Ледяная душа

Ветер выл в вершинах деревьев, а у Ай стонали невидимые волки в костях. Всё её тело сегодня отказывалось двигаться: оно было вялым, непослушным, точно ватным, и качалось, как грузик на длинной нитке маятника. Ай никогда ещё не чувствовала себя так плохо. Она не жаловалась прежде на помутнения в сознании, свойственные, судя по словам Кадзуо, старикам, а сегодня её мучила резкая головная боль, и в ушах у неё словно стучали молотками десятки разнорабочих. Она даже выпрямиться толком не могла: стоило вытянуть шею, как внутри черепа словно бы медленно растекалась горячая волна чего-то липкого и тягучего. Ай подошла к окну и пристально посмотрела на улицу. Снаружи было темно, и голые трепещущие ветви старых и бесплодных деревьев стремились к низко провисшему свинцовому небу. Где-то между разрывов туч клубились высохшие маленькие листочки. Ай отвернулась и прижала пальцы к вискам. Ей казалось, что внутри её черепной коробки разворачивает величественные кольца опасный алый дракон. «Может, это просто старость?» Она окинула взором помещение. Здесь было пусто и тихо, как в склепе — как всегда было с момента смерти её близких, с момента ухода Мамору. Ай, однако, ещё никогда прежде не становилось неуютно в молчащем доме. Ей казалось, что её заперли в могиле. «Нет, это не старость, — Ай покачала головой и подобралась к заветному ящичку, на ходу снимая с пояса ключи. Их печальное позвякивание и собственные шаги глухим печальным гулом отзывались под потолком. — Это что-то другое… и я даже знаю, что это такое. Это чувство, забытое мной давным-давно, проснулось снова… впервые за десятки лет». Ай мягко взяла в руку знакомую гладкую статуэтку. Странно, но холодный камень не вселял никакой уверенности. Ни спокойствия, ни даже отрешённости Ай не испытала. Алый дракон бился у неё в голове, невидимый воин острым мечом крушил рёбра, и она не знала, куда ей деваться. Во всяком случае, она совершенно точно не могла оставаться здесь: в доме с загустевшим воздухом, где нечем было дышать, где каждый вздох и каждый шаг казался преступлением. Ай повернулась и едва было не обхватила себя за плечи, но вовремя сдержалась. Этот жест был свойственен лишь слабакам, а она никогда не назвала бы себя слабой, не посрамила бы чести предков. Ай шла в квартал — а в квартале её всегда оценивали, как дикий зверь оценивает неопытного дрессировщика. Хватит всего одного неловкого шага, всего одного неправильного движения — и смерть набросится на неё со спины, яростно вонзив когти в спину. Впрочем, жестоко и несправедливо было бы предполагать, что сегодня и сейчас Ай беспокоила именно её собственная безопасность. Нет, ни её жизнь, ни клановая честь, ни вся Коноха, ни даже прошлое не имели для неё значения, когда она стремительным шагом двигалась прочь, по опустевшей и притихшей, как испуганный ребёнок, улице Учиха к выходу в деревню, когда её иссохшие обветренные губы еле шевелились, шепча, точно молитву, имена внуков: «Миюки… Мэзэо… Миюки… Мэзэо!» Ничего в целом свете не занимало её сейчас больше.

***

Ветер выл в вершинах деревьев, и сухие порывы его, пропитанные вонью застарелой крови, гари, страха, остаточных ниндзюцу, волнами накрывали Коноху. На улицах не осталось ни одного жителя: все они, даже самые любопытные, были загнаны, как овцы, на вершину холма близ высеченных в скале лиц Хокаге, в один огромный старый сарай, некогда использовавшийся в качестве оружейного склада. Кругом склада цепью стояли на страже совсем молодые и неопытные ниндзя: многие из них пока были генинами, — и до побеления в пальцах, до дрожи в теле сжимали свои кунаи и взрывные печати. В их широко распахнутых стеклянных глазах читался страх. С ними не было ни одного товарища, который уже ходил бы в битву, и они чувствовали себя даже хуже, нежели загнанные в сарай гражданские. Сарай наполняли визги младенцев, судорожный кашель стариков, детский и женский плач и подростковые проклятия. Люди разбились на группки и отчаянно делили самые тёмные и надёжные, по их мнению, углы; пихали и толкали друг друга, вырывали из рук жалкие пучки соломы, которые им натаскали сюда молодые ниндзя до подачи сигнала генерализованной тревоги. Женщины с безумием и тоской в глазах прижимали к груди орущих красных младенцев, сопливые дети постарше липли к ним и друг к другу, а ребята более-менее сознательного возраста в остервенелом безумии дрались со всеми, кто попадался им под руку. — Что там происходит? — Где враги? — Выпустите нас! — Я хочу домой! — Пожалуйста, объясните нам, что происходит! Но дети молчали, потому что им нечем было ответить. Коноха дрожала в преддверии чего-то страшного, к Конохе лавинами подступали враги — и в это самое время Джуничи Аоки, один из немногих опытных ниндзя, оставшихся поблизости от ворот, не мог ничего поделать, чтобы остановить всё это безумие. С выпученными глазами, в потрёпанной одежде, одинокий, усталый, он носился от одного покинутого дома к другому и бесцельно размахивал руками. Джуничи давно отбился от группы преследования, которая возвратилась в Коноху через южные ворота пару часов назад: его привело сюда, к главному входу, странное и страшное предчувствие. Руки его были опалены по локоть, он с трудом сгибал колени, у него ныла когда-то давным-давно свороченная челюсть, и он не понимал вполне, где находится, чем занимается. На перекрёстке двух улиц он врезался в госпожу Хоно: та настороженно осматривалась, спрятавшись за внушительной бочкой. Он вцепился в могучие плечи Хоно; она вцепилась в него, и оба заговорили одновременно. — Аоки! — Госпожа Хоно! Женщина в его руках казалась напуганной. Странно было видеть госпожу Хоно такой: Джуничи знал её давно и привык видеть на её суровом лице только лишь выражение непреклонной уверенности. Он давно уже считал, что остатки наивного мира детства, в котором он раньше жил, разбились вдребезги, но последние части его продолжали дробиться в мелкое крошево, и это причиняло остаточную тупую боль, которую можно было вынести, но нельзя было забыть. — Что происходит?! — гаркнула госпожа Хоно почти прежним голосом, и Джуничи одновременно с нею выпалил: — Что с Тоши? Он в безопасности? — Идиот! — Хоно вывернулась из его рук и с размаху ударила по шее; Джуничи пошатнулся и схватился за стену старого дома, чтобы не упасть. — Как он может быть в безопасности, когда такое происходит! Ты мне скажи, чего нам вообще ждать! Если эвакуироваться, то надо уходить сейчас: он слепец, его нужно в отдельном порядке… — Так вы до сих пор не эвакуировались?! — плавно уклонившись от нового рассерженного удара, Джуничи опять схватил госпожу Хоно за плечи и навис над нею, обеспокоенно пожёвывая растрескавшуюся губу. — Ещё вчера Хокаге издал приказ… Хоно яростно засопела носом и, рванувшись назад, чуть было не упала, благо, потере равновесия воспрепятствовали достаточно крепкие перила, на которые она перенесла всю свою тяжесть. Джуничи неловко попытался поймать её в полёте, но она оттолкнула его и заругалась ещё пуще, морща нос: — А кто нам сказал, чтобы мы эвакуировались? Этот приказ, глядишь, до всех касался, но только не до нас, как будто нас не жалко: а, Учихи ведь всё равно как крысы плодятся, нарожают ещё! А вот мы не нарожаем, а вот мы подохнем — дальше что?! Всё вашей Конохе только по нутру: чем нас меньше, тем легче! Я уже начинаю думать, что в этом старейшины не ошибались! Джуничи потрясённо хлопал глазами: он и предположить не смел, что ненависть госпожи Хоно к деревне вдруг прорвётся, что эта ненависть окажется куда сильнее, нежели он предполагал. — Так бегите сейчас! Бегите… к центру эвакуации, это под скалой, скорее! Хоно набычилась. — Значит, с Миюки беда? — агрессивно спросила она. Джуничи замер, и его руки нелепо опустились. — Что… вы имеете в виду? — пробормотал он. — Миюки отправилась защищать подступы к Конохе, но, судя по тому, что нас всех отсылают в центр деревни, не особенно это у неё получилось! — воскликнула Хоно, и уголки её глаз вдруг покраснели. Она подалась к Джуничи, вонзила ногти ему в плечи и прошептала грудным низким голосом, умоляюще заглядывая в глаза: — Прошу, Аоки, если это возможно… если это только получится… Лицо Джуничи вытянулось и лишилось всяческого выражения. Словно загипнотизированный, словно марионетка, исправно танцующая на сцене кукольного театра, он мягко снял ладони госпожи Хоно со своих плеч и повернулся в сторону ворот. Его глаза были пусты; он как будто смотрел куда-то далеко за пределы обычного человеческого поля зрения. Хоно попыталась обратить его внимание на себя снова; сжала плечо и рванула на себя, но Джуничи, не отвечая ей, даже не глядя в её сторону, высвободился, будто змея, и в одном мощном прыжке взмыл в небо. Когда Хоно увидела его в следующий раз, он уже мчался по черепичным крышам покинутых домов, перескакивая с одной на другую так быстро, что казалось, будто он не бежит, а летит. Хоно проводила его долгим взглядом, почти таким же безэмоциональным, и вдруг с силой переплела пальцы на груди: у неё даже косточки захрустели. Обжигающая кожу слезинка покатилась вниз по щеке. — Аоки… помоги нам. Пожалуйста, просто помоги…

***

У ворот бушевали людские волны. Шиноби в растрёпанной, размочаленной форме лезли друг другу на головы, и размахивали оружием, и складывали бесполезные печати, и старались раздвинуть тяжёлые дубовые створки, и сигнализировали товарищам флажками и особыми дзюцу. Где-то вдалеке ревели мулы, прикованные к брошенной повозке, которую молодой Майто тянул на себе вместе с животными. Туда-сюда металась Куренай с выпученными глазами и застывшим лицом. Шиноби-ирьёнины с белыми форменными поясами сновали туда-сюда в скопище людей, разгоняли их криками, тычками и сердитыми требованиями. — Дорогу, дорогу! — Да уйдите вы, ублюдки, не видите, нам к раненым надо! — Тут люди умирают, пошли вон! Вон! Все пошли вон! То тут, то там взмётывались кверху руки, мелькали искажённые безумием лица, сверкали чьи-то налитые кровью глаза. Тусклое сияние факелов скользило искристыми точками по острым граням кинжалов, скатывалось к кончикам сандалий, смешивалось с узкими кружками света, в которых стояли шиноби. Коноху продувал насквозь злой холодный ветер, но здесь, в толпе, всем было душно, и все рвались прочь, как крысы — из захлопнувшейся крысоловки. — Пошли бы вы все отсюда… ну чего встали, раненых, что ли, никогда не видали? Идите, идите, пошли вон, все вон отсюда! Скрипящие ворота дрожали на оглушающем ветру. Казалось, невидимый монстр колотит в створки пудовыми кулаками, словно в гонг, и вызывает кого-то на бой. Вне зависимости от того, с кем он желал сразиться, здесь всё равно не было тех, кто с готовностью принял бы его вызов. Шиноби толкались, искали командира и злились, боялись, пока ирьёнины суетились кругом командира деревенской стражи, распластавшегося по земле. Из груди его торчало несколько кунаев. Джуничи метался в суматошном водовороте людей, его несло то в одну сторону, то в другую, как хрупкую веточку, захваченную злым течением. Он напрасно молотил руками по головам окружающих, ругался, просил и требовал: толпа была глуха и взволнованна, у толпы были тысячи глаз, рук и ног, но она не видела дальше собственного носа и не могла овладеть собственным телом. Ворота были открыты, отряды шиноби строились, поджидая выживших товарищей и остатки неприятелей, где-то высоко-высоко в небе завывал ветер и носились листья, и было холодно, но Джуничи горел изнутри. Он шагнул, наконец, к воротам, и взор его привлекло ярко-жёлтое встрёпанное пятно. Это был Минато — знаменитая Жёлтая Молния, кумир и герой всей Конохи. Толпа взревела, вздыбилась, что норовистый зверь, и в едином порыве устремилась к нему. Джуничи сжали, как в каменных застенках, затолкали и забили, чуть было не выткнув глаз. Он отчаянно извивался в несущих его потных и крикливых людских волнах, стараясь не упасть: если бы его сбили с ног, то втоптали бы в землю насмерть. Он рвался к Минато, как и все остальные, а сердце его скребла и сжимала окровавленная когтистая лапа. У него перед глазами висела туманная пелена, и именно на её странное существование он рад был бы списать то, что увидел, но в глубине души он знал: пелена появилась уже после того, как он заметил два грязных, избитых и бесчувственных детских тела, перекинутые через ссутуленные плечи Минато. Когда Джуничи, едва дыша и безумно работая локтями, выбился к выходу из деревни и продрался сквозь плотное кольцо глазеющих шиноби и расторопных ирьёнинов, Минато уже отвечал на вопросы, которые ему задавала дрожащая девушка в форме полицейской Учиха. Джуничи сразу признал девушку: это была прожорливая Маки, которая так отчаянно пыталась выгородить Мамору после его безумств. Сейчас у Маки был активирован шаринган, её лицо заливала бледность, но голос звучал твёрдо и слишком холодно. Джуничи показалось, что она смотрит на Минато свысока, словно бы отказываясь признавать его равным себе потому, что он был рождён не в клане Учиха. — Как это произошло? — требовательно говорила Маки. — Как?! Джуничи упёрся ладонями в колени и согнулся пополам, стараясь отдышаться. Кругом Минато, как ни странно, было меньше людей, чем он ожидал: видимо, всех их распугали Учихи, выступившие из тьмы, как кошки, с горящими ненасытным алым светом глазами. Учихи кружились возле Минато, точно стервятники, и сверлили взорами два тела, которые так и болтались у него на плечах, будто пустые мешки из-под муки. Волосы их спутались, закрывая лица, но Джуничи всё равно понял, кто это. Холодное копьё методично сверлило его сердце, обливающееся обжигающей кровью. Рин. Какаши. Правая рука Какаши вся была обагрена кровью, белый фартук Рин стал алым и жёстким. Тощая спина Какаши незаметно, но медленно и верно приподнималась и опускалась в такт дыханию. Рин оставалась неподвижной, точно кукла. Джуничи застыл. Ошибки быть не могло. Рин и вправду не дышала. — Что случилось? — Маки сорвалась в визг. — Минато-сан, полиция требует ответа! Где-то вдалеке загрохотали чужие техники. Казалось, в глубине леса ревёт голодное чудовище. Джуничи вскинулся. Холодное копьё не отстало, оно продолжало сверлить сердце, но теперь Джуничи чувствовал тепло — настойчивое, неотвратимо прожигающее внутренние оболочки. Это было жжение, которое всегда подхлёстывало его мчаться за Миюки и спасать её, и это жжение никогда не появлялось само по себе. Он даже не заметил, как хрипло крикнул: — Миюки-чан! Как это было глупо: она ведь всё равно его не услышала бы. Только Джуничи было наплевать. Голова у него шла кругом, во рту пересохло, он не понимал вполне, где находится, что сжимает в руках и что видит перед собой. Он знал лишь одно: там, где грохочут и ревут, сплетаясь в смертельном противоборстве, хитроумные дзюцу, сейчас находится Миюки, и Миюки необходима его помощь, его защита. Кто защитил бы её, если бы не он? Джуничи в едином длинном прыжке рванул вперёд, и даже кулак неизвестно откуда взявшегося Мамору, что впечатался ему в живот, его не остановил. Джуничи отшвырнул Мамору с дороги, не заботясь о том, что это друг, а не враг, и выскочил за ворота, навстречу жаркой волне крови, смерти и гнили, оставляя в черте деревни Минато, окружённого Учихами.

***

Минато медленно согнул колени и опустился на землю. Казалось, будто он кланяется Учихам, которые не спускали с него настороженных взоров, но, конечно же, он никогда не позволил бы себе так унизиться. Аккуратно и ласково, будто своего родного ребёнка, он стащил мёртвую Рин со своего плеча, убрал с её лица забрызганные кровью растрёпанные волосы и уложил на землю. Учихи попятились. Они были готовы к любому зрелищу, но не к этому. В груди у девочки зияла огромная дыра с рваными краями, и обрывки чёрной ткани кофты липли к развороченному мясу, топорщились, пропитанные кровью. Глаза Рин были закрыты, серое от грязи и пыли лицо хранило спокойное и отрешённое выражение. Из углов её рта выползали засохшие багровые струйки крови, и весь её подбородок был багровым. Несколько капель темнело на светлой тонкой шее, на межключичных впадинах, но больше всего крови было кругом чудовищной сквозной раны. Маки с трудом сглотнула. Выражение ужаса и боли не сходило с её лица. Она протянула к Рин руку, будто бы собираясь коснуться, но тут Минато поднял голову и посмотрел на неё, и Маки отшатнулась, вскидывая руку. — Кто… — пролепетала она, — кто это сделал, Минато-сан?! Минато молчал. Учихи, столпившиеся кругом, тоже молчали: в отличие от Маки, они-то сразу всё поняли. Их мрачные, злые, яростные взоры прожигали другое бесчувственное тело, что по-прежнему висело у Минато через плечо. — Когда я пришёл, всё давно кончилось. — Минато едва шевелил губами, но его голос звучал отчётливо и ясно, только вот никаких чувств в этом голосе не слышалось. Он медленно моргнул, и страшное выражение абсолютного равнодушия воцарилось на его лице. — Все их враги были мертвы, и Какаши лежал без сознания. Он снял тело мальчика со своего плеча и наклонился, собираясь уложить рядом с Рин. Маки вдруг склонилась ниже, и её рука решительно опустилась Минато на плечо. — Остановитесь, — сказала она. Её голос вибрировал от ужаса и гнева. — Минато-сан, не надо. Минато смотрел на неё всё теми же пустыми глазами, воспалённо блестящими в уголках. Светлая дорожка блестела на его щеке, а лоб начинали прорезать глубокие извилистые морщины. — Что, Маки? — тихо спросил он без уважительного суффикса, но Маки не отступила. Её пальцы лишь сильнее сжали ткань запылённой водолазки Минато. — Не кладите его рядом с нею, — сказала она. — Я… я не позволю положить его здесь. — Она — его сокомандница. Они вместе выполняли это задание. — Он убил её! — рявкнула Маки, и слёзы покатились из её глаз. Одна томоэ шарингана дрожала на фоне алой радужки. — Он её убил! Эти слова прокатились меж шиноби, словно гул набата. Минато вздрогнул и отчаянно замотал головой, но было уже поздно: все, кому нужно было услышать, услышали эти роковые слова, и предательский шёпоток разнёсся в рядах взволнованной толпы. Учихи переглянулись и резко сомкнули ряды, не подпуская самых ретивых к бессознательному Какаши. — Маки! — рявкнул старый Ивао. — Дура! Но Маки было не остановить. — Убийца… — прошептала она. Её плечи крупно затряслись, и вот она повернулась к толпе, высоко поднимая голову. — Убийца! Убийца друзей Какаши! — Замолчи, Маки, — повторил Минато, медленно поднимаясь с земли. — Он убил её! Он убил её! — Маки сорвалась в визг. — Он убил своего товарища! Мерзавец! Подлец! Вор! Он должен быть наказан, я хочу наказать его, уйдите прочь, он убил её, он убил её, он украл наш глаз… он украл наш глаз! Маки схватилась за рукоять своей катаны — и Минато в тот же миг приставил кунай к её груди. Толпа взволнованно умолкла. Ивао и Кадзуо прекратили вразумлять безумствующих ниндзя и напряжённо застыли. Те Учихи, что ещё не активировали шаринган, тут же сделали это, обратив холодные, выжидающие, как у хищников, взгляды к Минато. Их руки предостерегающе лежали на рукоятях кинжалов и мечей, у кого-то были сложены в печати пальцы. Но Минато не убирал куная от взволнованно вздымающейся груди застывшей Маки, и он не торопился приносить извинения. — Никто, — медленно произнёс он, — не посмеет назвать моего ученика убийцей и вором. Никто, никогда, покуда я здесь. Всё тощее, нескладное тело Маки содрогалось. Слёзы и пот катились по её резко обозначившимся скулам. В таинственном неверном свете факелов и изредка взрыкивающих в небе молний она казалась потерянной, обезумевшей, не столько опасной, сколько жалкой. Она смотрела на Минато, будто истощённая волчица, попавшаяся в капкан и понимающая: путь к спасению лишь один — отгрызть себе лапу, пока не пришёл охотник. Удушающее молчание царствовало над тесным пятачком. Выставив перед собой катаны и щиты из дзюцу, Учихи стояли кругом Минато, Маки, оглушённого Какаши и мёртвой Рин с пробитой насквозь грудью. Редкие, тяжёлые и крупные дождевые капли шлёпались Рин на полуоткрытые губы. Носогубный треугольник зловеще синел в темноте. Казалось, все вдруг забыли о том, что к воротам близится истрёпанная Миюки и жалкие остатки заградительного отряда, что набрали из глупых, неопытных юных шиноби. Мамору медленно выступил из задних рядов, отвёл в сторону локоть скалящегося Ивао и бросил в сторону мёртвого тела пристальный взгляд. Ни один мускул на его неподвижном лице не дрогнул. Лишь глаз, пересечённый багровым уродливым шрамом, неистово дёргался и подмигивал. — Хатаке Какаши, Нохара Рин? — зачем-то уточнил Мамору у Минато, хотя он прекрасно знал, как зовут обоих. Маки вздрогнула: знакомый голос придал ей новых сил. Выгнув шею так, что стали видны все напряжённые жилы, она повернулась к Мамору, не уходя из-под прицела куная Жёлтой Молнии, и прокричала сорванным голосом, похожим на хрип умирающей злой старухи: — Мамору-сан! Мамору-сан, это — товарищи и друзья вашей сестры! Смотрите… смотрите, что Хатаке Какаши, товарищ вашей сестры, сделал с сокомандницей… Хатаке Какаши… он… он… Рука Минато с кинжалом напряглась и задрожала. Мамору не понадобилось даже десятка секунд времени, дабы понять, что он действительно способен проткнуть Маки горло насквозь, если та не замолчит. — Маки-сан! — прогрохотал он, перекрывая судорожные вопли девушки. — Не тревожь мёртвых, Маки-сан! Мы должны думать о живых, которые у нас остались… там, за воротами, сейчас моя сестра, живая, она Учиха, Маки-сан, у неё есть шаринган — вот о ком мы с тобой должны теперь думать, Маки-сан. Будь куноичи! Если ты ещё раз опозоришь нас, я сам, своими руками, убью тебя. Мамору резко развернулся и бросился прочь. Потрясённая Маки стояла, не шевелясь, безвольно уронив вдоль тела руки, и слёзы неукротимым потоком струились по её грязным щекам. Безумное выражение исчезло с её лица, и теперь казалось, что она сама не понимает, отчего так кричала. Алый свет шарингана потух в её глазах, и она тяжело упала на скользкую, мокрую землю. Учихи тотчас расступились, отворачиваясь от неё. В глазах Ивао мелькнуло презрение; он яростно сплюнул на землю и растёр плевок сандалией. Минато медленно опустил руку и встал на колени прямо в глубокую грязную лужу. Дрожащими пальцами он провёл по холодной щеке Рин, по пылающему лбу Какаши. Медленно и торжественно он снял с Рин протектор с символом Листа, приподнял убитую и повязал протектор так, что сияющая металлическая пластина закрыла ей мёртвые глаза. Затем он аккуратно сложил её исцарапанные руки на пробитой груди, снял окровавленный фартук и укрыл им верхнюю часть тела, как плащом. Его лицо ничего не выражало. Минато повернулся к Учихам, настороженно сбившимся в кучу невдалеке, и деревянным голосом приказал: — Пусть сюда доставят носилки. Негоже им так долго тут лежать.

***

Миюки сделала не то шаг, не то прыжок: сил не оставалось совсем, — и, поскользнувшись на влажной земле, упала на колено. Позади неё была воронка, оставленная совсем недавно дзюцу, которое применил кто-то из их преследователей, и Миюки чуть было не скатилась на дно этой воронки, как беспомощный слепой щенок. Жалкие остатки отряда, такого большого, такого грозного на словах и в документах, волочились чуть впереди, не обращая на неё никакого внимания. Они возвращались в деревню, оставив позади десятки погибших товарищей, и уже ничто не имело значения, потому что они-то спаслись, они-то выжили. Об остальных проблемах и неурядицах они подумали бы завтра, и завтра они стали бы винить и ненавидеть себя. Сегодня у них не оставалось сил даже думать: как измученные долгой засухой звери, они еле тащились вперёд, падали, вставали и всё-таки шли. Миюки никто не помог, и она, стиснув зубы, выкарабкалась сама. По щекам у неё текли кровавые слёзы, правая нога совсем не слушалась. Ей казалось, будто она ковыляет на костылях. Как оказалось, из колена у неё тоже хлестала кровь, насквозь пропитавшая штанину, но боли Миюки не чувствовала. Она чувствовала лишь усталость и тупое оцепенение. Она сама себе напоминала безмозглую корову. Перед глазами висело густое туманное облако. Миюки еле приподнялась. В ушах у неё звучал зловещий хор потусторонних голосов: все они тянули друг за другом высокие ноты, а потом неожиданно скатывались в рокочущий бас, и от этого диссонанса её голову как будто простреливали насквозь огненной стрелой. Миюки вяло вытерла грязные руки о штаны и потащилась дальше. Ворота, за которыми стояло так много знакомых шиноби, казались ей далёкими и незнакомыми, а чёртовы голоса никак не желали умолкнуть. Хуже всего было другое: она даже не понимала, что эти голоса говорят. — Миюки-чан! Она пришла в себя уже на коленях. Покачиваясь, Миюки стояла у внешнего кольца шиноби, и знакомая рука бережно поддерживала её со спины. Скосив взгляд, Миюки обнаружила, что спереди её придерживает другая рука этого же человека. Она с трудом подняла мутный взгляд. Глаза болели так, словно в них насыпали песка; глаза хотелось вытащить, вырвать, чтобы это мучение утихло раз и навсегда. Миюки упёрлась дрожащими руками в колени. Обеспокоенное бледное лицо Джуничи было совсем рядом, и она чувствовала, как его острый нос касается её плеча: он, кажется, суетился кругом неё, накладывая повязки. Мёртвое тело Мэзэо лежало у Джуничи на коленях: она видела бледное, отстранённое лицо брата, обращённое к тяжёлому небу. Глаза Мэзэо и нижнюю треть его лба скрывала повязка, спущенная чуть ниже обычного своего месторасположения. — Где ж это тебя так отделали, Миюки-чан, — бормотал Джуничи, затягивая узлы повязок, — Миюки-чан, у тебя же колено насквозь пробито… как ты могла идти своими ногами? — Я… ничего не знаю, — обессиленно пробормотала Миюки заплетающимся языком. Конечно, это было проявлением слабости, за которое ей следовало себя презирать и ненавидеть, но она ничего не могла с собой поделать. Она наклонилась и ткнулась носом в плечо Джуничи, и она позволила ему и дальше накладывать тугие повязки, как будто бы не могла доплестись до госпиталя и попросить об этом ирьёнинов. Странная мысль прошила её сознание. Миюки оторвалась от плеча Джуничи, неловко схватила его за уши, как раньше хватала Мэзэо и Тоши, если они проказничали, и развернула к себе. — Что с Рин? Джуничи промолчал. Он спрятал глаза и закусил губу; на совсем побелевшем лице проступила россыпь рыжеватых веснушек. Шум дождя и завывание ветра кругом вдруг показались ей громкими, точно бы проклятия, исторгаемые сердитыми духами. — Что с Рин? — настойчиво прохрипела Миюки. — Что с ней и Какаши?! Отвечай! Джуничи неловко дёрнулся, завязал узлы на повязке потуже и отполз по грязевым лужам назад. Тяжёлое тело Мэзэо бессильно вздрагивало при каждом его движении. Теперь она была абсолютно уверена, что он не хочет с ней об этом говорить, а опыт подсказывал: это неспроста. — Миюки… — голос Джуничи был тих и серьёзен. — Ты не должна сейчас об этом спрашивать. — Отвечай, ублюдок! — сорвалась Миюки и попыталась схватить его за шею, но силы изменили ей, и она чуть было не свалилась носом в грязь — лишь своевременная помощь Джуничи удержала её от соприкосновения с грязью. — Миюки-чан… — Пошёл прочь! Джуничи отлетел в сторону, словно невесомый мотылёк, прокатился по грязевой луже и сел, ошалело моргая. Его место подле Миюки и мёртвого Мэзэо занял Мамору. В его глазах дьявольским алым светом сиял шаринган, а на правой щеке блестела особо толстая влажная полоска. Он весь был исхлёстан дождём: тёмные пряди липли к лицу, мешковатая форма плотно облегла тело, и Миюки слышала, как в его сандалиях хлюпает вода. Мамору опустил нечитаемый взгляд на бледное лицо Мэзэо, и губы Мамору сжались так, что показалось, будто они вообще исчезли. На его лбу залегла длинная глубокая морщина, и уголки глаз вдруг покраснели. Не дрогнувшей рукой он накрыл продырявленную грудь брата и посмотрел на Миюки в упор. В этот момент она по-настоящему осознала, что значит желать собственного исчезновения. Мамору смотрел на неё и молчал, а она глядела на свои искалеченные, разбитые в кровь руки и думала о том, как ей недостойно повезло не погибнуть там же вместо брата. — Как это произошло? — голос Мамору был холоднее, чем всегда; казалось, из него исчезли все чувства, все эмоции. — Он… спасал меня… — прошептала Миюки. — Я не просила его… я отбилась бы… он сам, он сам… Мамору… я… я просила его не вмешиваться… но он испугался за меня… он… он всегда был достойным… Это были совсем не те слова, что она хотела сказать. Она, скорее, услышала резкий звонкий звук пощёчины, чем почувствовала боль от удара. Следом пришло изумление, пробивающееся сквозь оковы усталости. Мамору никогда прежде её не бил, только на редких спаррингах. В обыденной жизни он не поднимал на неё руки, лишь отдавал приказы и грозно хмурился, если она выполняла их неправильно или не совсем правильно. Миюки смотрела на Джуничи, вскочившего из грязной лужи, и машинально ощупывала место удара. Щеку обжигал неприятный, стыдливый жар. — Твой брат отдал жизнь за тебя и деревню, — громыхнул Мамору, — и это всё, что ты можешь сказать?! — Мамору-нии… — Ты с ума сошёл? — Джуничи подскочил к Мамору и стал трясти его за воротник. — Она не виновата в том, что выжила! Мэзэо-кун… Мэзэо-кун отдал жизнь, он… он пожертвовал собой, а ты сейчас… Мамору, да ты хоть понимаешь, что ты надругался над его жертвой? Мамору ничего не сказал, даже не шелохнулся. Он лишь сузил глаза, презрительно глядя в сторону Джуничи, и шрам, пересекавший его изувеченный глаз, налился кровью. — Пошёл прочь, — процедил Мамору, и руки Джуничи разжались сами по себе. Только сейчас Миюки осознала, что кругом неё — целая толпа, и среди этой толпы — лишь безмолвные красноглазые Учиха, с равнодушной внимательностью обозревающие её, перепачканную в грязи и крови, и изломанное тело её брата, похожее на утыканного иголками ежа. Круг из Учиха молчал, и это молчание было хуже самого яростного осуждения. Миюки отчаянно вцепилась в воротник мёртвого Мэзэо — только в нём она видела сейчас своё спасение, он был её единственным якорем, который продолжал соединять её с миром даже после всего произошедшего. Самым первым она опознала Учиху Ивао: тот стоял, прямой, как дорожный указатель, и исполненный самоуверенного достоинства. Ивао сухо кашлянул. — Достаточно. Наш соплеменник погиб, и мы должны воздать ему последние почести. О том, как это произошло и почему, мы поговорим на клановом собрании. Пока… это бессмысленно обсуждать, равно как бессмысленно осуждать выжившую. Я вижу, что твои глаза изменились, — он опустил на Миюки отстранённый взгляд, — это уже кое-чего стоит. «Да неужели же вас только это и волнует?» — обречённо подумала она и опустила голову ниже. Казалось, в череп ей залили свинец. — Твоя бабушка скоро будет здесь, — прежним холодным, ничего не выражающим голосом продолжал Ивао, — и, когда она придёт, оправдываться ты будешь уже самостоятельно. Пока мы хотели бы, чтобы ты взглянула на одну вещь. Кадзуо, Маки, отойдите. Из-за спин Кадзуо и Маки раздался слабый голос Минато-сенсея: — Что это изменит? Оставьте их в покое! — Мы — полиция, защищающая деревню и всех её жителей, — отрезал Ивао, даже не поворачиваясь. Очевидно, он торжествовал свою победу над измученным Минато, как стервятник торжествует над падалью. — Всё, что находится в пределах Конохи, подпадает под нашу юрисдикцию, и Миюки — член нашего клана, который тесно связан с полицией. Попрошу вас не мешать и отойти в сторону. Ирьёнины с носилками всё равно нескоро прибудут, но я не хотел бы отнимать у неё время для прощания с подругой. Миюки с трудом разлепила глаза. Жар боли, обжигающей горло, саднящие, тянущие мучительные судороги в ногах и холод и влажность кругом затмевали ей сознание. Сейчас она сама себе напоминала животное. И всё-таки искры гаснущего разума хватило, чтобы осознать смысл слов Ивао, и уцепиться за них, и закричать в ужасе так, что изо рта потекли струйки крови: — Рин! Она с трудом поднялась, чуть было не завалившись на бок на мокрой земле. Невесть откуда взявшийся Джуничи выставил перед ней руку, и она упёрлась лбом ему в грудь, когда рванулась вперёд. Миюки вскинула голову. Она не знала, какое чувство сейчас ею руководит: страх или гнев, — но она совершенно обезумела. Не предупреждая, она выхватила кунай и замахнулась им, но Джуничи остановил её руку прежде, чем старейшины клана успели заметить неладное. Миюки с ненавистью смотрела в его побледневшее холодное лицо. Никогда ещё она не видела Джуничи настолько мрачным и серьёзным, никогда ещё он не казался таким сильным, таким уверенным и упрямым. — Не ходи туда, Миюки, — тихо сказал Джуничи, почему-то не прибавив привычного «чан». — Что ты изменишь? Миюки и впрямь ничего не могла изменить, но животный ужас подхлёстывал её, как вожжа, вынуждая двигаться вперёд, ломиться вперёд, точно обезумевшее животное. — Я должна… я должна увидеть! Уйди! Прочь с дороги! Отпусти меня! Отпусти, что ты вообще понимаешь, ты даже не Учиха… пошёл прочь! Пошёл прочь, или я тебя… — Я знаю, что ты убьёшь меня, — тихо подтвердил Джуничи, — именно поэтому я тебя сейчас и держу. И потому я тебя держу, Миюки-чан, что ты сейчас вот-вот с ног свалишься. Твой брат сейчас лежит мёртвым у тебя за спиной, Миюки-чан, а ты хочешь смотреть и на другие трупы? Разве тебе мало своего горя? — Рин… Рин мне как сестра! Я должна знать… должна… должна! — Миюки захлёбывалась ругательствами и слезами, но неумолимый Джуничи не выпускал её. Он казался ей всё длиннее и длиннее; его лицо уплывало куда-то в серую высь, и всё потому, что собственные ноги теперь не держали её. Миюки покачнулась. — Джуничи, — Мамору повернулся и наградил Джуничи всё тем же прожигающим взором. — Уйди с дороги. — Мамору… — Что ты лезешь в наши дела? Пусти мою сестру, или я правда перережу тебе глотку. Ты слишком часто вмешиваешься… ты мешаешь нам обрести силу, как будто ты наш враг, а ведь ты прекрасно знаешь, что я безжалостен к врагам. Руки Джуничи разжались, и на лице его появилось ошеломлённое выражение. — Мамору, да ведь я… Мамору хмыкнул и, отвернувшись, снова опустил взгляд на серовато-белое, застывшее мёртвое лицо Мэзэо. Дождь уже стучал едва-едва, и редкие тяжёлые капли шлёпались на грязный протектор, оставляя на нём следы, похожие на слёзы. Мамору положил руку на протектор и медленно провёл по нему ладонью, а затем снова, ещё раз, всё быстрее и резче, но грязевые и кровавые разводы не исчезли. Дождь тихо плакал, и кругом стояли молчаливые Учиха, не пускавшие в свой круг никого из любопытных. Миюки упёрлась кончиками пальцев остолбеневшему Джуничи в грудь. — Уйди, — просипела она, и Джуничи послушно отошёл. Минато-сенсей стоял на коленях между двумя неподвижными телами. Перепачканный в крови и земле Какаши с распоротыми рукавами и оборванной маской лежал на спине, один его подсумок куда-то исчез, и его грудь равномерно приподнималась и опускалась. Его лицо было хоть и бледным, но живым: Миюки видела, как подёргиваются уголки его губ, страдальчески изгибаясь, словно бы ему сейчас снился кошмар. Правая рука его, как перчатка, была облита въевшейся багровой кровью. Смотреть на Рин ей не хотелось совсем, но она знала, что должна. Она была мысленно готова ко всему, повторяя себе: страшнее, чем опознание Иошито, всё равно уже ничего не будет. Ничего не могло быть более жутким, нежели то зрелище, и не было ничего больнее, чем увидеть смерть младшего брата собственными глазами, почувствовать вкус и теплоту его крови у себя на губах, увидеть как закатываются его глаза и как падает тяжёлое мёртвое тело. Ничего не могло быть хуже этого. Миюки снова повторила эти слова про себя и развернулась к Рин. Её синюшное лицо было наполовину скрыто грязным хитаем, который учитель Минато повязал ей на лицо. Белый фартук стал буроватым от крови, на костяшках пальцев и запястьях виднелись ссадины и глубокие вдавленные борозды — следы от грубых верёвок. Живая кожа быстро избавлялась от этих отметин, но Рин была мертва. Миюки поняла это ещё до того, как опустила взгляд ниже и увидела огромную дыру с рваными краями в центре её груди, жуткую дыру, окаймлённую клочками засохшего мяса и обрывков одежды. Казалось, будто какой-то дьявольский клинок с зубчатыми краями вошёл в её тело. Миюки перевела тяжёлый взгляд на Какаши и медленно подняла руку. В руке был зажат кунай. — Миюки, не делай этого, — предостерегающе произнёс Минато. — Уйдите, — прошептала Миюки. Слёзы и кровь вперемешку стекали по её щекам. — Уйдите с дороги, сенсей, прошу. — Миюки, нельзя делать это, не будучи… — Я видела Чидори… видела, как он убивает. Раньше он убивал врагов… а теперь он убил Рин. — Миюки, — сенсей медленно встал и, приблизившись, крепко сжал её плечо, — ведь ты ничего не знаешь. Не знаешь, как это произошло. Опусти кинжал. Прошу тебя, опусти его и успокойся! Сегодня мы потеряли многих, но мы не должны отчаиваться. Мы должны жить… — И терпеть рядом убийц? — Миюки не могла смотреть ни в лицо Минато, ни в землю, ни куда-либо ещё: глаза прожигала дьявольская боль. — Он убил товарища. Он убил своего товарища! Как он мог… он обещал Обито… он обещал ему… он обещал, что не допустит… что будет защищать Рин… и прикончил её собственными руками! Мерзавец! Не прощу! — Миюки, послушай… — Мы с отрядом пошли… и умирали друг за друга… мы старались спасти друг друга… Мэзэо закрыл меня собой, хотя я велела ему стоять и не вмешиваться… а он… в это самое время он… Не договорив, Миюки вдруг опустила руку. Обессиленная и обожжённая, ободранная, та повисла вдоль тела. Кунай зазвенел протяжно и жалобно, когда соприкоснулся с землёй и утонул в грязи. Миюки смотрела на мёртвую Рин и едва уцелевшего Какаши, по-бычьи наклонив голову, и с кончиков её волос тяжело скатывались продолговатые капли дождя. — Там был огромный отряд из Кири, — негромко промолвил Минато. На Миюки он не смотрел. — Все убиты. Как будто пропущены через мясорубку. И кругом — никого, кроме Рин и Какаши. Всё может быть не так, как ты думаешь. Позволь более компетентным семпаям разобраться с этой проблемой. — Что, — Миюки хрипло хохотнула, и глаза её на миг вспыхнули алым, — что это изменит? Что я ни узнала бы… ничего ведь не изменится. Не изменится… Она упала на колени и свесила на грудь тяжёлую голову, когда сквозь ряды взволнованно ропщущих Учиха продралась старая Ай. Её волосы были растрёпаны и необузданно торчали кругом головы, в глазах полыхал шаринган, и губы яростно и тревожно дрожали. Она орудовала прочными деревянными ножнами, как настоящим клинком, рассеивая толпу, и Учиха покорно сторонились, склоняя головы, потому что знали: хватит одного неосторожного движения, одного неправильно сказанного слова, чтобы Ай обнажила лезвие. Старая чёрная шаль, в которую Ай куталась с наступлением холодов, распахнулась у неё на впалой груди, открывая кимоно старейшины, высокие гэта были заляпаны грязью. Ай повела головой из стороны в сторону, принюхиваясь, как зверь на охоте, расширила глаза и ноздри и вдруг грянула: — Где мои внуки?! Мамору отозвался на призыв первым. Мэзэо не мог ответить, Тоши стерегла Хоно, а Миюки сидела в грязной луже, опустив голову и не реагируя ни на какие внешние раздражители. Могло бы почудиться, что она уснула, если бы её остекленевшие глаза не были открыты и не моргали порой, не меняя выражения. Кровь текла и текла у Миюки по щеке и скатывалась со скуловой дуги. Мамору торжественно поднялся. Маки, стоявшая у него за спиной, неловко опустила руку на его плечо и неуклюже шепнула: — Мамору-сан… я… я хочу поддержать вас в вашем… Мамору молча отмахнулся от неё, и Маки отшатнулась. Она встала перед Ай, стыдливо сгорбившись и спрятав руки в рукавах, низко наклонив голову, чтобы свисающие пряди тяжёлых мокрых волос спрятали её слёзы. Ай быстро приблизилась — нет, подлетела — к Мамору. Её гэта плотоядно чавкали по влажной тяжёлой земле. — Миюки, — Ай остановилась перед окаменевшей внучкой и резко повернула ту к себе, а затем встряхнула за плечи. Лицо Миюки оставалось пустым, ко всему безразличным. — Миюки, ответь мне, что случилось! Бледные окровавленные губы едва шевельнулись. Миюки возвела на бабушку равнодушный взгляд и доложилась: — Мэзэо погиб. Ай тотчас отпрянула назад, она наклонилась, будто тонущий корабль, и Минато даже рванулся к ней, чтобы подхватить в падении, но она тут же восстановила равновесие. Растрёпанные волосы прилипали к голове, придавленные дождевыми каплями, сухое лицо не двигалось — лишь алые глаза опустели. С плеч её, тихо шурша, сползла чёрная шаль и опустилась в лужу. Ай даже не заметила этого. — Что ты сказала? — сиплым голосом повторила она. Миюки молчала, глядя прямо перед собой. Мамору медленно поднялся с колен. Мёртвое тело младшего брата лежало у него на руках, и обессиленно повисшие конечности болтались, как будто оборванные ниточки марионетки. Потрёпанная повязка шиноби закрывала верхнюю треть окаменевшего серого лица Мэзэо, отравленное оружие Кэтсуми всё ещё торчало у него из груди, и на пробитом жилете темнели засохшие кровавые пятна. Все Учиха умолкли, даже непрестанно всхлипывающая Маки, и встали ровно, опустив головы в знак скорби. Минато, настороженный и собранный, сидел между телами своих учеников, держа в одной руке кунай, а другой уже сложив печать. Мамору повернулся к Ай, и та отшатнулась. Слабый вскрик вырвался из её уст, и она судорожно сглотнула — даже видно было, как по морщинистому горлу спустился комок. Ай высоко задрала подбородок и размашисто качнула головой — всего ей понадобилось меньше половины минуты, чтобы её плечи расправились, а губы опять сжались в тонкую ровную линию. Старуха посмотрела на Мамору и отрывисто потребовала: — Уходи прочь. — Он мой брат, — почти неслышно промолвил Мамору. — Я не уйду. — Уходи! — прогремела Ай и подступила к опальному внуку плотнее. Одной рукой она прочно вцепилась в рукав Мэзэо. — Таким предателям, подручным Конохи, как ты, нет места в нашем скорбном круге. Уходи прочь и не возвращайся, пока не отмоешь своё имя от позора. Уходи прочь и не пятнай честь своего погибшего брата. Уходи! Уходи к тем, кто тебя пригрел! Иди к ним! Иди прочь отсюда… и постарайся уж запомнить, что твоё имя — Учиха Мамору. Ты Учиха. Ты никогда не станешь частью Конохи, как бы ты ни желал того. — Он мой брат, — повторил Мамору и сжал губы. — Я имею право оплакать… — Разве у такого предателя, как ты, могут быть слёзы о нашем клане? — прошипела Ай. — Я скорблю не о клане. Я скорблю о Мэзэо. Или для тебя он, как и все остальные, просто два шарингана, просто гены, которые ты хочешь передать другим? — таким же шипением отозвался Мамору. Ай дрогнула, и её губы презрительно скривились. — Именно этим ты от нас и отличаешься. Ступай прочь! Слёзы предателя не окропят это благородное тело. Шрам, пересекавший косой глаз Мамору, стал совершенно белым, бескровным, и отчётливо обозначился на коже. Он тяжело вздохнул и сгрузил мёртвое тело прямо на подставленные руки Ай. Она дрогнула, и её лицо залилось желтизной, а на скулах показались желваки, когда Мамору невзначай коснулся её. Ай крепко прижала к себе труп, и колени её затряслись. — Уходи, — повторила она, и Мамору, развернувшись, пошёл прочь. Джуничи тотчас же кинулся за ним следом, и Маки попыталась уцепиться за его локоть, но Мамору оттолкнул Джуничи так, что мог бы сломать тому рёбра, если бы не вовремя выставленный блок, и вырвал у Маки руку, оставив в её пальцах клочок тёмной ткани. Ай недолго смотрела Мамору вслед: её ноги разъезжались на мокрой земле, и её руки дрожали. Повернувшись, она величественным шагом двинулась назад, мимо расступающихся Учиха, глядя на всех холодными, ничего не выражающими алыми глазами. Миюки всё стояла в луже на коленях, безвольно уронив руки вдоль тела. Ай резко скомандовала: — Поднимайся! Кто из нас ни погиб бы, клан продолжает жить. Вставай! Вставай! Будь моей внучкой… будь единственной из оставшихся, кто не посрамит имени родителей. Миюки качнулась, как мёртвый висельник в петле, неловко поднялась и побрела следом, подволакивая раненую ногу. В совершенном молчании две женщины прошли мимо глазеющих Учиха, мимо обессиленного и подавленного Минато, и ни одна из них не посмотрела ни на оглушённого Какаши, ни на мёртвую Рин с пробитой грудью. Учиха потянулись следом, и плотный чёрный ручеёк потёк в пределы кланового квартала, увлекая с собой сегодняшнюю жертву.