Лимб

Он, конечно же, позвонил моим родителям. Чего-то такого я и ожидала от этого неприятного, отвратительного человека, который, видимо, сразу понял, что единственный способ наказать меня — набрать номер моей мамули и сдать меня с потрохами. — Ты что себе позволяешь, сука? — визжит мать, пока я с кислой миной жду ее успокоения, — взрослой себя возомнила? — Какие некрасивые, гнусные слова, мамочка, как не стыдно! — иронично ухмыляюсь и только потом понимаю, что, и, главное, кому сказала. Осознание своей оплошности приходит в тот же момент, когда грубая материнская рука со звонким шлепком касается моей щеки. И на этот раз я даже не подношу прохладные ладони к лицу, лишь хмыкаю безразлично как-то и думаю о том, что надо бы сумку на завтра приготовить и параграф по биологии еще раз прочесть перед сном, биологичка же точно вызовет к доске «Ксюшеньку, гордость школы». — Неблагодарная! — выплевывает мать со злобой на лице и громко хлопает дверью. Понимаю, что большую часть ее гневной тирады пропустила мимо ушей и улыбаюсь краешком губ — так даже лучше.

***

Грёбаный урод, думаю я, сидя на первой парте в абсолютно пустом кабинете. Мудак, думаю я, чувствуя запах мерзкого табака в кабинете. Сука, думаю я, глядя на противно-веселого Егора Дмитрича, который бодрым шагом заходит в кабинет. — Ксюша-Ксюша, — медленно растягивая гласные в моём имени, словно издеваясь, произносит историк, — рассказывай, чем вчера занималась! — От вас отдыхала, — бурчу недовольно и складываю руки на груди, — наслаждалась чудесным и продуктивным днем, в котором не было ни вашей мерзкой рожи, ни противного голоса. Насчёт мерзкой рожи я, конечно, погорячилась, ведь даже несмотря на нашу с учителем «неприязнь с первого взгляда», отрицать то, что историк красив — бессмысленно, одни его голубые глаза чего стоят. Я, собственно, раньше и не думала, что есть такой чистый и завораживающий спектр, который в сочетании с чёрными, как смоль волосами и ярко выраженными скулами заставляет моих одноклассниц томно вздыхать на каждом уроке и случайных встречах в коридоре. — Насмотрелась? — насмешливо интересуется Егор Дмитрич, не скрывая широкой белозубой улыбки. — На всю жизнь вперед, — киваю. И почему-то тоже улыбаюсь. Наше дополнительное занятие происходило в спокойной атмосфере, разбавленной взаимными шпильками, которые, однако, не помешали мне понять: историк очень и очень хорош в своём предмете. Буквально после первого решенного мной теста он скривился так, словно ел несколько особо кислых лимонов, а не проверял мои знания. — Это что? — Это листок, — вежливо поясняю, хотя голос звучит так, словно я говорю с умственно отсталым, — на нём есть черные пятнышки, а называются они «буковками»! — Комлева, — шипит историк и мне кажется, что он готов заставить меня съесть этот несчастный листик в клетку, — ты клоуном никогда не подрабатывала, случайно? — Не приходилось пока, но, если понадобится — знаю, к кому обратиться за ценными советами. Мужчина фыркает слишком громко и устало потирает переносицу. — Это никуда не годится, — выдает он наконец, задумчиво глядя в окно, — у тебя превосходные знания в области СССР и руководителей Советского государства… — И что? — перебиваю невежливо и по-детски складываю руки на груди, — Это же хорошо! — Внимательно слушать и не перебивать — вот что хорошо, Комлева! Советский союз у тебя на высоте, а вот все, что до, и все, что после — ужасно! Егор Дмитрич встает со своего места и присаживается на краешек моей парты, отчего я рефлекторно стараюсь отодвинуть свой стул как можно дальше и едва не пересаживаюсь прямиком в проход между рядами. — Честно говоря, я думал, что проведу с тобой пару занятий просто из вредности и мести — негоже мои уроки прогуливать, но не ожидал от тебя таких провалов в знаниях. Руки сжимаются в кулаки и мне приходится уговаривать себя не сказать ничего ехидного или обидного в ответ. «Не думай об этом», звучит в моей голове, пока я пытаюсь сосредоточиться на боли от ногтей, впивающихся в ладони. «Он просто очередной противный взрослый, который думает, что может говорить такие обидные вещи, словно так и должно быть», я едва могу сдержать слёзы. «Не принимай близко к сердцу, он тебе никто», думаю я, отрешенно глядя на капельку, скатившуюся по моей щеке прямо на сжатые в кулаки руки. Но не принимать близко к сердцу отчего-то не получается. Тёплая рука ложится на плечо совершенно неожиданно, совершенно неправильно и почему-то совершенно необходимо. — Ты в порядке? — тихий голос, неуверенный даже какой-то, что совершенно не присуще такому самоуверенному мудаку, как мой историк. Медленно разжимаю кулаки, когда чувствую, как пальцы историка скользят по моему плечу, ободрительно его поглаживая. И я оборачиваюсь, задыхаясь от слишком интимного прикосновения, а моё глупое сердце начинает настолько сильно биться в груди, что мне становится трудно дышать. — В порядке, — отвечаю, тяжело сглотнув. — Ты какая-то бледная, — чужая рука с плеча исчезает, но лишь для того, чтобы прикоснуться к моей щеке, и я вновь вздрагиваю. В его голосе слышались неподдельная забота, участие и даже нежность, от которой я растерялась и рассеяно вглядывалась в лицо Егора Дмитрича, который улыбался как-то неловко, видимо, растерявшись немного от несуразности ситуации. Где же это видано — хамоватых отличниц, непонятно от чего расстроившихся, успокаивать и обнимать. — Устала, — улыбаюсь слабо и отворачиваюсь, смущенная ситуацией и его поведением, — все хорошо, правда. — Знаешь, Ксень, — задумчиво говорит мужчина, — иногда нужно просто дать волю эмоциям. — Спасибо за совет, — шепчу, торопливо кидая вещи в рюкзак, надеясь смыться от неловкого разговора, — до завтра! Я почти выхожу из кабинета и уже касаюсь дверной ручки, когда вслед доносится тихое: — В твоем случае — слезам. И теперь я просто-напросто убегаю, последовав его совету.