Поиграем

Хибари находился в пространстве между вагонами. Здесь всегда дул сильный ветер, приходилось держаться за перила, чтобы удерживать равновесие. Шумные удары колес о рельсы, пронзительный звон поезда, ветер, бьющий по барабанным перепонкам – казалось бы, что из этого могло привлекать детектива? Однако тут было спокойно. Холодно, поскольку под вечер крупными хлопьями стал падать снег. Снег попадал на волосы сыщика, как маленькие звездочки, они таяли медленно, превращаясь в капли воды. Иногда мужчина вздрагивал, если снежинки попадали за шиворот: они таяли быстро под температурой кожи и холодной струйкой спускались по телу. Мужчина дышал глубоко и ровно, вдыхая почти чистый воздух загородной жизни. Англия была поистине отвратительна грязна. Воздух, зачастую серо-бурый, часто вился прямо под облаками, закрывая голубое небо, порой так необходимое детективу. Детектив любил небо. Всегда спокойное, остающееся само по себе, оно бесспорно было великолепно. Часто, работая в Лондоне, Кея скучал по Афинам или Японии, где облака и небо были настолько различны день ото дня, что наблюдать за ними было сущим удовольствием. Розовые облака, блуждающие по черно-синему небу ночью, или алый закат, подсвечивающийся ребристыми голубыми облаками, – все это вызывало в Хибари чувство, которое, как он читал, люди описывают восхищением. Чувство прекрасного у Хибари не было, как он считал. Его никогда не воспитывали, говоря ценить красоту и мелодичность, искусство и поэзию. Наставление, данное ему, было лишь в том, чтобы из всего извлекать выгоду. Разумеется, детектив умел извлекать выгоду. Но вот научиться любить он так и не смог. Потому чувства, столь редко появляющиеся у него, он ценил. Ценил трепетно всей той душой, что у него была. А была она, по мнению окружающих, холодная, черствая и бессердечная. Но Хибари никогда и не спорил с этим, поскольку в какой-то степени он был с ними согласен. Еще одной причиной, по которой Хибари сейчас собирался мерзнуть, рискуя заболеть, было уединение. Ведь общество он не любил не просто из-за своего упрямства, хотя и не без этого, он не любил все это, присущее высшему обществу, в котором ему как-никак приходится находиться, - наигранность эмоций и чувств, корыстные и жалкие побуждения и многое, многое другое. Кея ненавидел это. Что-что, а чувство презрения и ненависти у него было развито несравнимо лучше. По пути своей карьеры ему неисчисляемое количество раз приходилось встречаться с людьми, желающими воспользоваться кем-то и даже им из своих побуждений. Это случалось с настолько повторяющейся периодичностью, что со временем он сам стал использовать всех в своих целях. Люди стали ему противны до такой степени, что мысли о уединенной жизни где-нибудь в отдаленном месте посещали его уже гораздо чаще. Но помимо ненависти к высшему обществу, были и другие стороны жизни. Во-первых, Хибари Кея, злой и опасный детектив, обожал животных. Первым, кто об этом узнал, был Дино. Собственно, поэтому, несмотря на все его выходки он еще жив. У Дино в Италии есть сухопутная черепашка с панцирем, который, как сказал Кея, рисунком напоминает кристаллы. Настолько милая фраза от такого немилого парня превратила тогдашнего Хибари в глазах Каваллоне в самое милое существо на свете. Именно поэтому Дино носится с ним, как с ребенком. Во-вторых, детектив любил порой общаться с детьми и подростками из низших слоев. Он часто занимался благотворительностью, поддерживая детские дома. Дети были для него чем-то непонятно-светлым. Их маленький внутренний мир на самом деле был огромным. Настолько огромным, что никто не смог бы разместить там океан. И, несмотря на столь огромное пространство, этот мир был чистым. Чистым и светлым, с разными оттенками. Детские слова, их мысли открывали в Хибари что-то новое, пусть и все еще недостаточно яркое, но теплое, как солнышко. Дети часто говорили сыщику, что у него красивая улыбка, а он просил, чтобы они никому об этом не рассказывали. В-третьих, несмотря ни на что детектив любил тайны. Он, как и все, не понимал, почему его тянет к этому, но в какой-то момент это стало смыслом его жизни. Возможно, так на него действовало развитие мира, которое раз за разом открывало что-то ранее неизведанное. А возможно, у каждого человека есть страсть к открытиям, которую со временем он открывает в себе. Задумавшись, Хибари не заметил, как громко скрипнула дверь и в это пространство ввалилась девушка. Детектив бегло оглядел ее, узнав в ней ту торопышку с черной шляпкой. Девушка была красная, и было непонятно, от мороза ли; она дышала с перебоями, видно запыхавшись, и крепко сжимала что-то в руках. Девушка медленно подняла свои большие карие глаза и удивленно пискнула на сыщика. Неловко хихикнув и вроде промямлив какие-то слова то извинения, то приветствия, отошла к перилам. Волосы девушки путались и развевались от резкого ветра так сильно, что Хибари захотелось предложить ей зайти обратно в вагон. Но вдруг девушка достала из серого клатча пачку сигарет, поэтому он решил ничего не говорить. Он вновь обратил внимание к пейзажу, однако спустя пару минут густой запах табака ударил в ноздри, заставив поежиться. Он кинул взгляд на девушку и заметил, что она стойко пытается делать вид, будто курение приносит ей удовольствие. Кея видел в своей жизни огромное число курящих людей. И никто из них не делал вид, что они наслаждаются куревом. Они просто курили, потягивая табак и погружаясь в свои мысли. Хибари фыркнул, решив не думать о ненужных вещах, и, поклонившись, зашел в вагон. Тут же зайдя, он столкнулся с двумя людьми: с проводником, у которого были перепуганные глаза, и с леди в зеленом, которая о чем-то ворчала над бедным бледным работником. Сыщик вежливо поклонился, отгоняя от себя некое презрение к истеричной женщине. А уже уходя в свой купе, он сильно сожалел, что покинул столь чудесное место для уединения.

***

В купе его встретили два его знакомых товарища, весело кумекающих о своем. Слушать Хибари не желал, а потому, взяв свой ночной костюм и переодевшись за ширмой, залез на койку. Он, абстрагировавшись от всего, пытался уснуть, но мысли лезли в голову, пытаясь отчаянно что-то ему показать и объяснить. - В тот день, сэр Дино, я видел его издалека и впервые! Оя-оя, тогда я и подумать не мог, что этот мальчонка станет таким славным врачом! – голос Мукуро иногда переходил в мелодичное урчание, - А ведь он японец! Никогда не думал, что они действительно начнут изучать медицину на европейский лад, да еще и сотрудничать! Ку-фу-фу, я тогда назвал его «Тсунаеши-кун», как меня научили, и он был так смущен, так смущен! - Смущен? – тихо и завороженно, как попугайчик, иногда повторял за врачом Дино. - Да-да! Оя-оя, он совсем не похож на японца! Видели бы его глаза! Они столь красивы, ясны, так переливаются… А их цвет сладких каштанов так притягателен, - Рокудо резво жестикулировал руками, улыбаясь своей самой искушающей улыбкой, - А его волосы? Ни у кого из азиатов я не видел таких волос! Такие мягкие, шелковистые и блестящие, топорщащиеся во все стороны, цвета самой что ни на есть карамели. Это мальчик был и правда, как карамелька! Оя-оя, как же я хочу его увидеть! - А почему вы вообще его увидели, господин Мукуро? - О, там такая история!* Так… Ку-фу-фу, не знаю, помните ли вы инцидент с детдомом в Корее, но все начинается отсюда, - врач притих, наверняка думая, с какими эмоциями и под каким соусом преподнести информацию, - Детдом, в который отправляли детей, родившихся у проституток в Корее. Это конечно немного скрытая информация, но думаю уж вам, сэр Каваллоне, известно, что солдаты используют корейских девушек как способ для снятия стресса. Азиатские странны они такие… Есть в них жестокость. А вот медицина у них не особо развита, либо они не считают, что стерилизовать проституток столь важное занятие. От того и последствия, что множество незаконнорожденных детей остаются никому не нужными в периоды войны. Для таких детей был создан детдом, в который их ссылали и кое-как, от слова никак, воспитывали, - Рокудо поднялся, размял шею и уселся поудобнее, - Но, как опять же, думаю, знаете, тогда вспыхнул очаг оспы в Корее, завезенный из Индии. Зараженными оказались корейские проститутки, которые умирали, как мухи, и никто ничего не желал с этим делать. Этих девушек больше не могли использовать, завозить новых было опасно, пока не избавились бы от болячек. А потому этих девушек просто сожгли в их «доме». - Да, я помню… - Дино облокотился подбородком о свои кисти, закрыл глаза и вспоминал, как, когда он был подростком, все заголовки пестрили об ужасной трагедии, случившейся в Азии. - Разумеется, Корея была настолько далека от медицины в то время, да и сейчас, что никто не мог даже предположить, почему проститутки разом заразились оспой. Для них это стало будто вирусом, неожиданно открывшимся у проституток. Естественно, они не знали, как эта дрянь передается, заражены ли они или еще нет, и как им это лечить. Кто отдал приказ сжечь девушек – неизвестно, но факт остается фактом: около трех, а может и больше тысяч девушек оказались заживо сожженными ни за что. Разумеется, я не могу утверждать, выжили бы эти девушки, не случись эта трагедия, все-таки каждая из них каждый день взаимодействовала с зараженными. Но жестокость, проявленная к живым людям, потрясает, - Мукуро поднял взгляд в потолок и продолжил рассказ: - Однако и это еще не все. Холодная, жестокая и расчётливая личность азиатов раскрывается в их неуважении к жизни, к их способности отнять ее у кого угодно. Естественно, в то время они не знали, что у детей возможно и быть не могло заболевания, что возможно у них уже был иммунитет, всяко, их кровь была сильно смешена. Да, я говорю именно об этом, они сожгли неповинных детей, - прикрыв глаза, сказал врач. Хибари легко вздрогнул и больше не смог уснуть, - Они сожгли весь детский дом, в котором было около пятисот детей, собранных со всей Кореи. В этом детдоме жили дети не только проституток, там жили дети тех, кто ушел на войну или работать, тех, кто погиб, защищая свою страну. Там, в конце концов, были чистые детские души, ни за что не повинные, не успевшие сотворить ни единого греха. Их сожгли в их же доме, в месте, где они могли чувствовать себя в безопасности, несмотря на военное положение. Мы, врачи, выехали в Корею сразу тогда, как узнали о новой вспышке, но когда приехали, нам предстал горящий уже третий день особняк. Это было ужасно, - Мукуро вернул голову в исходное положение, открыв глаза, - Там было так тихо. Так тихо, что я даже слышал собственное дыхание. Каждое тресканье досок заставляло вздрагивать как меня, так и всех вокруг. Пожар потух на следующий день, благо был сезон дождей. Искать кого-то было провальной идеей… Но мы решили искать. Мы были уставшие, изнеможенные поездкой, мы надеялись помочь людям, ведь вакцина была, но… приехали слишком поздно. Знаете, сэр Дино и месье Хибари, я знаю, что вы слушаете; уж не знаю, что вы успели увидеть в своей жизни, и знать не хочу, но такого даже я не пожелаю. На подходе к поместью валялись тела. Дети выбрасывались из окон, пытаясь спастись от огня, но падали либо на доски и разбивались, либо в пекло огня и разбивались. Ведь вся территория была заложена взрывчаткой. Столько детских останков я не видел даже в Африке, когда там была эпидемия. Но в самом здании дела обстояли еще хуже. Большинство детей просто задохнулись и умерли почти сразу же, сидя группами в столовой. Кровью не пахло, словно все было не по-настоящему, и я нахожусь на какой-то декорации, как во Франции, но вот запах пепла и запах костей был ощутим всеми рецепторами. Когда мы шли, каждый хруст под ногами давался с трудом, мы боялись, что наступим на чьи-нибудь кости. Было тихо, отвратительно тихо. Мы обошли все здание и потеряли всякую надежду. Оставаться в здании было просто опасно, оно могло разрушиться в любое мгновение. И тогда мы услышали какой-то писк. Он исходил из кухни, из подвала. Там сидел худой мальчик, грязный и тощий, с выпирающими ребрами. Его волосы были длинными, в колтунах, а одежда серая и в каких-то местах порванная. Паренек смотрел на нас, словно на призраков, а затем отрубился. Вот так я его и увидел. - Хм, ты же сказал, что в первую вашу встречу он был необычайно красив? – подал голос детектив. - Оя-оя, так ты случаешь меня, месье Хибари? Это все также была первая встреча. Тогда я еще не был врачом, ездил с наставником и с Еленой, обожающей все милое. Естественно, когда она увидела мальчика, то не смогла удержаться. Даже таким, грязным и побитым, он все равно напоминал фарфоровую куколку, Ку-фу-фу, с неживыми глазами в комплекте. Елена вымыла его, постригла и одела – он стал таким зайчиком! – восторженно заурчал Мукуро, будто пять минут назад и вовсе не рассказывал о трагедии. Хибари надоело слушать о каком-то пареньке, и он решил пройтись по вагону. Взглянув на часы он был удивлен, время давно перевалило за два часа ночи, все-таки разговоры с ананасом и конем до добра не доводят, а доводят до испорченного режима сна. Мужчина вздохнул и широко зевнул, разводя руками. Откуда-то слева послышалось копошение, и сыщик обернулся. Он увидел низкую фигуру в длинной ночнушке, удаляющуюся от начала вагона. Разглядеть ни кто это был, ни куда он исчез Хибари не смог из-за того, что во время зевка чуть прикрыл глаза. Он тихо прошелся к тому месту, откуда, предположительно, доносилось копошение, и увидел открытую дверь купе. Детектив нахмурился и, напрягая зрение, попробовал разглядеть крохотное помещение. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой, а в койке спала та самая буйная женщина в зеленом. Хибари фыркнул и захлопнул дверь, надеясь, что она автоматически закрылась. Утром они прибыли на первую остановку.