Ледяная душа

Ито и Кохэку были неразлучны. Они были теми братьями, о которых говорят как о половинках единого целого. Ни одна живая душа в Конохе, включая их родителей, не называла ребят по отдельности: «Кохэку», «Ито». Для всех они были Ито и Кохэку, загадочным существом под названием Кохэкито, одной душой и одним сердцем, одними устремлениями на два тела. Не имело значения, что они даже не были родными братьями, а всего лишь двоюродными, что Кохэку опекал и командовал — это казалось настолько естественным, насколько для других братьев естественно равноправие. Кохэку всегда брал на себя ответственность и шагал впереди. Но он это делал не потому, что ему не было страшно. Он тоже боялся, как и все кругом него. Боялся смерти, увечий, пленения, унижений, потери близких. У него дрожали колени, когда он двинулся в свой первый бой, и он боялся опозориться, упав в обморок, намочив штаны или сделав нечто настолько же бессмысленное и глупое. Тем не менее, Кохэку поправил свои подсумки, увереннее закрепил пояс и сурово бросил сокомандникам, выдвигаясь за ворота: «Чего встали? Приглашения ждёте?» Он шёл, потому что знал: кто, если не он? Даже Ито не подходил для этой роли. Кохэку был назначен капитаном отряда прикрытия. Это было огромное скопление шиноби, даже не армия, а целое полчище: многоголовое, многорукое, многоголосое и беспомощно-юное. На подступах к деревне остались лишь неопытные бойцы: все, кто обладал более-менее развитыми навыками и пообтёрся в настоящих сражениях, ушли далеко вперёд и теперь сдерживали натиск шиноби Ивы и Кири на старых аванпостах. На двадцать свежеиспечённых чуунинов, которые получили удостоверение только для того, чтобы их можно было отправить на фронт, приходился один чуунин с опытом. На полсотни таких — один юный джоунин. На двадцать таких джоунинов — один, бывавший в настоящем деле. Словом, оборона Конохи лежала на плечах Кохэку. Никого не осталось, кроме него одного. Он печально и зло осмотрел свой отряд. Кто был кругом него? Лупила глаза беспомощная Кей, которая так и осталась плаксой. Молчал в воротник Тетсуя — всё ещё угрюмый. Преданно смотрел в спину Ито — по-прежнему ведомый, но поддерживающий всеми способами. Кохэку сглотнул запёкшийся ком, что встал посреди горла. Его лёгкие как будто что-то сжигало; сердце колотилось тяжело, медленно. Он с трудом облизал губы и почувствовал странный солоноватый вкус. Точно. Это кровь сочилась из невидимых трещинок, это свою кровь он сейчас ощущал во рту. Лес впереди них молчал. Это молчание было не тем успокаивающим, ласковым, привычным, какое они привыкли улавливать на относительно безопасных миссиях. Воздух не наполнял их лёгкие свежими, лёгкими нотками цветочного, лиственного аромата, они не чувствовали приятного мускусного запаха чуть влажной почвы. Они как будто вросли в землю, слушая тяжёлую, давящую на плечи, стискивающую в железных клещах тело тишину. Это была тишина, наполненная свинцовой обречённостью, которая оплетала тело, как крепкая лоза; это была тишина, пропитанная вонью смерти, страха, крови, пота, бегства, стали, смешавшихся друг с другом дзюцу. Позади них тоже был лес, и он пах точно так же. Они стояли посреди деревьев, напряжённо подобравшись, и ждали условного сигнала. Опасность витала кругом Кохэку, он чувствовал лёгкое прикосновение её крыльев к своим щекам. Холодный пот пропитал его майку; ему казалось, что его уже завернули в призрачный саван. «Нечего об этом сейчас думать», — приказал он себе и встряхнул головой. Он настороженно глядел вдаль и ждал, но ничего не происходило. — Тетсуя, — прошептал он, и его хриплый голос громко прозвенел в окружающем их молчании. — Тетсуя, просканируй местность. — Есть, — глухо ответили ему сзади, и воздух заполнило характерное шелестящее жужжание. Бесчисленное множество крошечных чёрных жучков выползало из его пор, выбиралось на рукава, капюшон, колени и застывало. Тетсуя медленно, плавно поднёс к носу два пальца, сложенные в печати, и поправил очки на носу. Насекомые тотчас разлетелись, расправив крылья, ссыпались на землю и деловито поползли меж чёрных комочков и тёмно-зелёных листьев, спрятались в кустарниках. Кохэку продолжал глядеть прямо перед собой и считать. Добираясь до пятидесяти, он начинал обратный отсчёт, не выпуская из поля зрения своих товарищей. Тетсуя хмурился и сопел: кажется, сканирование давалось ему нелегко. «Этот идиот тоже ничему не учился, — с горькой злобой подумал Кохэку. — Чего ты ждал, что за тебя вечно будут выполнять самые сложные задания? Почему ты, дубовая голова, не обеспокоился, что надо бы и свои дзюцу оттачивать? А если ты нас всех подведёшь, если мы из-за тебя сейчас…» Тетсуя распрямился и убрал сложенные пальцы от носа. Его брови снова распрямились, бледное лицо несколько разгладилось. — Кохэку, — тихо сказал он, — я засёк отряд Миюки. — Где? — Они приближаются к нам, — голос Тетсуи переливался похоронными нотками, — я чувствую чакру Миюки и семи… нет, шести её подчинённых. — Их так быстро убивают? — прошептала Кей и округлила глаза. — Ведь их было… и где… где Мэзэо? Кохэку дрогнул. Ярость, кипевшая на дне его души, вдруг всплеснулась, переполнила чашу его терпения, и он, развернувшись, ударил Кей по затылку так, что та покачнулась и упала на колени. В расширившихся глазах Ито отобразилось непонимание, смешанное со страхом. — Аники, — предостерегающе произнёс он, — что ты только… — Заткнись, — процедил Кохэку и повернулся к Тетсуе. — Я никому не давал тут права меня перебивать… — он не мог понять, отчего ему стало тяжело дышать, когда он не услышал имени Мэзэо вместе с именем Миюки. Конечно, Тетсуя сказал, что выжило ещё шесть молодых шиноби из её отряда, но Мэзэо всегда упоминали в связке с сестрой, как его самого упоминали вдвоём с братом — разделять их никому не приходило в голову, и это означало лишь одно: Мэзэо погиб. — Где Рин и Какаши? — прошелестел он. — Ты улавливаешь их чакру? Тетсуя был бледен, как привидение. Он напряжённо покачал головой, и в это мгновение Кохэку показалось, что его мышцы схвачены параличом. — Нет, — промолвил Тетсуя, — только Какаши. Я не могу почувствовать присутствие Рин. Какаши в беде. Он один… в кольце врагов. Там очень много чакры… злой… чудовищной чакры. Она подавляет сигналы, которые посылают мои жуки, так что я не могу сказать, что там происходит. Кохэку занервничал. На востоке в беду попали Какаши и Рин; Рин, скорее всего, была убита; впереди них, к западу, сражались Миюки и шесть её подчинённых, и у Миюки погиб младший брат: отовсюду поступали только тревожные сигналы, и они должны были как можно скорее выработать план действий. Посылая вспомогательный отряд в леса, сандайме настаивал, чтобы они как можно меньше привлекали к себе внимание и собирали как можно больше информации. Их отряд обязали обеспечить максимально выгодное отступление для той ударной группы, что попадёт в беду, но в беду попали все — едва ли старейшины на это рассчитывали. — Без бьякугана нам туго придётся, — пробормотал Кохэку и медленно выпрямился. — Ладно, давайте поступим так… — Чувствую чакру учителя Минато, — автоматически перебил его Тетсуя и без тени смущения продолжил: — Минато-сенсей движется туда, к Какаши… я не понимаю, что у них происходит. Вся чакра вдруг исчезла! Кей прекратила потирать пострадавший затылок и воззрилась на Тетсую полными испуганного изумления глазами. — Это как такое возможно? — прошептала она. Ито непонимающе вертел головой. Сейчас он казался совсем мальчишкой, и Кохэку старался не смотреть на него, чтобы не испытывать себя, не заставлять едва задремавший инстинкт старшего брата снова поднять голову. Он помнил об обещании, которое дал Ито, и не мог не признавать, что сейчас эта клятва ему только мешала, лишая должной доли хладнокровия. — Понятия не имею, — в голосе Тетсуи впервые послышались какие-то человеческие чувства: страх, растерянность, давящее чувство беспомощности перед этой безграничной, всеобъемлющей тёмной лесистой громадой. — Но я одно могу сказать точно: Какаши там один. Мои жуки не чувствуют чакру Рин и их врагов… там только Какаши и сенсей Минато. По крайней мере, они — единственные живые там… в том месте. Кохэку поглядел на свои стиснутые кулаки. Хотя он и сжимал пальцы так яростно, как мог, он не сумел избавиться от отчаянной дрожи. Он не мог показывать свою слабость — не сейчас, не перед Ито, который, конечно, пристально следил за ним широко распахнутыми глазами. Кохэку хотелось зарычать, зареветь, как угодно ещё показать, что этот взгляд его раздражает, но он молчал и пытался собраться с силами. Сейчас ему требовалась холодная голова; в принятии решения он не имел права на ошибку. — Ладно, — прорычал он сдавленным голосом, — наплюйте на этого ублюдского Хатаке, сенсей его выручит!.. Что там с Миюки… там ещё есть живые? — Четыре человека, — Тетсуя неловко дёрнул плечами, словно его плащ вдруг показался ему неудобным, — она и ещё четверо. — Уже четверо? — ахнула Кей и быстро повернулась к Кохэку. — Кохэку… Кохэку-кун, мы должны им помочь! Пожалуйста, Кохэку, позволь нам… — Стоять! — прогремел он. Его рука решительно и безжалостно схватила Кей за плечо. Прощупывая сквозь ткань, сквозь тонкую кожу её хрупкие кости, Кохэку не мог не задать себе отстранённый вопрос: готовилась ли она хоть когда-то к тому, что её ожидало? Кей пренебрегала многими тренировками, за что ещё Аши-сенсей её безудержно ругала и колотила, а после гибели сенсея и вовсе забросила упражнения — по крайней мере, физически. Они уже были чуунинами в то время, им не требовался наставник, и Кохэку иногда говорил себе, что, пожалуй, именно он должен был бы взять на себя роль лидера, заставить бестолковую девчонку работать над собой, донести до неё, как это важно, но Кохэку был сосредоточен на себе и на Ито. Кей и Тетсуя его никогда не интересовали; их жизнь ничего для него не значила, даже когда он был капитаном — но не сейчас. Сейчас они втроём стояли на страже в лесу и выжидали, кругом них толпились перепуганные ребята, едва отслушавшие свои лекции в Академии, и смерть в равной степени угрожала каждому из них. Кохэку чувствовал: если он лишится Кей или Тетсуи, если, тем более, что-то случится с Ито, он потеряется совсем в этом огромном и страшном, неузнаваемом мире, всего за сутки ставшем чужим и мрачным. — Ты никуда не пойдёшь, — процедил Кохэку. — Никто никуда не пойдёт, мы будем стоять и ждать, пока кто-нибудь… — он повернулся к кучке взволнованно бубнящих что-то ребят рядом и резко спросил: — Эй! У кого-нибудь из вас есть бьякуган? Какая-то девочка с растрёпанными косичками потянула руку из задних рядов. — У меня, — созналась она таким тоном, словно за обладание бьякуганом её должны были приговорить к смерти. — Как далеко видишь? — отрывисто спросил Кохэку. — На семь километров, — немного застенчиво ответила девочка и нервно прикусила губу. По подбородку скатилась капля крови. — Дерьмо! — с чувством выругался Кохэку. — Да, от такого глаза нам мало толку будет… Ладно, плевать, иди сюда и не ной. Как долго ты можешь поддерживать дзюцу активным? Девчонка неловко шагнула к нему, явно стремясь показать свою готовность помогать общему делу изо всех сил, но запуталась в собственных ногах и чуть было не упала на землю. Кохэку неловко подхватил её, стиснув плечи (у этой девчонки были куда более крепкие, широкие кости, и под её кожей чувствовалась твёрдость мускулов), и грубо прислонил к плечу Ито. Девчонка заалелась и потупилась; она нервно кусала губу, и растрепавшиеся пряди коротко обрубленных тёмных волос липли к её лбу и вискам. — Нет времени рассусоливать, — жёстко поторопил её Кохэку. Он с удивлением обнаружил, что всё ещё держит руку на плече Хьюги. — Сколько времени сможешь смотреть… не отрываясь, смотреть, ты ведь понимаешь, правда? Девчонка очень серьёзно кивнула и полушёпотом ответила: — Обычно двадцать минут… я так делала на тренировках в клане, но мне всегда казалось, что я могу немного дольше… — Плевать, — снова оборвал её Кохэку. Его пальцы решительнее сжали её плечо. Он совсем не замечал разницы в их росте и крепости; ему казалось, что напротив него стоит его двойник. — Будешь смотреть, пока додзюцу не прекратит действовать… есть ещё кто с бьякуганом? Справа от него поднялась рука совсем крохотного мальчишки: тот был на голову ниже даже самых низких и юных в отряде. Мальчишка, однако, уже обладал типичным для Хьюга непроницаемо-суровым лицом и безразличным взглядом — пугающее сочетание на таком гладком юном личике. Ребята расступились, и мальчик прошествовал прямо к Кохэку, остановился, оборвав чеканный взгляд, и задрал подбородок. Протектор с выгравированным знаком деревни Листа неумолимо защищал его подбородок. — Откуда ты тут, мелочь пузатая? — фыркнул Кохэку. — Сколько тебе лет? — Восемь с четвертью, — резко ответил мальчик, — я досрочно выпустился. У меня тоже есть бьякуган. — Дальность? — вздохнув, поинтересовался Кохэку. — Пять километров. — Ещё лучше… — прокомментировал откуда-то сзади Ито, и Кохэку впервые испытал странное желание, развернувшись, съездить младшему брату по уху. — Плевать, лишь бы понимал, что ты вообще видишь, — он с трудом сконцентрировался на лице мальчишки напротив. Странно, но на восемь с половиной лет этот Хьюга вообще не выглядел; он казался куда младше, пусть в его глазах и трепетали странные угловатые тени, пусть там и виднелась мировая скорбь и абсолютное безразличие ко всему, что станет происходить в дальнейшем. — Как долго сможешь смотреть? Мальчик пожал плечами. — Ну, минут двадцать — точно. — Отлично, нам этого хватит, — пробормотал Кохэку, — всё равно так долго нам ждать не придётся. Тут есть ещё Хьюги? — он задрал голову и прокричал свой вопрос куда-то в небо, словно бы оттуда, с луны, вдруг могли свалиться дружелюбные ниндзя, которые охотно поделились бы с ним силой своего додзюцу, чтобы никто из них не погиб сегодня. Но и небеса, и земля отвечали ему угрюмым молчанием. Кохэку насупился, скрестил на груди руки и отвернулся к своим сокомандникам. Кей глядела на него с непониманием и тревогой: она, очевидно, не могла взять в толк, как могло так получиться, что в огромном отряде из ниндзя-новичков оказалось всего двое из клана Хьюга. Хьюги, как и Учихи, в последнее время слишком резво плодились; их дома полнились смеющимися, играющими, куда-то торопящимися ребятишками, но эти дети неожиданно пропадали из поля зрения односельчан, едва у них проявлялись какие-то задатки. Очень многие Хьюги и Учихи вообще не посещали Академию и получали звания генина и чуунина после личных встреч старейшин с Хокаге. Иные, напротив, слишком быстро продвигались по службе. Великое наследие крови и связи давали одним детям весомое преимущество перед другими. Кохэку тяжело выдохнул. Он, действительно, многое отдал бы, чтобы вместо двух неопытных, жалких Хьюг тут хотя бы ненадолго очутился Иошито. Они во многом были не согласны друг с другом, они не считали, что дружат, даже не встречались без особой на то необходимости, однако после героической гибели Иошито у Кохэку как будто что-то перевернулось в душе. У него словно перерубили надвое невидимую трепещущую нить где-то внутри. — Ладно, — промолвил он, — наплевать. Тетсуя, Кей, Ито, идите сюда, скорее! Кей и Тетсуя послушно сгрудились около него, как потерянные овцы, Ито встал чуть позади, окружённый двумя растерянными Хьюгами, которые так и не получили чётких указаний и не рискнули вернуться на свои места. — Итак, у нас определился враг, — быстро заговорил Кохэку. Времени было мало: он не мог позволить себе терять драгоценные минуты на пустую болтовню. — Это отряд из Облака, с которым сейчас столкнулась Миюки. Кей ахнула и покачала головой: очевидно, она сразу же вспомнила, кто назначен капитаном этого отряда. — Я не чувствую чакры Кэтсуми, — глухо проворчал Тетсуя в воротник своего плаща. — Очевидно, Миюки её убила. — Не имеет значения, жива Кэтсуми или нет, в лесу ещё целый отряд не сдох, если вы помните, — раздражённо сказал Кохэку, — и, очевидно, там не слабаки, раз они убили почти всех наших. Мы должны если не перебить их, то хотя бы немного задержать, чтобы Миюки и её ребята смогли добраться до деревни. — У неё три человека, — монотонно произнес Тетсуя, и Кей негромко всхлипнула во вполне естественном для неё жалобном тоне. — Пусть бы и ни одного, — жёстко процедил Кохэку, — это наше задание, мы должны его выполнить. Наши противники — шиноби Облака. Основной стиль ниндзя Кумогакуре — это молния, против которой можно бороться с помощью стихии Ветра. У кого тут есть чакра Ветра? — он прокричал свой вопрос так громко, что у него даже запершило в горле. В рядах неопытных шиноби медленно поднялось несколько рук. Кохэку яростно прокашлялся и подозвал ребят к себе. Хьюги, которых он отрядил наблюдать за обстановкой, дрогнули, шагнули было вперёд, но тут же дёрнулись и остались на прежних местах. Кей бочком подобралась к скучившимся ребятам и, застенчиво улыбнувшись, стала ковырять землю кончиком сандалии. Её лицо было искажено нервной гримасой, уголки губ слегка подёргивались. Она явно не хотела брать на себя ответственность (Кей вообще избегала любой ответственности, предпочитая даже заботу о собственной жизни и здоровье спихивать на плечи товарищей), но под тяжёлым, неумолимым взором Кохэку она не смела возражать. Без особенного запала Кей забубнила, не отрывая взгляда от земли: — Ребята, это будет ваш первый… п-первый серьёзный бой. С-сейчас сюда вломятся люди, с которыми должна была сражаться Миюки. Они уже потрёпаны сражением, но… но они всё ещё сильны и опасны. Наша задача — их всех задержать… — Убить, — жёстко заявил Кохэку. — Никакого милосердия. Кей вспыхнула и усиленно завозила сандалией по земле. Ребята, столпившиеся кругом неё, непонимающе переглядывались и перешёптывались; на лицах многих темнели печати ужаса. Кей мучительно закусила губу и замычала, подбирая слова; юные шиноби совсем растерялись. У Ито дёрнулась губа, Тетсуя тихонько вздохнул. Где-то в лесу уже слышалось зловещее потрескивание, и даже невооружённым взглядом можно было заметить страшное голубое сияние в чёрной чаще: это вырывались на свободу дзюцу шиноби Кумогакуре. — А-а-а! — заорал Кохэку и рванулся к отряду. По пути он толкнул Кей в плечо так, что та отлетела назад и с шумом приземлилась на землю, в недоумении моргая. — Ну почему ты такая тупая? Времени и так в обрез, дура! — он даже зашипел, поджимая губы, и круто повернулся к юным шиноби. Те недоумённо хлопали глазами, посматривая то на его сандалии, то на валяющуюся поблизости униженную Кей. — Так, вы, салабоны! Слушать меня, я буду тут капитаном! Те, кто владеет техниками Дотона, создайте укрепления в ста метрах впереди нас, быстро! Кумогакурских ублюдков это надолго не задержит, но мы сможем предоставить защиту Миюки с её командой… вперёд! Шесть ребят выбежали вперёд и, сложив печати, скомбинировали техники. Из-под земли с рокочущим гулом показалась горбатая гора, облепленная глиной, грязной травой, какими-то невнятными ошмётками и ветками. Кохэку стремительно взбежал на крутой гребень горы и приставил ладонь ко лбу козырьком. Хьюги следовали за ним, как тени, предпочитая, однако, держаться на расстоянии. Рядом стоял Ито, и суровый влажный ветер трепал его отросшие волосы. Кохэку повернулся к отряду и заголосил снова: — Те, у кого есть дальнобойные техники Суитона и Катона, сюда, живее, ублюдки! Целая толпа ребят, оскальзываясь на мокрых скатах горы, полезла наверх. Кей и Тетсуя возглавляли эту сумасшедшую лавину; их растрёпанные шевелюры Кохэку узнавал издалека. Вскоре внизу не осталось никого: все рассредоточились по горбатой горе и напряжённо всмотрелись вдаль. Хьюги тревожно переглядывались: теперь, кажется, в их особых способностях не было особенной нужды, поскольку с высоты любой мог заметить приближение недругов. — Вы всё ещё тут, — мрачно сказал Кохэку. Его брови, сведённые в галочку к переносице, подрагивали. — Мы будем палить наугад, а вы нас направляйте. Вы-то, в отличие от нас, всех этих ублюдков видите и сможете отличить своих от чужих. — Поняла, — по-деловому отозвалась смертельно бледная девочка-Хьюга. Её соплеменник сосредоточенно кивнул и стиснул кулаки. — Готовьте точные дальнобойные дзюцу! — проорал Кохэку. Неожиданно налетевший порыв ветра ударил его в грудь, как кулаком, и он слегка покачнулся. — Точные, вы слышали? Хьюги, разойдитесь в разные концы цепи. Вы будете координировать действия нападающих. Вот ты, — он толкнул Кей, вставшую слева, в плечо, — ты будешь А-1. Парень за тобой — А-2, и так до конца цепи. Девчонка, ты будешь направлять цепь «А». Ито, — Кохэку повернулся к брату, — ты — Б-1, все, кто стоит правее тебя, у нас Б-2, Б-3 и так далее. Вас координирует пацан. Всем понятно? Юные ниндзя заворчали и закивали в знак согласия. Кохэку медленно выдохнул, прогнал ещё раз чакру по всем важнейшим танкецу и, приоткрыв глаза, скомандовал: — Начинаем атаку! Хьюги, бьякуган! Ребята послушно активировали додзюцу. С несколько мгновений все молчали, напряжённо вглядываясь вдаль. В тёмной, непроглядной громадине леса что-то шумело и трещало, как будто гигантскому монстру, залёгшему там, сейчас перемалывали кости. Кто-то в дальнем ряду вздрогнул, и Ито, стоявший к нарушителю ближе всех, немедленно отозвался звонким подзатыльником. Кохэку не отрывал взора от бескрайнего лесного массива: всё ближе и ближе, ярче и ярче становилось синее электрическое сияние — ореол, окутывающий молнии — фирменное оружие шиноби Облака. Девочка-Хьюга вздрогнула, отнимая скрещенные пальцы от носа, выпрямилась и прокричала: — А-2, на двенадцать часов вражеская группировка! Огонь! Парень, яростно пережёвывавший собственные губы, неуклюже сплёл странную печать и дохнул пламенем, как разбуженный дракон. Длинная и изящная дуга протянулась над колышущимися кронами деревьев, а затем приземлилась где-то в лесной чащобе, и грянул сокрушительный взрыв. Ито видел, как во все стороны полетели обожжённые ветки и древесные стволы; порывы обжигающего ветра облизали его лицо. — А-5, — продолжала девочка, — на четыре часа, пятьсот метров! Огонь! Шрапнель из убийственных водяных капель настигла какого-то вражеского шиноби в лесу. Кохэку не мог сказать, был человек убит, ранен или вообще сумел отбиться: его сенсорное чутьё, и так не особенно мощное, было совсем спутано безумной катавасией битвы. Ито и Тетсуя не теряли времени даром: стремительно орудуя леской, они привязывали друг к другу бесчисленное количество кунаев, сюрикенов и взрывпечатей, подготавливая ловушечную сеть. — Даже не вздумайте швырять это прежде, чем Учиха доберётся до нас, — предостерёг ребят Кохэку. — Они могут подорваться там вместо врагов… — Знаем, — пробормотал Ито, — учёные. — Б-3! — вдруг пискнул мальчик-Хьюга. — На два часа противник, дальность — пятьсот метров! Огонь! Кохэку застыл в напряжении. «Началось, — понял он, — сейчас они покажутся». Кохэку не ошибся. Там, где лесная кромка, казалось, чуть-чуть втягивалась, образуя неправильной формы полумесяц, разбушевались стально-синие электрические разряды. Очевидно, именно там кипел наиболее ожесточённый бой, хотя Кохэку сомневался, что Миюки сейчас хватает сил сражаться. Скорее всего, она пыталась убежать и металась, как зверь, загоняемый охотниками. Новый порыв ветра донёс до Кохэку прохладу и влажность, затем ему в глаза как будто бросили пригоршню серой пыли, и беглецы предстали перед ним. С высоты Миюки и её подчинённые казались перепуганными муравьями. Крошечная чёрная кучка вырвалась из лесной чащобы и помчалась, петляя между редкими стволами, к величавой горной громаде. Вскоре Кохэку понял, что бегут четыре человека; Миюки, очевидно, мчалась замыкающей. — А-4! — заорала девочка-Хьюга. — Огонь! На этот раз уточнять дальность не требовалось: все атакующие уже видели, где бегут союзники. Из леса высыпались, как горошины из прохудившегося мешка, шиноби Кумо. Их было много: больше, чем Кохэку ожидал. Огромная тёмная куча стремительно передвигалась меж деревьев, то рассыпалась отдельными точками, то соединялась снова в непонятное кучевое облако, и отследить перемещения всех целей было невозможно даже с помощью бьякугана. Кохэку быстро сообразил: даже с двумя Хьюгами-координаторами они долго на горе не продержатся, но это и не входило в его планы. Он всего лишь намеревался обеспечить Миюки и трём её подопечным безопасное отступление, а затем всем вместе вернуться в деревню. Он не мог провалить это задание. Миюки и отряд уже подбегали к укреплениям. Кохэку видел, как Миюки ненадолго задержалась, развернулась к преследователям и выдохнула мощную струю пламени. Кохэку прищурился: тень, которую он видел, выглядела странно. Она была бугристой и неровной, с множеством странных изломанных выступов. Где-то вдалеке повалилось горящее дерево, воздух отяжелел от гари, и Кохэку понял, догадался, увидел в отсветах яркого пламени, что Миюки бежит с телом брата, перекинутым через плечо. Без сомнения, Мэзэо был мёртв: его руки и ноги обессиленно висели, а из груди что-то торчало. Кохэку закусил губу: непонятная, дикая, бессмысленная ярость неожиданно вскипела в его сердце. — Ито, — прорычал он брату, — пока мы не будем пускать в ход наши техники. Если мы это сделаем, лишимся эффекта внезапности: эти ублюдки не знают, кто тут стоит. Бей пока тем, чего они от нас ожидают. — Понял! Ито всегда славился сообразительностью. Сложив пару огненных печатей, он вскочил на гребень горы, потеснив брата, и выпустил мощный язык пламени точно в центр тёмной кучи соперников. Где-то сверкнула молния, разрезающая воздух, взметнулись обугленные руки, кто-то активировал технику суитона, но потушить пламя прежде, чем-то пожрало нескольких разогнавшихся шиноби, не успел. Миюки призвала бурный водоворот и утопила в нём смешавшихся противников, что кинулись врассыпную от уничтожающих пламенных объятий. Кохэку казалось, что он слышит, как трещат, плавясь, кости, как с треском расползается кожа и вытекают глаза. Миюки круто повернулась и кинулась к гребню горы. Трое её подопечных были уже далеко впереди; они карабкались по горе, оскальзываясь и в тревоге озираясь. Они точно боялись, что вражеская техника прилетит им в спину, и, честно говоря, их страхи были обоснованными. Шиноби Облака уже оправились от неожиданной атаки и перегруппировались: они выстроились клином, агрессивно направленным на земляную гору, точно бы собирались врубиться в точности в её центр. «Что они замышляют?» — тревожно спросил себя Кохэку и укусил щёку изнутри до крови. Миюки замерла у подножия горы и одним воинственным движением поправила тело у себя на плече. Она снова активировала какую-то печать, и за спиной у неё тотчас же взметнулись к небу прожорливые огненные языки. Стена из колеблющегося пламени отрезала земляную гору и карабкающихся по ней чумазых, истрёпанных шиноби от нападающих из Облака. — Что она делает?! — в ужасе запищала Кей. — Они же её… они же её убьют! — Заткнись! — рыкнул Кохэку. — Она всё делает правильно! Ито, Тетсуя, помогите салагам подняться, я прикрою Учиху! — Понял! — Так точно! Тетсуя и Ито бросились поднимать измотанных подчинённых Миюки. Это были совсем дети: ни одному Кохэку не дал бы старше двенадцати. Испуганные, в царапинах, ссадинах, с обожжёнными волосами и кожей, в оборванной форме, дети жались к старшим товарищам и смотрели прямо перед собой пустыми, тупыми глазами. Казалось, они даже не понимают, где сейчас находятся. Точно такой же взгляд был и у Кей, неподвижно застывшей на южном склоне горы. Волосы Кей трепал раскалённый ветер, а в её вытянувшемся лице не было ни кровинки. Она казалась уже мёртвой, и Кохэку видел в её безумных глазах ту самую печать покойника, о которой толковали опытные, прошедшие много боёв ниндзя. Он, потерявший добрую половину товарищей и изведавший многие горести, давно считал себя опытным. — Учиха! — прокричал Кохэку, разрывая горло острой болью. — Учиха! Беги сюда! Он был уверен, что Миюки его услышала — иначе она не бросилась бы к нему, оскальзываясь и спотыкаясь, прорываясь прямо сквозь стену бушующего пламени. Она прыгнула в огонь, как будто её кожа была огнеупорной, рухнула на землю и тут же принялась интенсивно кататься из стороны в сторону, туша загоревшуюся одежду. Кохэку рявкнул, не оборачиваясь: — Где эти мрази? — Прорываются! — почти в унисон доложились юные Хьюги. — Они гасят огонь! Кохэку протянул Миюки руку: та лежала на земле, тупо глядя в никуда, и одна её рука была придавлена к почве телом брата. Теперь Кохэку мог быть более чем убеждён, что Мэзэо мёртв: его глаза были закрыты, из губ не вырывалось даже слабое дыхание, а кожа уже начала покрываться характерной трупной бледностью: серовато-белой. И, что было всего важнее, из груди у Мэзэо торчало несколько шипов: они пронзали тело насквозь на уровне сердца и острыми концами выходили из спины. По тёмной футболке с клановым знаком Учиха бурым пятном растеклась застарелая кровь. Кохэку настойчиво потряс Миюки за плечо. — Вставай! — велел он. — Пора уходить… мы тут долго не продержимся, надо отступать! Миюки неуклюже встала на четвереньки, затем поднялась и вскинула тело брата к себе на плечо. Её лицо было почти таким же бледным, как и у него, а из уголков губ спускались засохшие кровавые дорожки. В отблесках голодного оранжевого пламени представлялось, будто её шаринган сияет как-то демонически. Миюки хрипло пробормотала: — У них почти у всех хорошие техники Молнии, да и в защите они не слабы… здесь мокрая земля, лучше не рисковать. Мой Катон в такой сырости слабоват. — Меня больше волнует, что эти лужи хорошо проводят ток, — огрызнулся Кохэку. — У меня одни недозрелые новички, Миюки… мы и так не в выигрышном положении, поэтому рисковать не стоит. Отступим к деревне и дадим бой там. Миюки опасливо оглянулась: толстая стена колеблющегося пламени, которую она воздвигла, стала уже совсем тонкой. Оранжевые языки с неровными краями всё укорачивались, и теперь сквозь них легко можно было увидеть шиноби Облака. Чёрная кучка столпилась напротив преграды, выпустив в переднюю часть клина обладателей водной стихии. Тугие холодные струи планомерно гасили пламя, и то, извиваясь, как умирающее чудовище, в ярости шипело. Миюки сощурилась и с чувством выругалась; из уголка её глаза спустилась кровавая струйка. — Это уже плохо, — сказала она. — Парень, который возглавляет клин, лишь немногим слабее Кэтсуми; что хуже того, он обладает примерно теми же молниевыми техниками, что так прославили Амеюри Ринго… Кохэку оглянулся. Ито и Тетсуя уводили людей с укрепления, а жуки Тетсуи уже поспешно выстраивались на горе, формируя некое подобие человеческих фигур. Эти муляжи обладали той же чакрой, что и сам Тетсуя, и в пылу битвы нападающие не почувствовали бы подмены. Без движения оставалась только Кей, с закрытыми глазами и трясущимися коленками стоящая на вершине горы. Её пальцы туго переплелись в какой-то замысловатой печати. — Пошла прочь, дура! — заорал ей Кохэку. Неуклюже, как никчёмный жук, он карабкался по осыпающейся горе, и комья земли шлёпались к нему под ноги. Миюки неловко ползла следом; мёртвое тело Мэзэо тяжело болталось у неё на плече, а позади бушевали и шипели, как клубок яростных змей, техники Райтона, которыми бросались зазря их противники. Кей дрогнула и открыла глаза. На её покрытых гарью щеках блестели слёзы. — Кохэку… — прошептала она. — Кохэку… давай… давай я попробую по ним ударить… ветром… пожалуйста… — Ты совсем спятила? Ты ничего не сможешь… дура, уходи, уходи скорее, ты меня не слышишь, что ли, а?! За их спинами раздался чудовищный рычащий взрыв, и Кохэку вздрогнул всем телом, когда мощная волна жара огладила его тело, ненавязчиво пробираясь к коже. Он пошатнулся и с трудом удержал равновесие — помогла ему Миюки, с помощью чакры прикрепившаяся к поверхности. Кей взвизгнула и упала на колени, но пальцев не разжала. Её губы тряслись, и из глаз крупными горошинами катились слёзы. — Пожалуйста… — прошептала она. Шиноби Кумогакуре с торжествующими воплями устремились к горе — им оставалось пройти совсем немного, чтобы активировать свою технику. — Делай, — разрешил Кохэку. — А потом иди за нами… и не подыхай! Кей всхлипнула. — Ты оставишь меня?! — Ты сама напросилась… мы должны уходить, и ты уйдёшь, но только когда применишь дзюцу. Живее! И он, ухватив Миюки за руку, разбежался и прыгнул на ближайшее дерево, совсем как проворная белка. Краем глаза Кохэку видел, как Кей страдальчески сгорбилась и медленно, неуклюже поднялась на ноги. К небу подскочил сноп жадного оранжевого пламени; яркие искры раскололи небо на кусочки, и она расцепила руки, высвободила ничтожную часть ничтожной чакры, какой обладала. Деревья зашумели, клонясь книзу; листва, что ещё не обгорела, полетела не землю. Холодные, режущие вихри пронеслись над горой, и Кохэку развернулся боком, вжимаясь в грубый старый ствол. Миюки вскрикнула и закрыла лицо руками: её пальцы были изрезаны в кровь. Кохэку видел, как несколько шиноби в переднем ряду клина упали, как кругом тел растеклись глубокие кровавые лужи. Остальные немедленно сбились в плотную кучку и активировали технику Дотона: от жалящих укусов ветра их укрыла прочная земляная коробка. Кей шаталась. Развернувшись, она шагнула вперёд и рухнула на четвереньки. Лишь спустя несколько мгновений Кохэку понял, что упала она не от усталости. Из тощей и жалкой спины Кей торчало, поблескивая в свете пламени и безумных жадных искр, сразу несколько кинжалов. Кей дрогнула пару раз, как будто бы пытаясь подняться на ноги, а затем в последний раз все её члены прошила странная конвульсивная дрожь, и она растянулась по земле, выбросив вперёд тонкую руку. Кей никогда не была воином; слабаки, такие, как она, не стоили уважения — но Кохэку не мог сказать, что её смерть была такой же бессмысленной и дурацкой, как и жизнь. Миюки первой спрыгнула на землю. Ито, Тетсуя и ребята, перестроившиеся по типу АВС, поджидали их у конца лесной прогалины. Издалека им было видно искусственную гору, окутанную чёрным дымом, оранжевые искры высоко в небе и синие электрические разряды, стремящиеся к облакам. Миюки замахала руками; её шаринган сверкал бешеным, каким-то голодным светом. — Назад! — вопила она на пределе возможностей. — Назад, назад… скорее! — АВС, цель — Коноха! — проревел Тетсуя и вырвался вперёд. Жуки выползали у него из-под очков, спускались плотным шевелящимся покровом на пальцы. — Я веду! Кохэку был уверен, что никогда прежде не слышал от Тетсуи такого тона. И он был так же крепко и нерушимо уверен, что Тетсуя никогда прежде не снимал при нём очки и не вытирал глаза — никогда. Даже тогда, когда сенсей Аши погибла, и после торжественных мрачных похорон, на которых произносились пустые, тупые и никому не нужные речи, они втроём стояли над свежей могилой и сквозь сырые комки почвы смотрели в невозвратимое прошлое. Зато теперь Кохэку знал, что у Тетсуи серые глаза. Это казалось ему удивительным: они столько лет знали друг друга, а он не видел собственного сокомандника без очков. Из-за этого ему казалось, что сейчас он бежит бок о бок с незнакомцем, но Тетсуя и в очках был бы для него чужим. Из всех смазанных силуэтов, из всех испуганных лиц, из всех безумно искривлённых ртов знаком ему был только Ито — и Кохэку рвался к брату, цеплялся за него и отчаянно боялся потерять. Он не думал о том, что за спиной у него плотоядно трещат деревья, разрываемые мощными электрическими разрядами, и его нисколько не беспокоило, что Учиха с мёртвым грузом-Мэзэо на спине мчится сзади и то и дело стреляет огненными дзюцу, хотя по её подбородку одна за другой спускаются яркие кровавые дорожки. Им стало нечем дышать: было слишком жарко и слишком светло; в алом мареве скакали огненные искры и синие молнии тока. Вековые деревья с шумом валились на землю, и небо темнело, скрываемое тяжёлыми свинцово-серыми тучами. Кохэку мчался, не глядя себе под ноги, и каждый раз, как он спотыкался о выползающие из-под земли уродливые бугристые корни, ему казалось, будто некий монстр пытается схватить его за лодыжки и приковать к земле. Кохэку обезумел. Его никогда ещё не загоняли, как беспомощную дичь, но он был так растерян, что даже не мог рассердиться на себя, такого испуганного и жалкого. Отряд, выбиваясь из сил, мчался к Конохе. — Миюки! — двое Хьюг подбежали к той и стащили у неё с плеча безвольно колыхающееся, как переваренная сосиска, израненное тело Мэзэо. — Ты так отстанешь… нужно меняться, мы его поне… Миюки прижала брата к себе, и иглы, распоровшие его грудь и спину, разорвали рукава её футболки. В этот миг Кохэку увидел в её глазах, озарённых кровавым светом шарингана, безумное буйство зверя. Но он и сам сейчас был всего лишь животным. Он жил в ритме инстинктов: беги там, где земля суше; не оглядывайся, когда деревья падают у тебя за спиной; уклонись, услышав шорох справа, не оглядывайся, когда массивная крона придавит то место, где ты только что мчался; развернись и выстрели в преследователей огнём; прокатись по земле, избегая хлёсткого удара водной струи; не оглядывайся, когда за твоей спиной молния изуродует, обратив в хрупкую головёшку, тело твоего подчинённого — ведь это не ты, Кохэку, ты жив, у тебя стучит сердце, ты должен бежать, бежать, пока ещё ноги гнутся, и отстреливаться, чтобы уберечь свою жизнь, а не чужую. Противники были многим сильнее и подготовленнее — он это давно понял. — Пошли прочь! — прорычала Миюки. В последнем безумном усилии она вырвалась вперёд, нагоняя отстающий отряд. Её глаза светились отчаянным демоническим светом. — Я никому не отдам его… никому его не отдам! Теперь Кохэку мог видеть преследователей отчётливо. Расстояние между ними и шиноби Облака всё сокращалось. Враги напоминали ему голодных бездомных собак, мчащихся по следу: они легко перепрыгивали через поваленные стволы деревьев, скользили по склонам и ложбинкам, оставшимся от предыдущих сражений, вытягивались во весь рост и снова палили сокрушительными техниками. Кохэку чувствовал, что смерть жарко дышит уже не в затылок ему, а в щёку, интимно обвивая костлявыми руками за шею. И чем ближе была смерть, тем безумнее ему хотелось выжить. Ито был совсем близко, когда один из противников, казавшийся до жути знакомым (Кохэку казалось, с его губ так и рвётся имя на «К»: Кенуи… Кэйташи? Он не мог припомнить точно), сложил печать и пустил электрический разряд по земле. Синяя удавка обвилась кругом ноги неловко подпрыгнувшего Ито и подтянула его к себе, ближе, в разверзшуюся пасть уничтожающей техники. — Ито! — заорал Тетсуя, оборачиваясь. Синюю удавку облепили жуки. Они уселись на эту удавку тройным слоем, к этому слою прибавился ещё один, потом пятый… синие искры потухли, пожранные насекомыми, и их сожжённые крылышки и тела пеплом осыпались на землю. Но Кохэку уже услышал мучительный крик брата и увидел, как его нога, задёргавшись, покрылась огромными красными волдырями, а затем и вовсе стремительно почернела. Ито больше не мог бежать: глядя в его безумные, отчаянные глаза, Кохэку понял, что и сам Ито это осознаёт. Он не мог даже подняться. Учиха замерла рядом с ними, обернулась и ударила по передовому отряду Облака водной техникой. Её плечи ходили ходуном, всё лицо было покрыто потом, кровью и грязью. — Чего застыли?! — проорала она хриплым лающим голосом. Одни нотки получались слишком высокими, другие — слишком низкими и сиплыми, и казалось, будто бы говорит не один человек, а два. — Поднимай его и бежим, бежим, бежим! Кохэку застонал и просунул голову под дрожащую руку брата. Ито закусил губу до крови, запирая в груди мучительный стон, когда его подняли и неловко поволокли вперёд. Бежать было ещё труднее, чем раньше: Кохэку казалось, что его шею обвивает невидимая удавка, и у него перед глазами периодически появлялись чёрные круги с расплывчатыми краями. Его ноги дрожали и подгибались, он едва было не падал, и лишь одно помогало ему стоять: вдалеке он видел знакомые скаты крыш, знакомые крепкие ворота с чёрным спиралевидным символом. В разрывах крон виднелась родная Коноха, и Кохэку тянуло к ней, как не тянуло ни к чему и никогда: даже к родителям, даже к брату, который сейчас висел у него на шее и судорожно ловил ртом воздух. Рядом тяжело бежала Учиха, и мёртвое, потрёпанное, исколотое загадочными иглами тело Мэзэо трепыхалось у неё на плече. — Бежим… — хрипела Учиха. — Скорее… скорее… Синий разряд молнии пропахал землю перед ними. Глубокая борозда отколола их от деревни — они не могли перебраться. С шумом и треском несколько мощных деревьев обратились в прах. — Разворачиваемся! — прорычала Миюки. — Скорее, скорее, в обход! Они, как неуклюжая гусеница, повернулись вправо — но там уже стояли, щерясь, как голодные гиены, отряды Кумогакуре. Кохэку видел, как радостно, плотоядно ухмыляется его заклятый враг, ранивший брата. Как его звали, не имело значения. Он сейчас не стоил того, чтобы иметь собственное имя. Кохэку яростно сплюнул на землю. Удивительно, но слюна его была окрашена багровым: он до крови прокусил губу и язык. — Налево! Налево! Отряд смешался, строй распался, и ниндзя превратились в горстку напуганных детишек. Слева, за баррикадой из нескольких толстых деревьев, их поджидал ещё один заградительный отряд, и Кохэку даже сквозь мутную пелену, повисшую на глазах, видел их торжествующие ухмылки. Кохэку ненавидел их до скрипа зубов, до отчаянной дрожи в сердце. Он ненавидел — и только, а чувства не решали абсолютно ничего. Учиха переступила с ноги на ногу. Кохэку ожидал, что она расплачется или начнёт ругаться — он не ожидал, что увидит на её лице безумную, отчаянно-мрачную ухмылку, с которой все её сородичи, стоящие упоминания, шагали в последний бой. И Кохэку вдруг осенило: смысл его жизни стал для него так же очевиден, как он стал для Кей в её последние минуты. Ниндзя рождались, чтобы умереть в битвах. Порой, погибнув, они прославляли своё имя, и это было лучшее, что они могли сделать — это было даже лучше, нежели оставить наследников, и, разумеется, это было куда гуманнее. Тетсуя понял, о чём подумал Кохэку, и Кохэку об этом догадался, хотя Тетсуя надел очки и до упора застегнул воротник куртки. Оба выступили вперёд, и Ито не стал вырываться — он крепче упёрся ногами в землю, разделяя решимость брата до самого конца, как разделял и раньше. Наверное, Кохэку должен был заклеймить себя эгоистом, но почему-то на душе у него оставалось лёгкое и радостное чувство. Он был рад, что всё наконец-то заканчивается. — Учиха, — поймав её взгляд, Кохэку понял, что она тоже его понимает, и его удивила её спокойная решимость. Она не плакала и не умоляла его отступиться, проявив трусость и убив здесь всех. Ему даже показалось, что он смог бы зауважать её, узнай он её раньше. Но сейчас уже не оставалось времени. — Да, — глухо откликнулась она. Шаринган из её глаз исчез, и одинокая кровавая струйка покатилась по щеке, словно слеза. — Применяйте Дотон, делайте мост и уходите, — сказал Кохэку. — Как только переберётесь, поджигайте тут всё. И возвращайтесь в деревню. С мгновение она молчала. — Хорошо, — наконец, прошептала она. — Кохэку… Ито… Тетсуя… спасибо. — Иди прочь! — резко сказал Кохэку. — Всех благодарностей мира тебе не хватит… так что не болтай попусту. Она дёрнула плечами и, отведя серьёзный взгляд, решительно направилась к перепуганным детишкам. Кохэку долго смотрел ей в спину — смотрел, даже складывая печати и концентрируя чакру в груди. Насекомые Тетсуи заполонили всё пространство кругом них; они вились по периметру ловушки, не давая врагам увидеть, что они делают, и пожирая все дзюцу, направленные в них. Кохэку видел, как из-под земли извергся тоненький, слабенький, дрожащий и ненадёжный мостик — единственное, что сумели создать измученные битвой и погоней ниндзя. Учиха замахала руками, отряд построился и начал перебираться на противоположную сторону. Шиноби Кумо не видели, что происходит — а когда они всё поняли, насекомые Тетсуи расступились в стороны и спрятались, как занавес, и Ито и Кохэку, соединив пальцы, активировали свою самую важную и мощную технику. Сердце Лесных Цветов — древнее клановое дзюцу Горо, передававшееся из поколения в поколение, легенда, благодаря которой Горо и получили своё знаковое прозвище. Но эту технику использовали лишь мастера их рода, чьи имена давно выгравировали на могильных табличках. Горо потеряли своё влияние и силу, потому что самое мощное клановое оружие стало для них недоступным, недосягаемой мечтой. На Кохэку и Ито так надеялись, потому что они были единственными, кто мог осуществить древние клановые надежды — они были единственными, кому хватало сил призвать цветы со всех уголков леса. Свежие и пожухлые, маленькие и большие, тряся в воздухе тонкими корешками, цветы мощной стеной поднимались в воздух. Поднявшийся ветер сбил молниевые шары с рук Кенуи (или всё-таки это был Кэйташи?), даже свернул шею кому-то из шиноби Кумо, выворотил из земли старое трухлявое дерево, смёл мост, по которому перебрались Миюки и отряд. Сквозь колеблющуюся преграду из нежных лепестков Кохэку видел, что она уже далеко — почти у стен деревни, и он видел, как навстречу ей распахиваются ворота. Кажется, на выручку к ним устремились другие, опытные и полные сил, ниндзя, но это не имело значения, ведь Кохэку знал, что они не успеют, и сами ниндзя это тоже понимали. Лепестки скрутились, сжались, превращаясь в некое подобие угловатых шурупов. Буйный водоворот ревел, как яростное чудовище, и все кунаи и сюрикены, что швыряли в них троих, отлетали назад — к врагам же в руки, впивались в их руки, ноги и грудь. Кровь растекалась по жирной влажной почве. «Эй, Хьюга…» — Да это просто цветы, дебилы! — заорал Кенуи (или Кэйташи?), складывая печати. — Просто цве… «Эй, если и вправду есть жизнь после смерти, то гляди, гляди, выскочка, как я могу… видишь, они все умирают от моих ударов. Пусть мы втроём и погибнем здесь… пусть у моей техники по-прежнему есть слабости…» С безумным грохотом почва под ними раскололась, прошитая электрическим разрядом, и Тетсуя задёргался, как безумная марионетка в пляске, и его тело стремительно почернело, обгорело до костей. Его мучительный крик всё ещё звенел у Кохэку в ушах, смешиваясь со зловещим завыванием цветочного водоворота вокруг и яростными криками погибающих соперников. «Хьюга… твой бьякуган ведь тебе тоже не особенно помог, правда? У всего есть свои слабости. Я мог бы выбрать жизнь сегодня, но, Хьюга… Я хочу доказать тебе, что я тоже могу погибнуть во имя чести — и не клановой, а деревенской. Ведь ты тоже умирал не за Хьюг, правда? Я же знаю, мы же всегда… были похожи. Эй, Хьюга! Если и вправду есть жизнь после смерти, то ты стой тут и смотри внимательно. Дождись, пока мы закончим. Потому что дальше мы пойдём с тобою вместе». Яростный поток кипящей воды прорвался сквозь цветочный водоворот, сминая и уничтожая его. Прекратился неугомонный обстрел, и даже человеческие крики затихли, навеки замолкнув под плотными древесными кронами. Когда пар, поднимавшийся от волн, рассеялся, когда последние мокрые, жалкие лепестки осели на растрескавшуюся землю, оказалось, что среди кровавых луж лежат только лишь изломанные и искалеченные трупы. Никого выжившего. Никого сбежавшего — кроме Учихи и её потрёпанного отряда.