Ледяная душа

Малыш

Пэйринг и персонажи: Шисуи/Миюки, фоном отец и мать Шисуи, упоминаются Гай, Обито, Мамору. Жанры: романтика, POV Рейтинг: G Предупреждения: ООС (хотя хз, какой там был мелкий Шисуйка), UST Что значит «защищать»? Я всегда задавался этим вопросом. Я и сейчас себя об этом спрашиваю. Странно, что у меня в голове такие мысли. Мама говорит, я просто слишком умный для своих лет. Так обидно это слышать. Она по-прежнему думает, что я малыш, и папа так думает, а всё потому, что у меня нет шарингана. Я пока просто карапуз, и всё равно, умею я выпускать Катон или нет. Мама и папа считают меня ребёнком, а я уже взрослый! Настолько взрослый, что могу быть ниндзя. Только… я не уверен, что я хочу быть таким же ниндзя, как и мама с папой. Да и как вообще все Учихи. Они храбры, они неукротимы, у них горят гордостью и уверенностью глаза. Но они какие-то… злые. Вот именно: я научился видеть в их глазах бешенство, когда я был ещё меньше, чем сейчас. Я раньше боялся, а теперь не боюсь. Теперь мне немного грустно, когда я вижу разъярённого папу. Грустно и обидно. Не заслужил папа, чтобы у него так сердце болело; а ведь оно болит. Мама говорит, что именно ненависть Учих окрашивает их шаринган в алый. Ненависть и скорбь от потери. Так, значит, я обязательно должен что-то потерять, чтобы перестать быть ребёнком? Я так спросил у мамы однажды. Она мне впервые дала настоящие сюрикены и велела тренироваться так, будто я завтра умру. Я начал. И, когда мои сюрикены попали в цель пять раз из восьми, мама посадила меня на колени и спросила очень серьёзным голосом: — Ты так хочешь стать взрослым поскорее, правда, Шисуи? Я сказал с гордостью: — Конечно. — Тогда будь готов, что тебе придётся многое потерять, — мама наклонилась и поцеловала меня в лоб. Прикосновение её губ очень холодное, и губы у неё шершавые, но мне нравится, когда она меня целует. Она это так редко делает… чаще она приказывает мне учиться и становиться лучше. Она ведёт себя как папа, а папа смотрит на бабушку Миюки. Странно, но я подумал об ане-сан, когда мама сказала о потере. Мне стало так больно и страшно… показалось, будто я вдруг остался один-одинёшенек в тёмном кругу из призраков и ничего не вижу. Как будто мне вырвали глаза… хотя, наверное, нет, я не знаю, каково это — лишаться зрения. Но я знаю, что внутри было очень больно, и я хотел, чтобы так больше не было. — Лишиться даже Миюки-ане-сан? — спросил я. Мама посмотрела на меня печальными глазами. Я почему-то увидел в её глазах не такую боль, которую замечал у папы, если тот бывал чем-то расстроен. Мама смотрела на меня так, будто хотела забрать меня из тёмного круга теней, а не уничтожить и меня, и круг со мной вместе. — Возможно, — сказала она шёпотом. — Потому что умирают те, кто слаб. Я запомнил эти слова. Наверное, слова могут превращаться в калёное железо, потому что мне становилось очень горячо и больно — там, где сердце, — когда я вспоминал их. И я смотрел на Миюки-ане-сан, и мне хотелось бы, чтобы она выжила. Миюки-ане-сан очень красивая. Я так подумал, когда она наклонилась над моей колыбелькой, совсем маленькая. Мама говорит, что я себе всё воображаю, ведь в таком возрасте ничего не запоминаешь, а я помню. Правда, очень-очень смутно. И тогда прядь волос Миюки-ане-сан коснулась моей щеки, и я сразу решил, что я женюсь на ней. Хотя нет. Тут я вру. Тогда я не знал, что такое «жениться» и «выходить замуж». Но я точно подумал, что Миюки-ане-сан — просто красавица. Я уверен, что уж красивое от некрасивого отличать умел! Иначе почему бы я начал плакать и бить воздух ногами, когда увидел шрам Мамору, старшего брата Миюки-ане-сан (мне мама об этом до сих пор рассказывает, если я, как она говорит, бахвалюсь, преувеличиваю свою храбрость). Времени у нас с Миюки-ане-сан мало. Это она сейчас молодая, весёлая, свободная. А потом возьмёт да и выйдет за того же Мамору-они-чана. И останусь я, Шисуи, с носом. И буду смотреть, как они под ручку гуляют, а ещё и деток их стану воспитывать. Или за Обито-они-чана. Или ещё за кого-нибудь. За этого Зелёного Зверского Гая, к примеру. Не хотелось бы такого! И я иногда думаю, что Миюки-чан может и… ну… того. А мне не хочется, чтобы она того. Надо, чтобы мы поженились, а потом я уже сам за всем прослежу. Только сначала надо вырасти и сделать так, чтобы она не вышла замуж. А как она выйдет, если пообещает мне не выходить? Я останавливаю Миюки-ане-сан, когда она уже вроде уйти собирается, и я спрашиваю её прямо: — Ане-сан… — Что? — она смотрит на меня сверху вниз. Я так хочу быть выше! Хочу стать высоким, красивым, широкоплечим, чтобы это я смотрел на неё так и защищал, а не она — меня. Но она держит меня за руку и говорит мне «кун». Вот Обито она так не говорит, и Гаю тоже! — Ане-сан… я скоро вырасту и женюсь на тебе, слышишь? Только ты смотри… не выходи замуж ни за кого другого, ладно? Я вырасту уже очень скоро, я почти выше тебя! Между нами — полторы головы разницы, но я уверен, что совсем скоро между нами останется голова. И я буду выше. Я буду сильнее. Буду умнее и старательнее, чтобы защищать Миюки-ане-сан. И маму, чтобы у неё больше не были печальные глаза и холодные губы. И папу, чтобы в его глазах не было такой злости и такого страха. Всех-всех. И пусть Миюки-ане-сан только усмехается, пусть! Я же знаю, что она меня любит. Полюбит ещё сильнее — так, чтобы можно было пожениться. Мне бы только вырасти немного…