Хроники одного тандема

Пасмурный город медленно погружался в сумерки. Холодало. Уставшие глаза в этой зябкой сырости буквально закрывались – рефлекторно, как дома в дождливые дни. А еще было очень грустно. Михаил выдохнул смутно-белесое облачко пара и скользнул взглядом по линии домов, вдоль которой шел. Как Ане не надоедало видеть каждый день их однообразные стены? Арбатов цокнул языком, отворачиваясь, и стал смотреть себе под ноги. Тоска будто бы усилилась. Может, дело было в близости здания Главного Управления СК. А может, и нет. Будь он в Москве, он махнул бы рукой на привычный жизненный сценарий и не шел восвояси, а просто доверился бы чувству города. Ноги бы сами вынесли его в какое-нибудь укромное местечко или уютный уголок, где можно было бы посидеть в покое и подумать о своем. Или не думать ни о чем вообще. Смотреть, как колышет ветер ветви какой-нибудь там сирени или прыгают поодаль воробушки. Слушать отдаленный звук проносящихся по улице машин или суетливый гомон с детской площадки. А потом уйти успокоенным и странно, неуловимо воодушевленным. Петербургу он, конечно, так не доверяет. Мало ли, куда его занесет, если пройти дальше по улице. Если бы не было так паршиво на душе и не болели ноги, то еще может быть, чисто из любопытства… Но нет. Ему именно что паршиво, а натруженные ноги болят. И браслет на одной из них ощущается почти истерически. А Василиса еще уверяла, что он привыкнет и перестанет замечать… Как можно перестать замечать, что у тебя нога на привязи? Цепь длинная и невидимая, но от этого не перестает быть цепью. И он все еще слышит, как ночью браслет едва уловимо, на грани восприятия, пищит. Васе он, разумеется, об этом говорить не будет – она скажет что-нибудь о тонкой душевной организации и посоветует лечить нервы, а то мерещится всякое. А ему не мерещится. И душевная организация у него самая обычная, но этот звук раздражает и мешает спать. Звякнул сигнал СМС. Писала Василиса. Легка на помине… «До понедельника задержусь, не кисни!» Арбатов, на ходу мрачно изучив послание, сунул телефон обратно в карман. С минуту он равнодушно созерцал набережную Мойки и пешеходов впереди себя, а потом, резко прильнув к парапету, слитным движением вынул мобильный и принялся писать придуманный ответ. Сосредоточенно хмурясь на ветру, он напечатал безобидно насмешливо: «Киснуть не буду. Приму щелочную среду и в понедельник едко спрошу, где шлялась». Дождавшись, пока сообщение уйдет адресату, Михаил продолжил путь. Под одежду пробирался холод. Новое сообщение Васи нагнало его почти у самого здания СК. В нем лаконично значилось: «Стервец». «И не поспоришь», - подумал он. Отвечать он не стал, хотя обычно их с Василисой переписка превращалась в довольно забавные диалоги. На забавы не было настроения. Михаил убрал телефон в карман и потер саднящие от утомления глаза. Наверное, он просто устал. К тому же ему всегда становилось как-то грустно после того, как было хорошо – после галереи, или приятной встречи, или отличной прогулки… Он называл это эмоциональным откатом и воспринимал как должное. Правда, на этот раз его и для отката как-то слишком накрыло: даже мысль о предстоящей работе вызывала дискомфорт. А ведь такого рода копии – это то, что он всегда прекрасно умел и любил делать. Сочетание профессионализма реставратора и высокого мастерства копииста. Такие работы вызывали столько гордости, что затмевали любые моральные сомнения. В конце концов, если человек не в состоянии отличить умелую подделку от оригинала и в жадности своей скупится на хорошую экспертизу, он заслуживает того, что он получает. А получает он, в общем-то, не самую плохую вещь, пусть и за несколько преувеличенную для копии цену. Но, с другой стороны, это цена его амбиций. Разве он, скромный художник, повинен в их размере? Но если обычно он был собой доволен, то при мыслях о Пьяццетте его отчего-то охватывало то же чувство грусти и даже какого-то разочарования в себе, какое он испытывал, когда на руках – вопреки его попыткам избегать таких дел – оказывался подлинник. Подлинник, который надо было сбыть. Словно речь не о произведении искусства, а о каком-то обычном предмете. «Петино, что ли, влияние?» - с иронией подумал Михаил, собираясь открыть кодовую дверь в подъезд, да так и остановился с ключами в руке. Васильева-то он к чему вспомнил? Нет, понятно, что ему дело с картиной категорически бы не понравилось, он же следователь. Но… Его что, занимает Петино мнение? Михаил задумчиво приложил ключ к замку. Тяжелая дверь монотонно запищала. Немного отрезвленный звуком, он с усилием дернул ее на себя и побрел вверх по лестнице, озадаченно прислушиваясь к себе. К тому времени, когда он поднялся на свой этаж, пришлось с удивлением констатировать: мнение капитана Васильева, пожалуй, не волнует его так сильно, как волновало бы, например, мнение Анны, но ему определенно… некомфортно думать, как бы Петр отреагировал, узнай он насчет картины. И, кажется, дело даже не в том, что эта реакция будет состоять преимущественно из наручников и зачитывания прав. «Вот и не думай», - зло приказал себе Михаил, торопливо поворачивая ключ в замке. Петя за него их с Аней проблем не решит. И с Василисой за издержки не рассчитается. А она уже третий месяц зависает в Питере, причем с ним… ну, не на шее, но крепко повисшим. Позорище. Он так не опускался даже в те времена, когда поесть два раза в день было редкой роскошью… Если бы еще возможно было вот так просто запретить себе и действительно не думать. Раздраженно выдохнув, Михаил скинул обувь и прямо в верхней одежде прошел в комнату. Взяв из подставки карандаш и выдернув из Аниного принтера несколько листов, он перешел на кухню. Здесь от ламп над стойкой было светлее всего в квартире. Несколькими быстрыми, выверенными движениями ножа заточив карандаш до состояния, которое Аня шутливо называла «палец ведьмы», он немного успокоился и, сев, все-таки спустил пальто с плеч на спинку стула. Вскоре на бумаге под мрачновато-резкими, нарочито небрежными штрихами длинного остро заточенного грифеля обозначился набросок будущей картины в пару к Пьяццетте.