Ледяная душа

Одна холодная ночь

Пэйринг: Джуничи/Миюки Рейтинг: PG-13 Таймлайн: Последняя глава Джуничи рвался сквозь дождь, грязь и толпы растревоженных людей. Учихи, сгрудившись плотной кучкой, о чём-то беспокойно гудели, точно перевёрнутое осиное гнездо; то и дело посверкивали потусторонним алым блеском активированные шаринганы. Высоко в небе заливался бесконечным нудным плачем, как назойливый ребёнок, неутомимый ветер. Было холодно, но у Джуничи, казалось, сама кровь полыхала. Он прорвался дальше, оттолкнул кого-то локтем и неуклюже стал ввинчиваться в толпу. — Осторожно! Осторожно! — кричал сенсей Минато: с прилипшими к лицу растрёпанными мокрыми волосами, потухшими, неживыми глазами. — Отойдите! Отойдите все! Учихи напирали на него плотным кольцом. Особенно усердствовала невысокая хрупкая Маки, которая для Джуничи всегда была идеалом женственной грации. Даже и не верилось сейчас, что эта милая круглощёкая девушка способна врезаться грудью в толпу и хрипло требовать, как командир на поле боя: — Дайте нам посмотреть! Мы имеем право! — Да! — загремели Учихи, как целый полк труб. — Да! Какаши с ворованным шаринганом убил сокомандницу! Джуничи не смог не обернуться — хотя и знал, что такой пируэт ему не под силу и что он запутается в собственных ногах, на середине шага. Зрение у него было достаточно острое, а благодаря экспериментам Орочимару-самы оно стало ещё острее, поэтому Джуничи сразу увидел мёртвую Рин — даже сквозь туманную завесу дождя, между мелькающими Учихами, тускло-серыми жилетами и комками грязи. Рин, определённо, не дышала: у неё была насквозь пробита грудь, весь подбородок стал тёмно-красным, почти кирпично-красным от крови. Её глаза были закрыты, руки сенсей Минато аккуратно сложил чуть ниже зияющей пробоины с торчащими ошмётками мяса, с перекрученными и изуродованными жилами, которые липли к кофте, с неровными краями. На плече у Минато болталось безжизненное тело Какаши, правая рука у него была в крови, как в высокой перчатке — но Какаши дышал. — Убийца друзей! — завопила Маки и ткнула трясущимся пальцем в безвольное тело Какаши. Из-за плеча у Маки выступил мрачный, как скала, Мамору. Учихи волновались и гудели, как море за секунду до начала убийственного шторма. Здесь было немало черноволосых голов, сверкали шаринганы и вздымались кулаки, и в этой безликой толпе Миюки не было. Джуничи чувствовал её чакру совсем в другом направлении: Миюки была у него за спиной; едва-едва ковыляла к воротам, как будто она вот-вот могла упасть и умереть. Джуничи тут же сорвался с места. Он мчался так, что ног под собой не чувствовал, хотя и пообещал Орочимару-саме, что не станет раскрывать свои истинные способности, и даже не оскальзывался в глубоких лужах. И всё же он не успел: окровавленные ноги Миюки подкосились, и она упала в грязь, прежде чем Джуничи бережно обхватил её за плечи. Впереди Миюки со стонами, криками и плачем неслись обожжённые, растрёпанные, безоружные, грязные, окровавленные дети и вопили. Их крики скрещивались под хмурым тяжёлым небом, как клинки, и звенели, разрывая уши, ввинчиваясь в слуховые проходы, точно шурупы. — Всех… всех убили! — кричали дети. — Всех! Всех! — Никого не осталось! Миюки сидела в грязи, привалившись окровавленной головой к плечу Джуничи. Он аккуратно раздвинул жёсткие чёрные пряди и, едва касаясь, осмотрел её. Кровь была не её — по крайней мере, здесь. Но из её колено было ранено — пробито насквозь метким кунаем, и Джуничи озадаченно смотрел на искалеченную ногу Миюки, пытаясь понять, как она могла ковылять к Конохе с такой раной и с трупом на плече. Труп был трупом Мэзэо. Сердце Джуничи обвили ледяные цепи с колючими гранями, как только он это понял, и в лёгких его стало столь тесно, что он выдохнул — раз, два, три — а это всё равно не помогло. Мэзэо лежал в грязи на спине, совсем близко от Миюки, и всё его тело было покрыто бордовыми точками со смазанными краями. Одежда его казалась бугристой из-за бесчисленного множества дырок. Этих дырок и неправильных уродливых точек не было у него только на лице — лишь частично. Широко распахнутые алые глаза Мэзэо смотрели в небо с серым безразличием. Джуничи тяжело выдохнул, наклонился и аккуратно смежил ему веки. Кожа у Мэзэо была скользкая, как у лягушки, и холодная, точно металлический прут, полежавший на морозе. Ладонь Джуничи сама собой скользнула ниже и задержалась у шеи. Он тут же отдёрнул руку — конечно, сердце Мэзэо давно не стучало. Он встряхнулся, словно сбрасывая тяжёлые оковы, и обернулся к Миюки. Её кожа была горячей, как стенки печи, и она дышала прерывисто и хрипло, как будто вот-вот готова была заплакать. Но её стеклянные алые глаза были совершенно пусты, как красивые рубины, и она смотрела в никуда, словно бы даже не понимала, где сейчас находится. Джуничи торопливо отстегнул от пояса аптечку. Пальцы его, как ватные, едва сгибались. Он неуклюже вытащил бинты и развернул их, путаясь, так, словно бы впервые их видел. — Миюки-чан! — крикнул ей Джуничи. Её спину прошила заметная дрожь, и она медленно выпрямилась. Страдальческий взор её сфокусировался на его лице. Джуничи торопливо обработал рану и взялся за повязки. Узлы как будто резали привычные, давно огрубевшие пальцы; казалось, что по коже проходится миллион мельчайших напильников. — Где же это тебя так отделали, Миюки-чан, — пробормотал он и закусил губу. Сердце его так громко и быстро колотилось, что, казалось, оно сейчас поднимется к самому горлу и там же и разорвётся. — Миюки-чан, у тебя же колено насквозь пробито… как ты могла идти своими ногами? — Я… ничего не знаю, — пролепетала она и содрогнулась, словно кто-то невидимый ударил её в живот кулаком. Но она так и не заплакала. А Джуничи был бы рад, если бы она стала рыдать, бросаться к трупу брата, заламывать руки — чтобы она сделала хоть что-то, что сделал бы любой нормальный шиноби на её месте. Но Миюки была Учихой. Учих Джуничи не понимал никогда — хотя и старался это сделать столько, сколько себя помнил. Миюки ухватила его за пылающие уши. Хотя от лба её исходил почти вулканический жар, пальцы у неё были твёрдые и холодные, точно это она погибла, а не Мэзэо, вокруг тела которого во все стороны расползалась, как древний плащ, дорожная грязь. — Что с Рин? Джуничи замер, и непослушные пальцы его едва было не выронили аптечку. Этого вопроса он мог бы ожидать, но в глубине души он, как мальчишка, глупо и бессмысленно надеялся, что Миюки не спросит его сейчас, что с Рин. У него словно немел язык, стоило ему отпустить над чувствами контроль и позволить бурлению чакры неистовых Учих захватить себя. Маки всё ещё вопила над мёртвым телом Рин и агрессивно напирала на измученного, бледного Минато Намикадзе. — Миюки, — Джуничи положил руку к ней на плечо. — Ты не должна сейчас об этом спрашивать. В её глазах разгорелась ярость, и она резко вытянулась на искалеченных ногах. Джуничи даже зажмурился и отвернулся: он уверен был, что Миюки сейчас ударит его по лицу. — Отвечай, ублюдок! — грянула она и рванулась к нему, растопырив трясущиеся пальцы. Её изуродованная нога вдруг странно дёрнулась в лужах грязи, и Миюки повалилась к нему на грудь, отчаянно прикусив губу. Джуничи едва успел обхватить её за плечи — они содрогались так, словно Миюки сейчас умирала. — Миюки-чан… — он аккуратно поднял руку и обхватил Миюки за плечи удобнее. Если бы Миюки сейчас понимала, где она и кто он, она ударила бы его и отказалась с ним разговаривать. Она ненавидела, когда он её трогал, он это знал, но ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не отказался бы остаться с нею рядом — особенно когда она нуждалась в нём. Позже он мог бы казнить себя за навязчивость, а сейчас он был ей нужен, пускай она сама никогда и не признала бы этого. — Пошёл прочь! Джуничи отлетел от Миюки, как безвольная пушинка. Удар Мамору всегда был чётким, хлёстким и быстрым — и он всегда настигал цель. Джуничи проехался щекой по грязи, перекувыркнулся и остановился только тогда, когда врезался в ногу какого-то Учихи. Тот брезгливо отшатнулся и пнул Джуничи, как мяч. — Отстань! Отцепись! Джуничи тут же вскочил на ноги и потряс головой. После удара Мамору в глазах у него двоилось, всё плавало перед глазами. Казалось, вот-вот два параллельных мира, танцующих перед ним, соединятся, но они снова и снова уходили в новые замысловатые виражи. В ушах у него звенело. Миюки рванулась к кольцу, в которое взяли изувеченную Рин. — Не ходи туда, Миюки. Силы неожиданно пробудились в нём, и мир стал цельным и статичным, когда он решительно выставил назад руку и мрачно сказал растрёпанной, мокрой, забинтованной Миюки: — Что ты изменишь? — Я должна… я должна увидеть! — сбивчиво забормотала Миюки. Она энергично встряхивала головой, и на её бледных щеках разливался горячечный румянец. — Уйди! Прочь с дороги! Отпусти меня! Отпусти, что ты вообще понимаешь, ты даже не Учиха… — она упёрлась кулаком ему в грудь и отчаянно надавила — Джуничи даже не шелохнулся. Миюки звучно хлюпнула носом и гнусаво, но зло потребовала: — Пошёл прочь! Пошёл прочь, или я тебя… — Я знаю, что ты убьёшь меня, — мирно склонив голову, тихо подтвердил Джуничи, — именно поэтому я тебя сейчас и держу. И потому я тебя держу, Миюки-чан, что ты сейчас вот-вот с ног свалишься. Твой брат сейчас лежит мёртвым у тебя за спиной, Миюки-чан, а ты хочешь смотреть и на другие трупы? Разве тебе мало своего горя? Она дёрнулась, будто прошитая гигантской иглой, и вскинула к небу безумное лицо. Ничего разумного, доброго и милого в ней теперь не осталось. Она билась в яростной агонии, требовала и просила, и даже её голос стал хриплым и мрачным, как бой похоронного колокола. — Рин… Рин мне как сестра! Я должна знать… должна… должна! — Миюки захлёбывалась ругательствами и слезами, но Джуничи её так и не пустил, хотя за спиной у Миюки стоял мрачный, собранный, молчаливый Мамору. Для Мамору Рин, как и все прочие обитатели Конохи, ничего не значила. Он всегда шёл за силой, ни с чем особенно не считаясь на своём пути, потому что старуха Ай так его воспитала, и Мамору, конечно, было не понять чувств сестры. Не понял бы он этого не из-за сухости: Джуничи помнил, как он среагировал на гибель Азуми, — совсем по другой причине. Не понял бы он этого потому, что приказал себе отрезать все мешающие чувства. Для него чувства были слабостью. — Что ты лезешь в наши дела? — процедил Мамору и положил руку на подсумок. Его глаза зажглись пугающим алым пламенем, и давний шрам налился нездоровой бледностью. — Пусти мою сестру, или я правда перережу тебе глотку. Ты слишком часто вмешиваешься… ты мешаешь нам обрести силу, как будто ты наш враг, а ведь ты прекрасно знаешь, что я безжалостен к врагам. Джуничи глотнул холодного воздуха. Учихи смотрели на него глазами зверей, заточённых в клетке, и он поверить не мог, что действительно знает их — или думает, что знает. — Мамору, да ведь я… — Уйди, — сипло потребовала Миюки. Кончики её пальцев упирались ему в грудь, и жгли они так, как не могло обжечь калёное железо. Джуничи послушно отстранился. Она сама хотела это увидеть — и всё же Джуничи не мог избавиться от глупого и гнетущего чувства, будто сам толкнул её в объятия к новым мукам, потому что не задержал. В небе тихо плакал ветер, и слабеющий дождь лениво шлёпал древесную листву, словно раздавая запоздалые оплеухи. Учихи чёрным кольцом теснились кругом Минато-сенсея, который едва стоял на подкашивающихся ногах, и двух его учеников, а внутри этого кольца тихо рыдала, опустившись на колени, покалеченная, но живая Миюки с прилипшими к лицу окровавленными волосами и бурыми, жёсткими рукавами. Старая Ай появилась, как императрица, и тут же величественно поплыла к внучке. У Джуничи чуть искры не посыпались из глаз, когда он её увидел и заскрипел зубами. Старая Ай шагала так, что у него к горлу подкатывались волны тошноты, и у него стонали кулаки от желания схватить её, встряхнуть, чтобы непроницаемая маска спала с её лица. Но ему не понадобилось её трясти: Ай побледнела, раздула ноздри, как гончая, напавшая на след, и покачнулась, когда увидела вдалеке тело Мэзэо. Из груди его торчали длинные отравленные иглы. Миюки всё ещё рыдала в грязи. И она не поднимала головы, не подняла даже тогда, когда Ай встала напротив, трясущаяся, в разметавшейся по плечам шали, но с гордо поднятой головой, и велела звучным, как бой колокола, голосом: — Поднимайся! Кто из нас ни погиб бы, клан продолжает жить. Вставай! Вставай! Будь моей внучкой… будь единственной из оставшихся, кто не посрамит имени родителей. Когда Миюки, покачиваясь, оскальзываясь, проезжаясь бледными пальцами по липкой грязи, встала и расправила сутулые плечи под унылым дождём, Джуничи решил, что с него достаточно. Кровь его бурлила в пальцах, в груди и в ногах; дыхание сбивалось — он был готов на что угодно, на любое безрассудство, лишь бы не видеть этого и не слышать навязчивого гудения сборища одинаковых Учих, из рядов которых изгнали никому не нужного, неправильного Мамору. — Нет! — крикнул Джуничи и выступил перед старухой. Ушедшие в череп агатовые глаза Ай расширились, и морщины резко выделились на пергаментной коже. — Что? — спросила она тоном, злым, как вьюга на севере. Джуничи вышел вперёд и заслонил Миюки собой. Здесь было его место — перед ней, чтобы вся боль и все неприятности, предназначенные ей, разбивались об его грудь. Пусть Ай и готова была уничтожить его сверлящим огненным взором, ему по-прежнему было спокойно и уютно. Миюки грела его даже тогда, когда отталкивала. В глазах старухи, провалившихся в череп, зажглась злобная искра. — Что ты сказал? — повторила она тем же режущим холодным голосом. — Она не пойдёт туда, — сказал Джуничи и расправил плечи. Дождь отбивал на его макушке замысловатую симфонию. — Не сейчас. Старуха сухо фыркнула, словно потешаясь над ним, как над несмышлёным младенцем, и царственно повернула голову к Миюки. — Пойдём со мной! Твой брат мёртв, но мы ещё живы! Идём со мной! Стеклянные глаза Миюки вдруг расширились. Пламя шарингана в них неожиданно угасло, и она шагнула вперёд. Грязь звучно чавкнула под её сандалиями. Миюки покачнулась, чуть было не осела в лужу и вдруг обвила руку Джуничи своими руками. Тепло, окатившее его, сжигало. Челюсть Ай отвисла, а глаза её резко сузились — превратились в щёлочки. — Как это понимать? — грянула она. Миюки прильнула к руке Джуничи и спрятала лицо. Её волосы липли к его промокшей насквозь одежде, и её лихорадочное тепло согревало даже в этот лютый промозглый холод, придавая сил. — Понимать так, как оно есть, Ай-сама, — сказал Джуничи спокойно и, склонившись, мягко оторвал измученное тело Миюки от грязи. — Миюки будет в безопасности, обещаю. Миюки отвернулась к его груди, и её судорожно стиснутые кулаки вдруг оказались у его груди — прямо напротив в клетке ребёр ошеломлённо стучало его сердце, переполненное удивлением, тяжкой горечью и радостью — самым эгоистичным чувством, которое могло только сейчас в нём очнуться, но которому он был безгранично рад.

***

У Джуничи была унылая, маленькая, тесная лачужка, но он гордо звал её домом — пока не принёс туда измотанную Миюки и не понял, что ей здесь будет неуютно и тесно. Джуничи почти и не ночевал под этой жалкой крышей. Большую часть времени ему приходилось проводить на миссиях. К таким шиноби, как он: бесклановым, выходцам из приюта, да ещё и иностранцам — жизнь относилась сурово. В отличие от Миюки и Рин, которые родились в Конохе, он был здесь пришельцем и каждый день должен был доказывать, что сандайме не ошибся и не проявил ненужной снисходительности, когда согласился взять такого заморыша под своё покровительство. В лачуге Джуничи были стол для готовки, одно огромное продавленное кресло, минимальная сантехника и один потрёпанный ковёр, который подарила ещё Азуми: она сама его сплела. В углу комнаты Джуничи держал книги, в противоположном ему — оружие, а сразу на входе в дом сваливал как придётся одежду, которой у него было не так уж и много. Продрогшую, грязную Миюки он принёс сюда на руках и сразу уложил на своё спальное место. С её волос и одежды потоками стекала грязь. Коричневые следы расползались по деревянному полу и по татами, которым Джуничи и так не особенно дорожил. — Миюки-чан, — он аккуратно протянул к ней руку и коснулся напряжённого плеча, — возьми полотенце. Мои вещи будут тебе велики, но тебе лучше бы переодеться… Она молча оттолкнула его руку с ледяной настойчивой силой. — Миюки-чан, — Джуничи снова протянул древнее полотенце, — пожалуйста, возьми… Она сверкнула алыми глазами и размахнулась. Джуничи успел отклониться назад прежде, чем Миюки успела ударить его по лицу. — Отстань! — гаркнула она и закашлялась. На её ресницах висели слёзы. — Отстань! Отстань! Оставь меня в покое! Джуничи мягко попробовал подкрасться с другого бока. — Миюки-чан, ты должна переодеться, простудишься… — Пошёл прочь! А если ты не уйдёшь, я сама уйду! Она порывисто вскочила на ноги, неловко опираясь на пробитую насквозь, и её глаза вдруг помутнели. Джуничи метнулся к ней, но она стремительно оттолкнула его и отчаянно прошипела: — Уйди… уйди, пожалуйста! — Миюки-чан, — Джуничи придерживал её за запястья так, словно её руки могли рассыпаться в прах у него в ладонях, — пожалуйста, никуда не уходи. Побудь здесь. Я… я уйду в другую комнату и буду там, пока ты не придёшь в себя. Только, пожалуйста, хотя бы возьми полотенце, Миюки-чан. Миюки обмякла, и глаза её потухли. Джуничи аккуратно усадил её обратно на татами и медленно отступил — в клубящиеся позади тени. Именно там, позади неё, как невидимке, и было его место. Он развернулся на носках, лишь бы её ничто не беспокоило. Она сидела, собравшись в неуютный колючий клубок, и остановившимся взором смотрела прямо перед собой. Она уже даже не дрожала — только слабо всхлипывала, и каждый такой всхлип разрезал ему пополам сердце. Джуничи мягко скользнул к порогу. Половицы сзади него протяжно и недовольно скрипнули; он повернулся — и пошатнулся, когда тёплая тяжесть вдруг повисла у него на руках. Сердце его отказывалось биться, слова застывали на губах. Миюки прижалась к нему, спрятав бледное, растрёпанное лицо, и на щеках её блестели серебристые прозрачные дорожки. — Джуничи, — пролепетала она срывающимся голосом и икнула, — Джуничи, пожалуйста… не уходи… не уходи… не уходи! Джуничи медленно положил руку к ней на плечи. Её волосы сами опутывали его пальцы мокрыми плетями. Миюки обнимала его так крепко и отчаянно, что ему не удавалось вздохнуть полной грудью, а её сердце стучало в унисон с его сердцем. — Я не уйду, Миюки-чан, — тихо сказал он. Миюки не вырывалась, а сама льнула к нему, и ему до сих пор в это не верилось. Каждое его движение могло бы разбить в крошево эту иллюзию, потому он и был бы рад застыть, замереть и остановить время. — Не уходи, — твердила Миюки, отчаянно мотая головой. — Джуничи, не уходи… не уходи… — Не уйду, — не прекращал обещать Джуничи, — не бойся, Миюки-чан. Я никогда не уйду.