Ледяная душа

Это наше проклятие

Пейринг: Иошито/Миюки Рейтинг: PG-13 Таймлайн: Миюки в карцере Ветер был холодным, чистым и влажным. Он был мягким, как вода, журчал, как камыш, он проскальзывал между пальцев и не возвращался. Она стояла одна — в огромном тёмном поле, наедине с луной, и луна смотрела на неё так, будто знала, о чём её хотят спросить, и знала, как ответить, но не сделала бы этого никогда. Она была одинока, она снова выпускала из ладони траву, сжимала её, выкручивала, замирала и вслушивалась — в шёпот и шорох ветра, в топот ночных зверей, в далёкие вздохи незамужних Учих за стеной, что подчинялись клану. Она была совсем одна, никому не нужна и потому — свободна. От Учих её отделяла стена, от деревни — годы, которые провела в клане. Она стояла между двумя разными мирами, впереди была Коноха: гордая, сильная, процветающая деревня, — а позади — квартал Учиха, угрюмое, загнивающее, мрачное место, на крови и жертвах которого и выросло буйное великолепие впереди. Коноха, при всей своей красоте и всей пышности, была омерзительнее ярких цветов, проросших сквозь чьи-то кости. Она, как пиявка, присасывалась ко всему, из чего можно было забрать жизненные соки, и не отставала, пока не осушала всё. Все были таковы. Весь мир был таков. Все они жили и будут жить в ненависти, и этот круг не разорвать никому. Потому что так было заведено слишком давно, и они слишком привыкли жить в этом мире. Они не умели иначе. Слабый жёлтый огонёк подмигнул с холма далеко впереди, ласковый отсвет упал на величественные, волевые и безупречные лица трёх великих людей, выступавшие из грубой скалы. Чтобы придать непокорному камню форму и сходство с оригиналом, чтобы отшлифовать его, понадобилось немало лет тяжёлого труда. А ведь всё это в итоге было бессмысленно — Миюки с пронзительной горечью осознавала, насколько именно бессмысленно. Были эти лица в скале или нет, был у деревни символ или нет, а всё оставалось по-старому. Ничего не менялось. Коноха питалась кровью всех талантливых шиноби, талантливых семей, она безжалостно перекусывала и перемалывала всякого, кто подворачивался под руку, и именно это давало ей силы. Шорох шагов был почти беззвучен, но она обернулась сразу. Он выступил из плотного клубка мрака, и он подошёл на уважительное — почти отчуждённое — расстояние. Он редко подходил близко. В его семье это не было принято. Великие кланы Конохи всегда держались на расстоянии, потому что не просто боялись, а знали, что им кто угодно может воткнуть нож в спину. Они слишком боялись предательства, и, честно говоря, Миюки его понимала: она сама боялась того же. — Ты тут, — сказала она и протянула руку — но тут же опустила в траву. Он всё равно был слишком далеко, чтобы дотянуться, да и не стал бы. Для такого он был слишком гордым. — Я не думала, что ты придёшь. — И принесла два бенто? — хмыкнул он и сел в траве поодаль — как будто пришёл сюда не повидаться с нею, а понаблюдать за звёздами. С него и такое могло статься. — Это для моего брата, — отчеканила Миюки и, вспыхнув, прикрыла один бенто рукавом. — Я и не думала… — Бенто для брата, который никогда не придёт? — его голос звучал устало, как у умирающего. — Ты ведь знаешь, что у Тоши, Мэзэо и Мамору сейчас другие проблемы. — Они пришли бы. Обязательно. Я придумаю что-нибудь. Я… — В мире случается слишком много непоправимого, слишком много вещей, над которыми мы не властны, — проронил он задумчиво. — Ты и сама это понимаешь. Миюки вздрогнула и опустила глаза. Иошито Хьюга всё ещё сидел чуть поодаль от неё, скрестив ноги, в траве, отросшая чёлка занавешивала ему половину лица, и на выступавшем из мрака подбородке слишком весело и развязно скакал лунный лучик. Иошито был холоднее обычного — словно он и пришёл сюда только для того, чтобы поспорить, повергнуть и сделать больно. Даже если бы это и было так, Миюки не удивилась бы. Она слишком во многом была виновата перед ним, чтобы ожидать большего. Хотя, конечно, она не переставала надеяться — за что и ненавидела себя, — что он передумает. Что он всё-таки сумеет взглянуть на неё иначе. — Я… я не хотела, — пробулькала она. — Это всё произошло слишком быстро, я хотела его защитить, я могла уклониться, но… — Это был его свободный выбор. Выбор шиноби, воина, твоего брата. Теперь он мёртв, — Иошито потянулся, быстро пододвинул к себе её бенто и вздохнул. — Я слышал, Ямамото тоже мёртв. — Он не мёртв! — вскинулась Миюки. — Он просто… — Мёртв как шиноби. Никогда не встанет на ноги, — пожав плечами, произнёс Иошито. — Подумай сама, ты хотела бы такую жизнь? Такую, как у него или у твоего брата? — Но что я могла поделать? — горечь в сердце Миюки уступала место злобе. — Что я ещё могла поделать?! Я тоже была там… я сражалась… я не хотела, чтобы всё это произошло… или мне теперь казнить себя за то, что это не меня швырнуло в дерево?! Ненадолго воцарилось молчание. Иошито спокойно копался в бенто, не глядя на неё, а Миюки выпускала пар, хватаясь за высокую траву и сжигая её дотла. Наконец, Иошито снова поднял голову. Казалось, сквозь чёлку он смотрит в далёкое синее небо, на звёзды, луну и тучи, громоздящиеся этаж над этажом, отчуждённые и вечно равнодушные к их земным тяготам и горестям. — Вот видишь, — сказал он. — На свете есть то, что я зову судьбой. Неодолимым роком. Обстоятельствами непреодолимой силы — называй их как тебе нравится, они существуют, вот что самое главное. У каждого из нас есть своя судьба. У каждого из нас есть своё предназначение. Мы можем сопротивляться этому, но к чему в итоге оно приводит? Только к ещё большим проблемам. Ты думаешь, Мамору Учиха бежал от своей судьбы? Ему на роду написано быть заклеймлённым, опозоренным и уничтоженным, к этому он в итоге и придёт. Миюки сжала в горстях остатки неровной травы. Холодная ночь наваливалась на неё, как крышка гроба. — Это неправда, — прошептала она. — У нас есть свобода воли. У меня есть свобода воли. У тебя она тоже есть. Мы выбираем то, что нам кажется необходимым, мы опираемся на свои чувства и на свои идеалы. Мы не марионетки, как ты считаешь… — Ты ошибаешься, — равнодушно перебил её Иошито. — Мы марионетки. Наши собственные иррациональные влечения дёргают нас за ниточки, мы и пляшем. Знаешь, почему я тогда оставил вас? — Ты… — Я бежал сквозь лес, жалкий и беспомощный, как олень, которого травят, я знал, что я ничего не добьюсь, — медленно продолжал Иошито, словно бы и не слушая её. — Я уводил их дальше, как можно дальше от вас, потому что… — он помедлил и криво усмехнулся. — Потому что я хотел защитить. Спасти своих товарищей и кое-кого, кто значил для меня ещё больше. Миюки замерла, ошарашенная этим неожиданным признанием. Это было именно оно — не могло быть ничто иное. — Я хотел уберечь тебя, — Иошито всё ещё смотрел на звёзды. — Как же глупо, да? Ты слышала хоть раз, чтобы Хьюге и Учихе позволялось что-то серьёзное? Чтобы это к чему-то приводило? Между нами всегда стояли старейшины наших кланов, наши предрассудки и наша собственная глупость. — Иошито, я всегда… — Я знаю, ты тоже об этом думала, — и снова Иошито перебил её. Он отставил бенто и поднялся. — Ты не говорила, но я чувствовал. Это было великой дерзостью — думать о том, что однажды я посмею пойти против устоев клана, что однажды я скажу и сделаю вещи, которые старейшинам не понравятся, но это согревало меня. У меня были ложные надежды, что мой путь свободен, что я могу повернуть туда, куда захочу. Что я не просто Хьюга, обязанный умереть ради своего клана. Что я нечто большее, чем мои глаза и мои долбаные гены. Миюки вскочила и отшатнулась. Слышать, чтобы Иошито ругался, было непривычно, это потрясало и вызывало странную тревогу — как будто она смотрела на другого человека, наложившего на себя хенге, чтобы поиздеваться над ней. — Ты ведь понимаешь, что ты никогда не был просто генами, — торопливо заговорила она, — по крайней мере, для меня, а это уже немало… — Ну и что дальше? — голос Иошито окреп и зазвучал резко. — Ты бросила бы клан? Ты пошла бы за мной туда, куда я тебя бы повёл — к Хьюгам? Ты стала бы такой же, как брат, который причиняет тебе столько боли? Неужели ты настолько поддаёшься зову плоти, что забываешь о своей судьбе? — Да как ты смеешь! — возмутилась Миюки и сжала кулаки. — Чтобы ты знал, я никогда… ну… не всегда… и откуда тебе знать, какая моя судьба, если она у меня вообще есть! Может, мне как раз и суждено быть с тобой? Но ты даже не допускаешь такого, верно? Ты вбил себе в голову какую-то чушь и хочешь, чтобы я тоже в это верила, но вот что я тебе скажу — я в это верить не собираюсь, я… Иошито повернулся к ней лицом — беззвучно и плавно, как призрак. И Миюки, поперхнувшись, отпрыгнула так резко, что запуталась в траве и упала на спину. Иошито стоял, полупрозрачный и белесый на фоне синего неба, и его изуродованное лицо таяло, рассыпаясь серебром, как и рука, которую он протянул к ней раскрытой изрезанной ладонью. — Твои глаза тебе даны не просто так, — тихо сказал Иошито. — Это знак, отмечающий ключевой поворот на твоём пути. Теперь, даже если ты захочешь остановиться, тебе просто не позволят. Но ты и не захочешь. Мы с тобой прокляты. Мы оба прокляты одним и тем же — нашей кровью, которая никогда не оставит нас в покое. Может, ты сейчас и бредишь, может, это всё просто кошмар, но какая разница, если реальность ещё хуже? Какими бы ни были эти галлюцинации, они не сделают тебе больнее реального мира. Так что забудь о нём, плюнь на эту реальность, возьми меня за руку и останься здесь навсегда. Быть безумнейшим из безумных — это могло бы стать твоим утешением. Миюки зажмурилась и наотмашь ударила по прозрачной руке, которая, как змея, тянулась к ней. — Никогда! — крикнула она и распахнула глаза. Она снова была в тесной влажной камере, снова на своей подстилке в дальнем углу. Миюки резко села и тяжело задышала. Дрожащими руками она ощупала влажное лицо. Глаза резала нестерпимая боль. — Опять, — прошептала Миюки и сквозь вуаль слёз и мрака разглядела на трясущемся пальце кровь. — Оно не оставит меня в покое…