пару печатей и обдул тонкой струйкой огня ввинченные в скобы факелы; крохотное помещение тотчас озарилось. Они стояли в небольшой каменной камере, пропитанной холодом и ещё более отчётливо чувствующимся духом древней сырости, и перед ними возвышался старый гладкий алтарь, на котором можно было заметить гигантскую плиту. Это был монумент более чем в три раза выше Миюки и в несколько раз шире неё, монумент с выгравированными на левой и правой стороне его гербами клана Учиха и украшенный короткими гирляндами. У монумента тлела зажжённая техникой Фугаку лампа, отбрасывающая неверные отблески света на крошечную табличку со скругленными краями, которая была установлена чётко по центру и огранена для придания ей устойчивости. Табличка вся была исписана странными клиновидными символами, в каждой чёрточке которых чувствовалась ветхость. Это казалось удивительным: табличке совершенно точно было уже много лет, но надписи на ней не поплыли и не сгладились, как будто бы текст нанесли только вчера. — Это — самое главное клановое сокровище, — сказал Фугаку и повернулся к Миюки, простирая в её сторону руку. — Это плита, оставленная нам нашими предками, которая хранит все секреты силы клана Учиха. К сожалению, чтобы получить доступ к этим знаниям, нужно обладать пробуждённым шаринганом — и то он позволяет прочесть лишь часть текста. На протяжении многих сменяющих друг друга поколений наши лучшие мудрецы пытались понять, что за тайны хранит эта плита, но у них не получалось ничего. Единственным человеком, который узнал секреты нашего сокровища, является Мадара Учиха. Миюки напряжённо кивнула — другое имя она и не ожидала тут услышать. Стоя в молчании напротив серой небольшой плиты, она смотрела на непонятные символы, которые так и норовили расплыться перед взором, и мечтала о том моменте, когда ей разрешат деактивировать Мангекё. Острая боль у задней стенки черепа была настолько сильной, что Миюки едва удавалось держать глаза открытыми: её выдержки хватало лишь, дабы не позволить векам слипнуться. Текущие сами собой слёзы смешивались с кровью. Ивао повернулся к Миюки, выдёргивая один из факелов из скобы, и махнул факелом у Миюки перед носом, как будто собирался опалить ей лицо. — Только Мадара-сама ушёл из деревни, никому не рассказав всего, что он узнал, — голос Ивао был злым и хриплым, каркающим, как у недовольного кладбищенского ворона. — Мадара-сама покинул клан и Коноху, а, поскольку он был единственным обладателем Мангекё шарингана, мы так и остались в неведении. — Мадара-сама бросил и предал нас, — подытожил Фугаку, — и если бы он не сделал это, мы не блуждали бы во тьме, раскрывая секреты своей силы опытным путём. К счастью, сейчас всё стало куда легче. У нас есть ты. Миюки сосредоточенно кивнула, облизывая губы. — Ты поможешь нам расшифровать эту плиту, — сказал Фугаку. — Я понимаю, что тебе потребуется для этого некоторое время, также я осознаю, что тебе желательно находиться в тишине и не отвлекаться на постороннее вмешательство. Своей волей главы клана я дарую тебе право посещать наше святилище в любое удобное для тебя время и заниматься расшифровкой плиты. Я не желаю, чтобы ты потратила на это много времени, поэтому поторопись. Я хочу получить от тебя полный и содержательный ответ через две недели. — Фугаку-доно… — Когда ты узнаешь всё, что я тебе приказал, — продолжал Фугаку так, словно его никто не перебивал, — ты запишешь эту информацию при помощи шифра, который я тебе предоставлю. Мы не можем позволить себе потерять ключ к могуществу ещё раз. — Фугаку-доно… — Также, — он возвысил голос, сердито сверкнув глазами, и Миюки испуганно примолкла, — ты не освобождаешься от своей обязанности служить в АНБУ. Твои глаза и уши будут полезны там, потому что нас всё дальше и дальше отодвигают от общеконоховских дел. Мы не можем не беспокоиться, когда нас откровенно изолируют от любых важных знаний и участия в важных событиях, поэтому ты останешься членом специального отряда и сделаешь всё, чтобы продвинуться по карьерной лестнице. Также из предоставленных тобой сведений можно сделать вывод, что ты будешь полезна в качестве надсмотрщика за Какаши Хатаке. Твоё товарищеское влияние на него будет неоценимым подспорьем в установлении союзнических связей с разными кланами Конохи. Как обладатель Мангекё шарингана, ты должна понимать, что теперь на тебя возложена куда большая ответственность. Ты не имеешь права отказаться от неё, это судьба, которую тебе даровало могущество твоих глаз. — Я понимаю, Фугаку-доно, — согласилась Миюки, быстро кивая, — но, Фугаку-доно… — Ты отныне — одна из Учих, на которых особенно надеются, — промолвил Ивао. — Мы поднимем наш клан с колен с помощью твоей силы… ты не имеешь права возражать. Миюки прижала руку к сердцу и торопливо поклонилась. — Я и не думаю этого делать, поскольку это было бы проявлением неуважения, — сказала она, — но, Фугаку-доно, Ивао-доно, я скажу сразу, что я никогда не посмею применить силу своего Мангекё, в чём она ни заключалась бы, против жителей деревни. Учихи встанут с колен и выйдут из квартала, я клянусь, что приложу к этому все усилия… но я не активирую ни одной танкецу, если буду знать, что это делается ради учинения смуты. — Ты не можешь решать, что ты будешь делать, а что не будешь, — мерно отчеканил Ивао, — если тебе будет отдан приказ, ты его исполнишь. — Я исполню приказ деревни, Ивао-доно, — тихо ответила Миюки, — потому что деревня не желает Учихам зла. — Учихи… — грянул было Ивао, но Миюки ловко успела перебить его: — Я уже не уверена, что Учихи действительно любят Коноху, Ивао-доно. Деревня причинила нам много зла, но в том не её вина, а Данзо, который настраивает всех здесь против нас. Коноха всегда была и остаётся для клана Учиха домом, и я отсюда не уйду и не стану поднимать оружие против своих сограждан. Это мои последние слова… если я так решила, вы не заставите меня поступить иначе. В тусклом свете, распространяемом густо чадящими факелами, казалось, будто шаринганы собравшихся Учих сверкают затаённой ненавистью и яростным недоверием друг к другу. Хотя, конечно, сейчас Миюки понимала, что ей это отнюдь не кажется.

***

Коноха бурлила, как молоко в кастрюльке у забывчивой хозяйки. Скрипели колёса, толкались, энергично орудуя локтями и голося, женщины в летящих цветастых нарядах. То тут, то там мелькали перепачканные шоколадом мордашки детей: в честь инаугурации Хокаге отщепенка-Инудзука, тёршаяся с братом Ичиро и принимавшая ставки на первом объединённом чуунин-экзамене, организовала бесплатную выдачу сладостей. Откуда все эти сладости были взяты, никто не спрашивал, хотя, конечно, всем было очень интересно. Инудзука и старший из двух потомков Госпожи Матерщинницы славились своим непревзойдённым умением вытаскивать нужное им прямо из воздуха — конечно же, они не проворачивали свои махинации абсолютно законными способами, но это никого особенно и не беспокоило. Счастливые ребята, размахивая коричневыми липкими ручонками, шатались от одного здания к другому, путались у спешащих куда-то взрослых под ногами и повизгивали, что бездомные щенки, которых забирают домой. Маленькие ниндзя с жутко деловым видом скакали по крышам и вывешивали разноцветные бумажные гирлянды, к которым подвешивали лёгкие фонарики. Пока что фонарики были тёмными и не светились, но уже вечером, когда пришло бы время масштабных гуляний, они озарились бы радужными цветами, и под ними расползлись бы колдовские круги искрящегося света. Юные куноичи, большей частью принадлежавшие к клану Яманака, бегали вдоль уличных столбов и, подпрыгнув, увенчивали их искусно сплетёнными кружками из цветов, запихивали яркие фигурки, сложенные в технике оригами, на наличники и лотки торговцев. Коноха не бездействовала, встречая нового Хокаге — хоть и непривычно было многим такое событие, которое впору было окрестить дикостью и небылицей, все здесь собравшиеся любили Минато Намикадзе и искренне желали ему добра. Сам же Минато Намикадзе сейчас тоже не был собран и сосредоточен. Он, как и большинство обитателей вверенной ему деревни, привык существовать под властью Третьего и повиноваться отдаваемым ему приказам. Он умел сам просчитывать свои действия и вести за собой даже крупные отряды — но ответственность за целую страну ему не только льстила — порой она казалась слишком тяжёлой. Ведь временами Хокаге наступал на горло собственной чести и совести, когда душил их во благо деревни, и Минато лишь успокаивал себя, утверждая, что будет править так, дабы ему ни разу не пришлось сделать пугающий выбор между личными принципами и непререкаемой волей Конохи. На опустевшем столе, который в кои-то веки освободили от бумаг, одиноко лежала огромная шляпа. Минато сидел, потерянно глядя на чётко вышитый иероглиф «огонь» и пытался собраться с мыслями. Он и волновался, и радовался одновременно, и ему никак не удавалось сконцентрироваться. Сандайме, приоткрыв дверь, осторожно заглянул внутрь. — Начало церемонии через десять минут, — сказал он, — ты готов? Встрепенувшись, Минато широко улыбнулся и чуть было не смахнул шляпу со стола. — Конечно, сандайме, — торопливо ответил он и поднялся. — Плащ, шляпа… больше мне там ничего не понадобится? — Нет. Разве что улыбка, — усмехнулся Хирузен. Странными путями следовала судьба. Сейчас на Хирузена смотрел, искренне радуясь, хоть и чрезмерно волнуясь при этом, ученик его ученика, в каком-то роде его собственный, Хирузена, преемник. И, если верить болтовне Джирайи о пророчестве, которое он получил от забывчивого Гамамару, именно такой человек, как Минато, и мог отвернуть всех шиноби от узкой и извилистой кровавой тропы, где двое не сумели бы разойтись без драки, к иной тропе — широкой и светлой, где все сумели бы шагать к долгожданному миру вместе — спокойно и счастливо. Когда Хирузен понимал, что выбор пал на ученика его ученика, ему казалось, что и он внёс свой неоценимый вклад в строительство лучшего будущего. А раз это было так, значит, он и впрямь тратил годы жизни не зря. — Раз ты готов, медлить нечего, — Хирузен шире распахнул дверь и протянул Минато руку, — пойдём.

***

Майто Гай был славен своей скоростью. Майто Гай был славен своей исполнительностью. Майто Гай был славен своим упрямством. Майто Гай был славен своей непрошибаемой надоедливостью. Именно эти четыре качества и помогли ему привести Миюки к Башне Хокаге, пока туда ещё можно было пробиться, хотя даже Какаши почти уверился, что за десять минут до начала церемонии улицы забьются народом так, что каждый человек будет дышать другому в затылок. Корпуса АНБУ, рассредоточенные по периметру площадки, перед которой должно было пройти выступление Минато, конечно, не были расположены так скученно, но и в их рядах едва удалось бы протиснуться даже худощавому юркому ребёнку. Летний день, торжественно клонящийся к своему завершению, палил и иссушал примолкшую Коноху, и люди потели и изнывали от жажды на раскалённой площади. Неловко ввинчивались между страдальцами вездесущие разносчики прохладительных напитков, сами потные и усталые, с опухшими, бронзовыми лицами, и хрипло голосили: — Всего один медяк — и стакан ваш! Отовсюду тянулись дрожащие, скользкие горячие руки, и трясущиеся пальцы силились ухватиться за края стаканчика. Разносчикам приходилось вертеться и крутиться, будто танцовщице на ответственном мероприятии, чтобы их лотки не опрокинули жаждущие, чтобы не остаться обворованными, забирая у кого-то едва ли не плавящийся медяк. Чуть поодаль пыхтели ниндзя, старающиеся растянуть тенты над головами зрителей, а представители клана Акимичи, проявив забавную смекалку, применили технику Увеличения и, возвысившись над чужими головами, подняли как навесы свои нагрудники. Зеваки тотчас потянулись в благословенную тень, смешивая ряды и ругаясь, толпа забурлила и заклокотала. Именно в этот момент на площади и появился Гай, сопровождающий Миюки. Ему пришлось мчаться во весь опор, чтобы успеть проникнуть в квартал клана Учиха и выкопать оттуда девочку. Его очень долго не хотели пропускать: мрачные стражники были более, чем уверены, что Гай крайне подозрителен, и никакие его просьбы и доводы не могли изменить их мнение. Дома у старухи Ай взмыленный Гай, которому всё же удалось пробраться в квартал, нашёл лишь Тоши, и тот сообщил, что Миюки ушла говорить со старейшинами. По счастью, Фугаку и Ивао не стали чинить Гаю препятствий: они сами направлялись любоваться инаугурацией и собирали всех дееспособных Учих, выколупывая тех из собственных домов. К слову, как Гай заметил, настроение у большинства встречных было на нуле. Учихи перестали относиться к Минато с уважением с тех пор, как Обито погиб под завалами на мосту Каннаби: в том, что это вообще произошло, они обвиняли всю команду, даже её присутствовавшего на другом задании руководителя. Когда же стало известно о трансплантации шарингана в глазницу Какаши, Учихи и вовсе встали на дыбы. Они с пеной у рта обвиняли Минато в попустительстве, звучали даже угрозы подкараулить его и его учеников как-нибудь в укромном месте и заставить понести ответственность за свои просчёты. Новому Хокаге мог радоваться кто угодно, но не клан Учиха, который, как всегда, искал виноватых в своих бедах и неприятностях за пределами обособленного квартала. Учихи шагали на инаугурацию так, будто их вели на казнь, и это на секунду опечалило и обеспокоило Гая. «Но Минато-сенсей справится, — уверенно сказал он себе, пожав плечами, — Минато-сенсей докажет Учихам, что они зря ведут себя настолько недружелюбно». Миюки, кажется, считала иначе. Пока они бежали по вымершим улицам Конохи, лихо перепрыгивая через мусорные контейнеры и проезжаясь по скатам невысоких крыш, она вообще не произносила ни слова. Её лицо было мрачным и замкнутым, как и у облачённых в парадную полицейскую форму Учих, которые всё ещё толклись на выходе из квартала, собирая всех отставших. — О чём ты думаешь? — спросил её Гай. Миюки бросила в его сторону лишь один косой взгляд и уклончиво ответила: — Ни о чём… — Слушай, — неловко сказал Гай, — я рад, что ты наконец-то вернулась, и я тут подумал: может, потренируемся вмес… — У меня много работы, — тут же сообщила Миюки, — ты же знаешь. Гай метнул на неё понимающий взгляд и тихо произнёс: — В АНБУ запрещено заводить друзей, так? По мгновенно расширившимся и наполнившимся непонимающим страхом глазам девочки он понял, что не ошибся в своих осторожных предположениях. — С чего ты это взял? — шумно сглотнув, резко спросила Миюки. — Раньше ты вела себя совсем иначе, — беззаботно пояснил Гай и, задержавшись на коньке очередной крыши, пропустил Миюки вперёд. — Даже если я бесил тебя, ты всё равно не была такой… — Всё же меняется, Гай, — тяжело вздохнула Миюки и спрятала взгляд. — Твоя проблема в том, что ты остаёшься прежним. — Если измениться значит пойти в темноту, как ты или Какаши, я уж лучше не стану этого делать. Я просто буду оставаться для вас обоих другом, пусть даже вы оба не захотите меня им признавать. Непримиримо блестящие глаза Миюки вдруг засияли иначе — другим, тёплым ровным светом, который Гай привык наблюдать раньше. — Спасибо, — негромко сказала она и, разбежавшись, повернулась к нему спиной. — Я пошла. А затем она спрыгнула с конька крыши, приземлившись точно с правого фланга у отряда АНБУ Аяме. Сюда Гаю было запрещено подходить, и он не пытался даже сделать это. Мелкими шажками Гай отступил от фланга, и Миюки, оставшаяся за его спиной, надела маску, смешиваясь с роем безликих охранников. Гай протискивался в толпу наблюдателей один, подпрыгивал, стараясь держать голову повыше, и смотрел, как вдали, на площадке толстой алой башни, появляются несколько фигур. Первую из них Гай признал сразу: это и был виновник торжества, прямой, величественный и уверенный Йондайме Хокаге — преемник величаво выступающего сзади сандайме. Слабый ласковый ветерок тронул кроны близрастущих деревьев, и листья о чём-то таинственно зашептались между собой, поворачиваясь к солнцу то одним, то другим боком. Народ ахнул, и общее волнение всколыхнуло ряды. Где-то испуганно и непонимающе заголосил, картавя и шепелявя, маленький ребёнок: — Мама, мама, смотри, сандайме отдал свою шляпу! Разве же такое можно делать? — Чш-ш! — тут же отозвалась мать. — Смотри! Минато подступил к краю площадки. Еле ощутимый летний ветер всколыхнул полы его плаща, сбивая их в сторону, и сандайме, и старейшины деревни, и несколько АНБУ рассредоточились позади него треугольником. — Обещаю, — звонкий голос был хорошо слышен в знойной тишине, — служить этой деревне и защищать её ценой собственной жизни! Гай вскинул кулак кверху и первым заорал, заражая остальных энтузиазмом: — Ура!!! В этот счастливый и странный час плакала стоявшая в первых рядах Кушина, неузнаваемая в полной экипировке элитного джоунина, топала гигантскими ножищами и гоготала Акимичи Чоурэй, Куренай и Макото, обнявшись, рыдали друг у друга на плечах от счастья. Эбису смотрел вверх зачарованными глазами, сняв тёмные очки и выронив книжку с провокационной обложкой, Инудзука Юма прыгал на месте, как бешеный сверчок, и десятки ладоней взмывали над общей волнующейся массой голов, и десятки голосов надрывались в смехе, плаче и крике. Величественно расправили плечи длинноволосые Хьюга, облачённые в просторные накидки белого цвета, оживлённо скалились Инудзуки, татуировки на чьих щеках сегодня сияли особенно ярко, Яманака потрясали охапками цветов, которыми их снабдил глава клана, над головами, и даже ленивые, не особенно вникающие в суть шумихи Нара ненадолго проснулись и заулыбались. Где-то в середине толпы отчаянно визжали полузабытые Горо, степенно аплодировали немногочисленные оставшиеся в живых Хатаке, и Акимичи, не подумавшие уменьшиться в размерах, бряцали доспехами так, будто бы на Коноху наступало целое войско, орали и оглушительно хлопали. Старухи с умилённым видом прижимали к глазам платочки, старики шумно сморкались и в шутку ругались, дети бросали в воздух конфетти и выпускали верёвочки воздушных шариков, которыми их снабдили родители. Молчали только АНБУ, оцепившие площадь, да торжественно надувшие губы Учиха. Конечно, у Конохи всё ещё имелось немало проблем, которые ещё только заставили бы людей помучиться, но теперь, когда у руля управления стоял новый человек, готовый смотреть в будущее без опаски и оглядки на ошибки предков, многое должно было измениться. Точно так же, как изменилось в этот самый благословенный для Конохи день в полузабытой пещере, охраняемой одним Чёрным и множеством Белых Зецу, когда истомлённый, превратившийся в еле ходящий скелет Мадара взялся за плети Гедо Мазо, вытаскивая их из тела, и сказал Обито торжественным клокочущим голосом: — Я научил тебя всему, что я сам знаю. Теперь ступай! И помни: до моего воскрешения ты — Учиха Мадара! ГРОМАДНОЕ И ВАЖНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ В завершение 3 части я всё-таки со всеми попрощаюсь. Ребят, я правда хочу замутить 4 часть, но я чувствую, что не сумею вырулить на спасение Учих и Миюки от Лиса, от истребления и прочего, а расстраивать вас — да ну нахер. Поэтому давайте оставим нашим героям шанс на светлое будущее и покинем их тут с флёром недосказанности: а ну как Миюки встретит и отняшит Обито? А ну как она станет главой клана? У неё остаются Инаби, Гай, Минато и Кушина. С этими чуваками можно верить в лучшее.

БЛАГОДАРНОСТИ.

Я благодарю всех вас, всех вас любожаю! Спасибо тем, кто дошёл со мной до конца. Те, кого нет в этом списке - определённо, я помню о вас, но, если бы я написала ник каждого комментатора внизу, боюсь, он слишком раздулся бы *-* 1) Stepashkin: я действительно заинтересовалась идеей треугольника Акаи-Аяме-Сузуму :) Ваша жизнерадостность по-настоящему поддерживала меня в процессе. 2) Maksimnor: за умение указать на неточности, какие-то ошибки. В самом деле, мне необходима была здоровая критика, спасибо за её предоставление. 3) Я - ЭТО Я.: до сих пор помню свою глубокую радость от того, как вам понравилась бешеная Миюки-собственница :)) А вообще, если вы все же здесь и движетесь с нами к концу, то я до сих пор жду того самого огромного отзыва, даже если он уничтожит меня в прах. 4) Kami_yt: по-моему, одному из читателей ЛД, что со мной практически с самого её начала :) От всей души благодарна за следование по этому долгому и сложному пути *-* 5) Paxalin: спасибо за внимание к этому бесконечно тянущемуся фанфику :) Когда что-то так долго идёт, общение на пути к завершению необходимо. 6) Тайгета: Искренне благодарю за множество рассуждений, предположений, высказывание своего мнения, конечно же, за то, что пристально следили за самой семьёй Учиха, что было очень важно для меня. 7) Mizopolak: за свежий взгляд на всю ту кучу, что я наворотила в части 3 :) Определенно, следует присматриваться к тому, что делаешь, но не всегда получается высматривать и переделывать так, чтобы это было логично и правильно. 8) КатДжит ДжоАл: за неизменное чтение и то, что сопровождали публикацию этого фанфика так долго и так терпеливо :) 9) Дедушка Нургл: за неизменную поддержку в коммах. Это, определённо, важно: знать, что твой монструозный фанфик кто-то читает и благодарит за то, что ты его делаешь :) 10) Marcelle-chan: определённо, мне жаль, что все так выходит с ч4, но, думаю, лучше иметь то, что имеется, нежели иметь нечто хуже этого. Во всяком случае, я искренне благодарна за прочтение :) 11) Julerns: искренне благодарю за поддержку, веру в ч4, активность под главами (а это было действительно нужно под конец публикации ч3, чтобы совсем не засыпаться и не заморозить ЛД от греха подальше). 12) Alizee_Lia_: как и все здесь названные, вы оказали мне огромную поддержку своими комментариями. Комментарий - это кладезь сил и хоть какой-то уверенности в том, что не так-то ты и плох и можешь хоть что-то :) 13) last ik: благодарю за внимание к этому фанфику, интерес к нему и отклики в комментариях :)) 14) И, конечно, Anna-Maria Blanshett. Сопля, ты знаешь, что я тебя люблю. Пиши побольше, посмешнее и не торопись взрослеть Я не забываю наши работы и всегда буду тебе помогать. Я буду очень счастлива, если мы сможем погонять родню Миюки в нашем фанфике, пусь, так что раскачивайся быстрее, но об учёбе тоже не забывай.

ЗАНАВЕС