картонный музей

июнь — сладкий, ласкает чонгуку щеки, но ему не легче — он не говорил с тэхеном еще ни разу. когда он смотрит в зеркало, то отмечает для себя странную бледность. его мама — ей всего тридцать пять, но чонгук не видит в ней жизни — по-прежнему задерживается допоздна и продолжает смотреть сквозь него. чонгук достает таблетки ей через какого-то парня — джин, двадцать два, нежно-розовые волосы. вскоре он думает о том, чтобы взять себе что-нибудь. — может что-то от нервов? — говорит чонгук, хмуря лицо, а джин улыбается — от него пахнет горьким кофе, а в глазах огонек — он далеко не чист, чонгук знает, но не винит. — парень, ты просишь у меня транквилизаторы, я так понимаю? — хмыкает он, чонгуку страшно. обычно они не переговариваются — он берет таблетки, передает ему купюры и уходит. сейчас же они рядом с каким-то заброшенным домом — разбитые окна, граффити на стенах, запах мусора - слишком долго. — что насчет феназепама? чонгуку это мало о чем говорит, но он неуверенно кивает. чонгуку кажется, что у него паранойя, а у любой болезни решение — таблетки, а побочные эффекты — временно, можно пережить. когда джин протягивает ему желтую баночку и говорит, что хватит где-то на месяц, чонгук берет ее, у него дрожат пальцы — холодные, кривее от всего этого, чем у джина. он отдает ему свои последние деньги, а джин улыбается и говорит, чтобы звонил, если что. после первых дней чонгуку тяжело — его рвет, чувствуется слабость, но ему легче — тэхен, чимин — мимо него, забывает, ему легче. наконец-то он спокойно засыпает и не шугается от взгляда каждого — никто, кроме тэхена, не может его осуждать. на самом деле, чонгук видит тэхена редко — в школе его не замечаешь, он почти не приходит — тэхен больше у чонгука в мыслях, в воспоминаниях — раздирает изнутри, чонгук знает, что виноват, хочется вернуть, пожалуйста, но в ответ — пустота. иногда чонгуку кажется, что тэхен хочет с ним поговорить, он видит, что тот смотрит на него на переменах, но чонгук убегает, прячется в коридорах. ему не нужны все эти глупые слова, которые он собирается сказать — они окажутся неправдой, жгучей желчью на красивом лице тэхена. чонгук никогда больше ничему не поверит. таблетки правда ему помогают, он пьет по две штуки в день, запивая их водой, и думает, что однажды захлебнется — в страхе, побочных эффектах и лете — жаркое, чонгук ходит в тонких водолазках, скрывает острые ключицы и хочет начать курить. сигареты напоминают ему о тэхене — в дыме видит его образ — поэтому не решается. чонгук слышит его слова по ночам — не могу, прости, уходи, ты меня убиваешь. чонгук верит, чонгук готов убить себя. в конце июня он чувствует приступ рвоты в школе и выбегает из класса прямо на уроке — никто не обращает на него внимание, всем плевать. он держится руками за унитаз, не понимает, когда все стало таким. он чувствует свою слабость, его тянет куда-то — к кому-то — но его не ждут нигде — никто. после уроков его избивают за школой, и он говорит себе терпеть. — ты сидишь на чем-то, мелкий? я ведь прав? чонгук поднимает взгляд на хосока — красные волосы, пирсинг в губе, от него пахнет клубничными салфетками и едкой жвачкой. он смотрит на него с нахальством, ухмыляется. чонгук смутно помнит, что про него говорили в школе, но точно ничего хорошего. — ты ответишь мне или нет? тебя не учили отвечать, когда у тебя спрашивают, сладкий? — тяжелая рука хосока прибивает его к стенке, чонгук больно ударяется головой. он думает, что если его сейчас изобьют, ему будет все равно. — полегче с ним, — шмыгают носом за его спиной, чонгук удивленно смотрит на парня с серыми волосами — у него мягкие черты лица и уставший недовольный взгляд. он придерживает хосока за футболку и сплевывает на асфальт. чонгук его не помнит. — заткнись, юнги, — рычит на него хосок, а тот, кого называют юнги, кривит губы и отходит. чонгук не хочет, чтобы они били его вдвоем. он думает, что хосок сможет справится и сам. — я просто говорю с ним, ясно? — он отпускает чонгука и с неприязнью вытирает руку о футболку. — пошли, сходишь с нами кое-куда. чонгук моргает пару раз, наблюдая за тем, как хосок идет вперед, а юнги все еще смотрит на него. он не знает, что ему делать, ведь пусть лучше они будут бить его рядом со школой, здесь его найдут быстрее. он поднимает свой рюкзак с дороги и вздрагивает, когда юнги громко откашливается. — тебе лучше просто пойти за ним, — тихо говорит юнги, смотря на чонгука. на нем тонкая гавайская рубашка и свободные джинсы, из кармана которых выглядывает пачка сигарет. и чонгук идет. они запрыгивают на первый попавшийся автобус, и чонгук единственный, кто платит за проезд под смешок хосока. они садятся в самый конец — хосок рядом с юнги, а чонгук напротив. хосок кладет голову на плечо юнги, а тот поглаживает его по коленке — у хосока джинсы с рванными коленками, а на них ссадины и синяки. чонгук громко сглатывает и ловит острый взгляд хосока, отводя глаза к окну. чонгуку кажется, что он знает этот маршрут, хотя никогда не ездил по нему. может быть, шел пешком, поэтому поводит плечами, когда они подъезжают к пляжу, а хосок стучит по стеклу. чонгук переводит на него умоляющий взгляд, но тот просто хватает его за воротник и тянет из автобуса. у него ломит тело — чонгук не был здесь почти два месяца, чонгук почти забыл. он со злостью смотрит на хосока, сбрасывая его руку с плеча, а тот что-то со смехом шепчет юнги. они идут по знакомой набережной, у чонгука подкашиваются ноги, потому что он не хочет, нет, он не будет. ему хочется убежать, оставить их проблемы — юнги и хосока — себе, пусть сами разбираются, он не хочет в этот ад — снова с головой, искать новые таблетки, задыхаться по ночам; его немые крики не принимает никто. — советую тебе просто молчать, — шепчет ему на ухо хосок; когда они ступают на песок — у чонгука замирает сердце. хосок оставляет чонгука на юнги, сам уходит вперед, черт, все такое знакомое. чонгук опускает взгляд на свои ботинки, чувствует, как его ломает изнутри и трясутся руки — в мыслях у него цунами захлестывает их всех и сметает прочь, а в реальности рядом с ним стоит юнги и курит что-то крепкое, прожигая взглядом. — зачем он это делает? — спрашивает чонгук больше у себя, чем у юнги, поднимая взгляд на морскую гладь — у него замерзли руки и кипит в груди. юнги зарывает бычок в песок и толкает его в спину. — пошли, — говорит он ему, чонгук видит, что хосок смотрит на него, он, блять, видит чимина. он пытается развернуться, но юнги хватает его за запястье — крепко, едва не ломая кости — тянет за собой. чонгук пытается не закричать. — успокойся ты, блять, — шипит юнги, когда чонгук пытается вырваться. чонгук — паника, боль — он разбит и так, а его ломают до конца, втаптывают в ненавистный песок, как грязь. он весь в ней, чонгук думает, что заслуживает. когда они подходят к чимину и его картинам — стоят, чонгук боится на них взглянуть, но смотрит на чимина — у него в глазах пусто, он открывает рот, хочется броситься к нему — хосок останавливает. хватает мальчишку прямо за волосы, тот кричит — громко, чонгук сам разрывается от перенапряжения — лопается, как старая лампочка. чимин не заслуживает этого. — немного силы и они все, как бархатные, такие послушные, — он смотрит на чимина, трясущегося от страха, расслабляя хватку, проводит по тем самым светлым прядям, запах которых почему-то до сих пор витает в комнате чонгука, хотя младший там никогда не был. — чуть расслабишься — не получишь желаемого результата, — он со злостью сжимает его волосы так сильно, что чонгуку кажется, что он чудом их не вырывает. — прошу, не надо, — по щекам чимина слезы — он еле шевелит губами и стоит, смотрит на чонгука, молит о помощи. юнги продолжает крепко держать чонгука за запястье, смотрит ровно на хосока. чонгуку хочется, чтобы он хоть что-то ему сказал, но юнги молчит. хосок вскидывает брови и отпускает чимина. тот падает на песок, пачкает в нем рубашку и джинсы, цепляется пальцами за песок — думает, что поможет. чонгук поджимает губы, чувствует, что хосок резко вздергивает его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — хочешь, чтобы я отпустил вас обоих? — чонгук не отвечает, просто смотрит, а хосок ухмыляется, резко убирает пальцы. чонгук чувствует, как места, где он касался говорят жгучей болью — останутся синяки и что-то еще. хосок смотрит на картины чимина, аккуратно проводит пальцами по картону. — кто же делает стены из картона? — хмыкает хосок с улыбкой. — они же такие хрупкие. он срывает тент, откидывая его в сторону, и толкает руками стены с картинами — чонгук смотрит на него, выпучив глаза. он садится на колени, с усмешкой берет в руки пару листов и рвет их один резким движением — миллион кусочков на песок, чимин просит, не надо, пожалуйста. хосок не слышит, продолжает, делает это с такой злостью, что чонгук не может дышать — боится, что подавится его ненавистью, задохнется. чонгук злится, он пытается вырваться, подойти к нему, но юнги резким движением дергает его обратно. звук рвущейся бумаги жжет чонгуку уши, заполняет пляж — бесконечно, это происходит слишком долго; чонгук отворачивается, но юнги тут же толкает его вперед, что он едва не падает. хосок смотрит на него озверело, улыбается, сумасшедшей, снова хватает его. — посмотри, — выдыхает он довольным тоном, когда чонгук сжимает зубы. — это то, чем ты восхищался? чонгуку кажется, что чимина убили, растерзали на его глазах, а он ничего не сделал — не смог, не сумел. он боится смотреть на него, да и хосок не дает, впивается ногтями, царапает щеки, заставляет наслаждаться — бумага в клочья, не осталось ничего — уничтожено. — помоги мне закончить, сладкий, — улыбается хосок и смотрит на юнги. — зажигалку и бензин, — он резок, протягивает руку, а юнги медлит, чонгук чувствует это. — быстро, — он передает ему рюкзак, хосок небрежно достает из него зажигалку и небольшую бутылку и переводит взгляд на чонгука. — ты же не хочешь нас разочаровать? чонгуку противно; он морщится, но тут же чувствует сильный удар под ребра — в глазах темнеет, он разражается кашлем. юнги тут же приподнимает его за водолазку, чтобы тот смотрел на хосока, который чиркает зажигалкой и сам же прожигает своим взглядом — целый океан — холодный, пустой. — мне не очень хочется портить твое смазливое личико, и тебе я думаю, что тоже, — хосок кивает юнги, он отпускает его, а чонгук валится на колени в песок; чимин смотрит на него, вцепившись в подол рубашки, его лицо красное от слез, мотает головой. единственное, что успевает сделать чонгук, прежде чем его поднимают, это тихо прошептать прости. — давай, мы все уже хотим домой, — он вручает чонгуку полупустую — сколько людей они сожгли до этого? — бутылку с бензином. — быстрее. чонгук открывает бутылку, отбрасывая крышку в сторону, не смотрит на разрушенные стены — просто льет содержимое наугад. он чувствует удовлетворение хосока — жжет горло, нет даже возможности вздохнуть — его словно душат. пустая бутылка летит сверху, а в руку — зажигалка; чонгук поднимает взгляд на хосока — тот стоит, скрестив руки на груди, ждет, а еще чонгук видит юнги — он не смотрит на них, кривит губы — почему он не остановит все это? — чонгук, пожалуйста, — чонгука пробирает; чимин поднимается с колен, вытирает нос и щеки — так не должно быть, нет. — закончи с этим, умоляю. закончить? хосок ухмыляется, а чонгук зажигает зажигалку, слегка медля. он слышит, как хосок подходит к нему и тут же бросает ее на песок. пламя вспыхивает мгновенно, чимин тут же подбегает к чонгуку, оттаскивая его от огня — тому все равно, у него дрожат руки — он не здесь. в воздухе пахнет отчаянием, чем-то чужим. огонь жарит даже на расстоянии, а чонгуку хочется туда — в пламя, сгореть с ним — с той же болью остаться потом тлеть на пляже тупым воспоминанием. руки чимина теплее, чем желание туда — он поддается, отходит. от хосока и юнги уже след простыл — чонгук не хочет их видеть больше никогда. искры отлетают, что-то шипит — чонгук не думает, садится рядом с чимином на песок. тот облокачивается об него, тяжело дышит. на мгновение чонгуку кажется, что он плачет, но нет — смотрит, прощается. огня больше, чем должно быть — горит не только бумага и картон, чонгук понимает. они сидят так до самого конца — темно, лишь слабый пепел в отместку — остальное сдуло ветром. опустошенны оба — чонгук чувствует вину, которая будет у него всегда — пусть младший скажет, что не виноват хоть сто раз — чонгук знает, что виноват. с самого начала, здесь с самого начала только его вина. — я больше никогда не буду рисовать, — шепчет чимин, когда они встают с песка. слова бьют чонгука сильнее, чем хосок — больше синяков, шрамов, непонимания. — не спрашивай, хен, пожалуйста. чонгук не спрашивает, лишь кивает, ведет чимина до дома, позволяет цепляться за водолазку — обещает себе, что выкинет ее сразу же — она пропахла этим днем. чонгук сам не понимает, как начинает общаться с чимином — все забытое — снова здесь, почему-то чонгуку кажется, что он напрасно себя мучил — тэхена просто рядом нет — таблетки все равно пьет. боится, что без них станет хуже. чимин же постоянное хен, ты пришел, смеется, улыбается, словно ничего и не было. нет, иногда он спрашивает, что произошло между ним и тэхеном, почему оба не рассказывают ему; чонгук тогда кривится — понятное дело, что тэхен ему не сказал и не скажет никогда. — меньше знаешь — крепче спишь, чимин, — буркает ему в ответ чонгук, размешивая ложкой кофе, который чимин всегда варит ему в турке на старой кухонной плите. дома у чимина тепло, не так, как кажется снаружи — чонгуку здесь нравится. он успел познакомиться с его старшим братом, смотрителем пляжа — намджун. чонгук считает, что намджун парень хороший, ему на вид где-то двадцать четыре, и он вечно пропадает по делам, почти сразу же просит чонгука присмотреть за чимином, а тот лишь хмурит лицо и говорит, что не маленький. намджун обычно вспоминает тот самый день, а чимин сразу же замолкает или переводит тему. чонгук так не может — ему в кошмарах снится все это — красноволосый хосок, который сжигает его сам, а еще юнги — равнодушие вперемешку с отчаянным желанием помочь. он старается не думать про это, но понимает, что этот разлом — навсегда. — тэхен приезжает через неделю, — тихо говорит чимин, садясь напротив чонгука. тот не реагирует никак, лишь ложкой стучит по ребру чашки и кладет ее на маленькую тарелку. — хен, попытайся помириться с ним, пожалуйста. чимин смотрит на него, а чонгуку поднять глаза не хочется, понимает, что все хуже, чем тогда — чимин зовет хеном только чонгука. он даже порадоваться не может за других, улыбнуться — свои страдания ведь дороже; ему противно. — мы с ним и не ссорились, — пожимает плечами чонгук и чимин вздрагивает — обычно чонгук старается игнорировать все, что связано с тэхеном, а на слова чимина о нем лишь кивает головой. чонгук помнит, что старший уехал с родственниками в италию — тэхен всегда говорил о риме с улыбкой, теплым взглядом — этот город точно был его, не то, что их — чонгук уверен, что причина его возвращение лишь одна — чимин, который слегка грустным взглядом разглядывает трещины на деревянном столе. — он скучает по тебе, и я тоже скучал, — шепчет чимин, отпивая из чашки чай — говорит, что от кофе ему хочется спать. чонгук не верит — тэхен не может по нему скучать — все забрал себе чонгук — воспоминания, места. — я не смогу общаться только с одним из вас, ты же знаешь. чонгук наконец-то смотрит на чимина, которому отказать правда невозможно. может быть, он поговорит с тэхеном — только ради чимина. скорее всего, они и договорятся только ради чимина — чонгук не представляет как и зачем. он понимает, что все не будет, как прежде — так уже не будет никогда. в хозяйственном магазине пахнет мылом и лимонной кислотой — у чонгука совсем немного слезятся глаза и щиплет нос, но это скорее от непривычки. из старых колонок шипит музыка с радио, а ведущий иногда что-то быстро говорит, наигранно смеясь. чонгук приходит сюда редко — в детстве было чаще — тэхен постоянно забегал навестить сынван, которая после школы ходила сюда подрабатывать. вроде бы она — такая же красивая, как и тэхен, со светлыми волосами и грустью, спрятанной в синей с желтыми полосками форме — до сих пор работает здесь, чонгук помнит, что на полную ставку. чонгук всегда думал, что она уедет — подальше отсюда, потому что мечтала много и глобально — карьера звезды на другом конце земного шара, ведь голос у нее ангельский, завораживающий. она часто подпевала этому хрипящему радио под смех тэхена — сейчас в магазине лишь тишина. он обходит все ряды, беря зубную щетку и порошок больше ради приличия, чем для нужды. чонгук подходит к пустующей кассе и негромко стучит по прилавку кулаком, чтобы привлечь внимание. из подсоки тут же выбегает девушка — не сынван — в красном сарафане и с ярко-рыжими волосами, собранными в два хвоста. она что-то бубнит под нос, поправляя часы на руке, а затем смотрит на чонгука с улыбкой. — а сынван-нуна сегодня работает? — спрашивает чонгук, когда девушка — чеен, он увидел на бейджике — пробивает ему товары. она сразу же меркнет и с жалостью смотрит на него. — она, — чеен поджимает губы, останавливаясь. — месяц назад онни покончила с собой. мне жаль. чонгук думает, что это глупая шутка — может это была не та сынван? та, которую он помнит, просто не могла так сделать — не пришло бы в голову, слишком чистые мысли, другой смысл. чонгук думает о тэхене, потому что, черт, если бы он сказал об этом чимину, то чонгук бы уже узнал, но тот, как всегда, промолчал — думает, что сильный. чонгук теперь даже не уверен, что тот уехал в италию — он ни в чем не уверен. чонгуку же должно быть все равно — тэхен ему уже никто, пустое прошлое, но от прошлого не убежать — слишком важная часть. по нему судят, делают приговоры, мусолят — чонгук не отпускает такое. думает, что тэхен мог бы, но не все — просто бы потерял себя, если не уже. он уходит, оставляя чеен грустно смотреть ему вслед (чонгук помнит, что где-то видел ее до этого). посреди ночи чонгук просыпается от кошмара — сынван зовет его, обещает, что все будет лучше, чем здесь и ей хочется верить — самое страшное. он пьет еще одну таблетку, но сдержать слезы не может. часы на кухне отсчитывают секунды, пол заливается лунным светом, смешивается с соленой водой — солонее, чем в самом море. чонгук думает, что ему следовало пойти за ней.