Хроники одного тандема

- Но когда здание почти достроили, уровень улицы вдруг поднялся, и опера стала выглядеть приземисто, - неторопливо ступая по очередному дворцовому залу, увлеченно рассказывал Михаил. – Это, естественно, совершенно не понравилось венской публике. Оперу стали сравнивать с тонущим ящиком и называть «Кёниггрецем от искусства»… Вы понимаете? – отвлекшись, уточнил он. - Поясните, - попросил Петр Петрович. Он уже ничему не удивлялся и не спрашивал себя риторически, в какие сказочные дебри Михаил способен уйти, вольно перетекая мыслью с одного на другое. Просто принял как данность, что вот только что речь шла о Доме ученых, он же неоренессансный дворец Владимира Александровича, а вот они уже говорят о неоренессансе вообще, а потом о Венской государственной опере, которая тоже построена в этом стиле… Правда, первое время вопрос, понимает ли он, несколько озадачивал, потому что Арбатов задавал его часто и смотрел при этом с таким участием, будто имеет дело с неразумным ребенком. Хотя, по справедливости, благодаря этому Михаил быстро определил, со слушателем какого уровня подготовки имеет дело, и стал спрашивать, когда это действительно нужно. Теперь его предупредительность ощущалась как нечто приятное. - Под Кёниггрецем, это в Чехии, прусские войска в 1866 году наголову разбили австрийские, - бегло пояснил он. – Австрия проиграла войну и потеряла свои позиции в Европе. - Жестокое было обвинение, - оценил Васильев. - Император тоже резко высказался, - добавил Михаил, остановившись перед одной из картин. – В итоге ван дер Нюлль не выдержал и повесился. Зиккардсбург его ненамного пережил – такая травля… Самоубийство архитектора так ужаснуло Франца Иосифа, что с тех пор он очень осторожно говорил о произведениях искусства. - Тяжело жить с такой ответственностью, - заметил капитан, тоже разглядывая полотно. Арбатов, заложив руки за спину, покачнулся на каблуках: - У последних Габсбургов вообще была не жизнь, а сплошные трагедии. Взять хотя бы Макса. Примерно те же годы… Признаться, мне его с женой всегда было очень жалко. - А что с ним случилось? – переведя на него взгляд, спросил Петр. - Революция в Мексике с ним случилась, - ответил Михаил, возобновляя движение. – Я сильно отвлекся, извините… - Не извиняйтесь, это тоже было очень интересно, - заверил капитан, идя в ногу. – Я за этот час, по-моему, по МХК узнал больше, чем за все годы в школе. – Михаил улыбнулся. – Да и по истории тоже много всего… Откуда вы столько знаете? - У меня был очень хороший и очень требовательный учитель, - откликнулся Арбатов с нотками ностальгии. - Я думал, вы учились на реставратора или вроде того, - удивился Петр Петрович, внутренне подобравшись: таких деталей биографии мошенника он не знал. - Учился, - беспечно подтвердил Арбатов, - но частные занятия тоже были. Точнее, как… - обронил он и явно задумался, стоит ли об этом говорить. Петр молчал, надеясь, что он сочтет тему безопасной. - Это была середина девяностых, - все же продолжил Михаил так естественно, будто пауза подразумевалась изначально. – Я тогда ходил на подготовительные курсы, готовился к поступлению, - блуждая по залу благодушно-рассеянным взглядом, рассказывал он. – Но мне было, прямо скажем, не до учебы. Не потому что я не хотел – мне нравилось. Но так… складывались обстоятельства. Мой учитель – он тогда, конечно, еще не был моим учителем – был, знаете, такой настоящий старый мэтр. Имя вам ни о чем не скажет, но это был потомственный художник. У него дед был авангардистом, бабушка иллюстратором, родители… У самого две специальности – художник и искусствовед. Сейчас таких мастеров мало. Арбатов мельком взглянул на него, и Петр кивнул, показывая, что слушает и что согласен. Михаил вновь чуть вскинул подбородок, принимая прежний холодноватый вид, и стал рассказывать дальше: - На тот момент он уже давно не брал учеников и выглядел как человек, который очень устал и ведет занятия у абитуриентов только потому, что надо на что-то жить. Вообще, он мне не нравился, - признался он вдруг. – Если он был недоволен, то критиковал очень язвительно, прямо руки опускались. А недоволен он был всеми и всегда. Самым большим успехом у нас считалось, если он подойдет, посмотрит и молча двинется дальше. «Сурово», - подумал Васильев. - Я поэтому очень удивился… нет, был изумлен, когда он один раз отозвал меня в сторону и предложил заниматься у него, - поведал Михаил. – Оказалось, что он узнал от кого-то из преподавателей, что я намерен уйти с курсов, потому что у меня… проблемы. И денег нет, и… семейные обстоятельства, - небрежно протараторил Арбатов и продолжил в прежней, размеренной манере: - В общем, меня крепко пропесочили за намерение бросить то, к чему у меня, «в отличие от большинства курса», явный талант. Представляете, каково было услышать такое от преподавателя, который, я думал, меня ни во что не ставит? Петр снова кивнул, стараясь сделать это самым основательным образом. По-видимому, ему это удалось, потому что Михаила такая реакция полностью удовлетворила, и он закончил: - Оплачивать частные занятия я тем более не мог, поэтому в какие-то дни учитель со мной занимался, а в какие-то я был у него натурщиком. И каждый раз, неважно, пишу я или позирую, мы обязательно разговаривали. Я уже говорил, это был не просто художник, но еще и маститый искусствовед. Так вот, он считал, что художник-реставратор, который не знаком с историей искусства, да и с историей вообще, не способен подойти к делу одновременно и профессионально, и творчески, и в духе эпохи. Мне приходилось буквально глотать книгу за книгой, потому что темы и литература у меня были на месяц, а о чем будет беседа в следующий раз, я никогда заранее не знал, да и учитель мой тоже. А не понимать, о чем речь, и отмалчиваться было стыдно. Я и так занимался в настоящей мастерской на всем готовом: материалы мне давали, чаем в перерывах поили… Я даже ночевал там на диване, если сильно задерживался. - Хорошо, когда в жизни есть такой человек, - произнес Петр, подумав, что, наверное, должен что-то сказать. – Пусть строгий, но который готов поддержать тебя в трудную минуту. - Это верно, - согласился Михаил и вдруг встрепенулся: - Я придумал, как нам вернуться от австрийцев к России. Как вы относитесь к Бродскому? При чем тут Бродский, капитан не имел ни малейшего понятия, поэтому счел за благо просто ответить на вопрос: - У него довольно сложная для понимания поэзия, но есть в ней что-то очень жизненное и цепляющее. Мне нравится. - Тогда вам будет интересна история одного стихотворения, - многообещающе заметил Арбатов. - Интригуете, Михаил Иванович, - усмехнулся Петр. - Наслаждайтесь, - невинно улыбнулся Михаил и заговорил издалека: - Я говорил об эрцгерцоге Максимилиане. Он был младшим братом императора Франца Иосифа. Такой живой, всегда душа компании, но гордец неимоверный. В матушку, надо полагать. Эрцгерцогиня София была та еще штучка. Она мне чем-то напоминает нашу Екатерину II. Она Макса из всех четверых сыновей любила больше всего, но первым даже для нее всегда был Франц Иосиф. Макса это страшно задевало, и у них с братом были очень тяжелые отношения. Макс ревновал к матери, выставлял напоказ либерализм, мечтал о короне – не австрийской, так какой-нибудь еще. В общем, он страшно обрадовался, когда мексиканский конгресс установил в стране монархию и позвал его на трон. Ему невдомек было, что это фикция, большинство населения поддерживает законного президента Хуареса, а у него будет только Мехико и французский экспедиционный корпус от Наполеона III, у которого там были свои интересы. Приехал туда с женой. Жара, пыль, духота. Во дворце в первую ночь пришлось спать на бильярдном столе – из-за клопов. - Мда, - фыркнул Петр Петрович. - А еще вылазки людей Хуареса и себе на уме политика Франции, - напомнил Михаил. – Наполеон III хотел сделать Мексику плацдармом, чтобы распространить французское влияние на Латинскую Америку в противовес США. Но на тот момент его это уже не интересовало, потому что резко усилилась Пруссия, и все шло к большой войне. Он отозвал свои войска в Европу. - Зачем герцог туда полез?.. – вздохнул капитан. – Корона… Сидел бы в своей Австрии, шницели ел. - Максимилиан не был напыщенным дураком, - возразил Арбатов. – Он был умным и энергичным человеком, понимал в государственном управлении. Многое сделал для австрийского флота. Вот это-то и грустно: такой способный человек, а взял и полетел к мечте сломя голову. И даже не подумал, чем он за такое счастье будет платить, и счастье ли оно вообще. В итоге войска редели, Хуарес наступал и на севере, и на юге, а сбежать не давала гордость. Послал жену в Европу, чтобы добиться хоть какой-то поддержки. Жена поехала по европейским дворам, но она так близко к сердцу все принимала, что сошла с ума. В Риме у нее начались припадки. Мания преследования, депрессия, потеря памяти… Она еще шестьдесят лет прожила в таком состоянии. - Ого, - вскинул брови Петр. - Да, в 1927 умерла, - припомнил Михаил. – В совсем другом мире. А Максимилиан попал в окружение. За него просили многие страны, но Хуарес был жестоким человеком – Максимилиана расстреляли. Принял смерть он, конечно, как Габсбург, этого не отнять. Даже мексиканцы сочли, что красиво. Часть Европы оплакивала романтическую кончину, часть плевалась. Ну, а Бродский со свойственной ему иронией написал стихотворение. Я, к сожалению, целиком не помню, только две первые строчки: В ночном саду под гроздью зреющего манго Максимильян танцует то, что станет танго. - Тень возвращается подобьем бумеранга, - задумчиво проговорил Петр, - температура, как под мышкой, тридцать шесть. Михаил заинтригованно, с проблесками узнавания в глазах, взглянул на него, слегка склонив голову. - Да, - уверившись, что это – то самое, сказал Васильев сам себе и спокойно, отчего-то считая лишней игру голосом, продекламировал негромко, чтобы слышно было лишь Михаилу: - Мелькает белая жилетная подкладка. Мулатка тает от любви, как шоколадка, в мужском объятии посапывая сладко. Где надо – гладко, где надо – шерсть. В ночной тиши под сенью девственного леса Хуарец, действуя как двигатель прогресса, забывшим начисто, как выглядят два песо, пеонам новые винтовки выдает. Затворы клацают; в расчерченной на клетки Хуарец ведомости делает отметки. И попугай весьма тропической расцветки сидит на ветке и так поет: Презренье к ближнему у нюхающих розы пускай не лучше, но честней гражданской позы. И то, и это порождает кровь и слезы. Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы, распространяется, как мухами – зараза, иль как в кафе удачно брошенная фраза, и где у черепа в кустах всегда три глаза, и в каждом – пышный пучок травы. - Ого, - улыбнулся Михаил, когда он закончил. - Не подумайте, что я такой большой знаток Бродского, - оговорился Петр, - просто это стихотворение я учил наизусть в старших классах. - У вас хорошая память, - заметил Арбатов. – Я даже «Бородино» целиком не помню. - Вы помните столько, что я диву даюсь, как у вас в голове Аполлон с Антиноем еще не перемешались, - возразил Петр. - Да их же невозможно спутать, - весело возразил Михаил. - Я не различаю, - пожал плечами капитан Васильев. - Шутите, - прищурился Арбатов. - Совершенно нет, - невозмутимо отозвался Петр и повторил: - Не различаю. Скорее всего, обоих сочту Аполлонами. - Но они же… - Михаил неопределенно поводил руками над волосами. – Скажем, у Аполлона Бельведерского вот тут как бы бант из волос. У Антиноя такой прически не бывает. И он часто печальный. М-м-м… Вот такой, - произнеся это, он резко картинно склонил голову. - Похоже, - одобрил капитан. - Между прочим, - заметил Арбатов, вновь вскинув голову, - изображений Антиноя до нас дошло больше, чем многих других знаменитых римлян. - Чем же он так прославился? – поинтересовался Петр Петрович. - Он – ничем, - слегка пожав плечами, ответил Михаил. – Его прославил император Адриан. Антиной был очень красивым юношей, - пояснил мошенник, - и фаворитом императора. Он сопровождал Адриана во всех поездках, и когда они были в Египте, утонул в Ниле. До сих пор неизвестно, что это было – несчастный случай, или его убили, или он сам ради императора согласился умереть в каком-то ритуале … Официально это объявили несчастным случаем. Но Адриан так бурно горевал, что у многих закрались сомнения. Он основал на месте гибели Антиноя город Антинополь, а самого Антиноя провозгласил богом. Это притом, что у римлян нормальным считалось обожествлять императора и его ближайших родственников, а Антиной был каким-то греческим юнцом. Короче говоря, появилась версия, что Антиной не погиб, а утопился, чтобы избежать, кхм… страсти императора. - Мда, - вздохнул капитан. - Осуждаете? – негромко спросил Михаил. Вопрос прозвучал легко, почти беспечно, но Петр ощутил, или даже, скорее, почувствовал на себе пристальный взгляд. Посмотрев на мошенника, он ничего такого не увидел – просто спокойное внимание… - Осуждаю кого? – уточнил Васильев. - Кого тут осуждать… - хмыкнул Арбатов. Помолчав, поднял на него глаза: – Никого. - «Не кого», - услышал Петр по-своему. – Значит… «что»? - Как это обычно бывает, - небрежно подтвердил Михаил. Петр Петрович уже собирался спросить, к чему эти туманные разговоры, но хмурые и резковатые слова удержало внезапное осознание, о чем речь. И какое-то смутное чувство, будто бы проскользнувшее в голосе Михаила – то ли усталость, то ли недовольство. «Оу», - подумал капитан, сконфуженный мелькнувшим в голове предположением. Одновременно пришло ясное понимание: надо ответить. Даже если он ошибся, и это неверная гипотеза и уж тем более не объяснение, что не так в истории с Анной Брагинской, все равно надо. Заранее ведь не определишь. - Я не осуждаю, - сказал Петр. Арбатова, кажется, больше интересовала лепнина, чем его ответ, но капитан Васильев не сомневался, что его услышали. Может быть, со скептицизмом, но точно услышали. И очень внимательно будут слушать, что он скажет дальше. - Я считаю, что в развитии психики и культуры люди слишком далеко ушли от животных, чтобы их любовь можно было измерять биологическими… категориями естественности, - разъяснил он, отмечая про себя, как голова мошенника медленно склонилась в его сторону. – Но если оценивать с точки зрения… душевной естественности, то если у Адриана и Антиноя действительно были… отношения, это выглядит как-то не очень здраво, - заметил он. – Все-таки император – это не тот человек, кому легко отказать. Но не берусь судить, потому что данных не осталось. Мало ли что там на самом деле было. - Мне нравится ваш подход к жизни, - неожиданно заявил Михаил. – Такой приятный рационализм с нотками ренессанса. - Я привык исходить из конкретики, - сдержанно отозвался Петр. - Полезная привычка, - заметил Арбатов и вдруг от души зевнул, едва успев прикрыть рот рукой. – Извините. - Кажется, я вас вымотал, - констатировал капитан, понимая, что сеанс откровенности окончен. - Я просто проснулся сегодня раньше, чем обычно, - возразил Михаил. - Куда уж раньше! – удивился Васильев. - Ну, вот так вышло, - ответил Арбатов, явно не собираясь распространяться о причинах. - Значит, мне пора поблагодарить вас за экскурсию, - решил Петр. – Спасибо, было очень интересно. - Я, по-моему, выговорился на неделю вперед, - усмехнулся Михаил. – Рад, что вам было интересно это слушать. До понедельника? - До понедельника, - кивнул Петр. «До понедельника задержусь», - выщелкивала Василиса в СМС, - «не кисни!»