Хроники одного тандема

Воскресное утро выдалось сухим и почти безоблачным. Умиротворенно поглядывая на подмигивающее время от времени из-за облака солнце, Петр Петрович варил в большой турке кофе. Рядом крутились Пышка и Пончик. Васильев уже дважды давал им понюхать руки в доказательство, что ничего интересного для кошек у него нет, но те решительно не верили и попеременно поднимались на задние лапы, стараясь дотянуться до столешницы. Пышка даже разок зацепила лапой его штаны. Раньше она себе такого не позволяла, да и вообще была недотрогой. Но в последнее время за неимением своей любимицы – Катерины – стала к Петру благожелательнее. Ведь Катя уже около полугода бывала в квартире редко и жила в основном на даче – работала над первой в своей жизни монографией. «Мне там легче сосредоточиться», - с виноватой улыбкой объясняла она и добавляла, чтобы это не звучало обвинительно: «На природе». Петр прекрасно ее понимал и не думал обижаться: когда писал кандидатскую, сам иной раз совершенно не мог работать – отвлекало (и поэтому страшно раздражало) даже простое присутствие родственников где-нибудь в коридоре или в соседней комнате. И ничего с этим иррациональным раздражением нельзя было поделать – только смириться, стиснуть зубы и писать дальше. В отличие от Катерины, уехать на дачу он не мог: во-первых, из-за работы, а во-вторых… Не мог он подолгу оставаться на даче. Днем там еще было ничего, особенно если приехать всей семьей. Привести в порядок участок, сходить прогуляться на озерцо рядом… Летом там прыгали через заросшую травой дорогу крохотные лягушата. Младший брат и полный тезка – Петька – вечно набирал их полные ладони и возился с ними до вечера, пока всех не растеряет. Они с сестрой смеялись над его преувеличенно серьезными «беседами» с «новыми друзьями» и помогали выбирать им имена. Но к вечеру похолодевший и отсыревший воздух вдруг становился будто бы в несколько раз тяжелее, а из каждого угла веяло чем-то тревожно-мрачным, болезненным. Все дело в том, что на даче было слишком много отца. Дом, построенный по его плану. Веранда, выстроенная его руками. Погреб, вырытый им. Его любимые вишни. Его инструменты. Его старая куртка на крючке. Его грандиозные рыбацкие сапоги в кладовой. И еще те вещи из квартиры, которые не годились, чтобы по семейной традиции раздать тем, кому нужнее. Катерине среди всего этого было спокойно и уютно. Без иллюзии, что папа жив и гордо наблюдает за ее успехами – просто хорошо. А на Петра все это давило, не давало уснуть. Обычно он ворочался в какой-то неприятной дреме часов до четырех-пяти утра и сдавался: накидывал на плечи ту самую отцовскую куртку, садился на мокрую от росы скамейку напротив вишен и курил одну сигарету за другой. Прогресс многих месяцев, когда на неделю он покупал максимум одну пачку, и ему этого хватало, летел в тартарары, но ему было все равно – он курил. И пока курил, думал обо всех людях, с которыми был связан. Например, как сладко и спокойно спит сейчас в доме Катя. Или как ворочается Петька, пристраивая голову на ту часть подушки, которая попрохладнее. Или как отдыхает у себя дома Любомир Святославович. Он перебирал всех друзей и знакомых, наставников и коллег и переходил к подследственным. Как-то там сейчас тот, кто обчистил ту квартиру на Маяковской? Тоже спит, небось. И знать не знает, что на двери нашли отпечаток его пальчика, в понедельник придут результаты экспертизы. Или вот тот урод, который бабушку развел на похоронные. Этот уже, наверное, не спит – вот-вот на суд повезут… Или повезут другого, который с отягчающими?.. Или… С каждым «или» перед мысленным взором неизменно вставал Арбатов – таким, каким он был на единственном фото в деле, полученном от итальянцев. В легкой летней рубашке, с небрежно поднятыми на лоб солнечными очками… Васильев каждый раз специально вспоминал вместо него кого-нибудь другого. Ведь неправильно так много думать о человеке, которого однажды должен будешь посадить, каким бы он ни был красивым, умным и талантливым. Преступник есть преступник. Его лежащий на поверхности образ, первым делом приходящий в голову, Петр стремился задвинуть как можно дальше, в самые глубины памяти. А по факту получалось – оставлял напоследок, как какой-нибудь десерт, потому что удержаться не выходило. Признавать это даже перед самим собой было неловко, но Арбатов своим незримым присутствием скрашивал ему утро. Правда, с реальностью это имело мало общего: Михаил явно любил выглядеть эффектно, действовал ловко, и из-за этого мысли о нем у Петра походили на какие-нибудь голливудские зарисовки – яркие, атмосферные, но шаблонные. Арбатов в его «кинематографических» размышлениях никогда не спал, более того, его единственного капитану вообще затруднительно было представить себе спящим. Нет, только в движении или хотя бы за каким-то занятием. Причем если Михаил представлялся ему выписывающим на холсте очередную подделку или собственную картину, то обязательно в утренних лучах. Если же он ждал свой рейс в аэропорту, то непременно отстраненно и немного надменно наблюдал суету пассажиров через стекла тех самых солнечных очков с фотографии – крупных, с зеркальными стеклами. Если договаривался о сделке, то, безусловно, развалившись в кресле и наматывая на палец телефонный провод. Если завтракал, то уж точно не яичницей или бутербродами. А если только встал, то живописно рисовался на балконе московской высотки вальяжно созерцающим просыпающийся город, пока какая-нибудь его дама сонно бродит по дому, приводя себя в порядок. Если, теоретизируя, Петр предполагал, что Арбатов может быть за пределами России, то фантазия охотно устраивала его за уличным столиком в уютном, но слегка шумном кафе, разумеется, комфортабельной южной страны. Чаще всего мошенник таким образом оказывался где-то в Италии. Куда, судя по делам, его действительно тянуло с завидной регулярностью. А может, и не куда, а к кому. Не просто же так считается, что высокие блондины у итальянцев в почете… Положа руку на сердце, реальный Михаил, опаздывающий на работу, потому что не уследил за временем, не чурающийся самого обычного борща на обед, совершенно по-человечески шмыгающий носом после того, как попал под дождь, бывающий смущенным, озадаченным или напуганным, Петру Петровичу нравился куда больше. Едва он пришел к этому выводу, в дверь позвонили. Следом тотчас раздался замысловатый стук: бам! Бам-бам-бам! Бам! Бам! Бам-бам! И снова, с мелкими паузами: один удар, три подряд, один, один, два. «Да это же марш из «Щелкунчика»!» - осенило Васильева. Сомнений не осталось – это пришел брат. Петр Петрович младший был студентом-второкурсником и учился на филфаке. Учился не сказать чтобы прилежно, но одухотворенно – книги буквально проглатывал. А еще упражнялся в русской словесности с такой отдачей, что его речь прямо-таки изобиловала старинными словечками и выражениями. Например, у Петьки никто никогда не витал в облаках – только в эмпиреях. А старший брат не отчитывал за частые пропуски пар, а «серчал». То ли избегая этого сурового братского догляда, то ли ощутив стремление к самостоятельности, Петька еще в конце первого курса перебрался в общежитие. За место он бился в университетских приемных два с лишним месяца, первый месяц проживания оплатил полностью сам с разных подработок. Петр такой целеустремленностью был впечатлен, а еще не хотел, чтобы брат ради жилья занимался подработками в ущерб учебе, поэтому предложил сделку: Петька живет, как хочет, но сдает сессию без троек и пересдач – он оплачивает большую часть его месячной платы. Братец условия выполнил с честью, поэтому на выходных вместо подработок мог гулять, сколько вздумается. Или наведаться в гости во всем своем великолепии – с широкой улыбкой на веснушчатом лице, художественно всклокоченными шапкой волосами… Зимой, как правило, в мешковатой яркой куртке. Ее он еще в парадной распахнет, потому что запарился из-за быстрой ходьбы… - Петро! – с порога кинувшись обниматься, воскликнул Петька. – А я ключи в рюкзаке забыл, представляешь? - Привет, Петь, - Петр тоже его приобнял, но почти сразу отстранился и озадаченно взглянул на толстовку младшенького. Там красовался принт с улыбающимся кругом сыра и подписью «Take it cheesy!» Петька приосанился и развел полы куртки пошире: - Нравится? - Забавно, - признал Васильев и посторонился, пропуская брата в квартиру. – Кофе будешь? - Всенепременнейше, - согласился тот и невинно поинтересовался: - А с чем? - У меня пирожные из Север-Метрополя есть… - припомнил Петр и, заметив, как загорелись у брата глаза, предупредил: - Но я их еще в пятницу вечером купил. - И до сих пор не съел?! – изумился Петька, высвобождая ноги из ботинок, не развязывая шнурков. – Ты с какой планеты, Петро? - С Вулкана, - мысленно покачав головой, на радость брату ответил Васильев. – Может, тебе лучше бутербродов наделать? А то пирожные могли уже испортиться. - Да не, в холодильнике не должны, – тоном авторитетного сладкоежки заверил Петька, стягивая второй ботинок, балансируя на одной ноге. – Но бутерброды сделай, их я тоже съем. - Договорились, - усмехнулся Петр, уходя на кухню. Появившаяся в дверном проеме Пышка, глянув на него, заискивающе подняла хвост. - Я не завтракавши! – объяснил Петька ему вслед. – Как встал, сразу к тебе поехал! - С колбасой или ветчиной? – уточнил Васильев с кухни. - Пятьдесят на пятьдесят! – отозвался брат. – О, Пышечка! Иди сюда, дорогая! Кошка, не оценив Петькиной любвеобильности, поспешно залетела обратно на кухню и, негодующе метеля хвостом, потерлась о ноги Петра. - Вот вредная женщина, - обиделся Петька, заходя на кухню следом. – Как ласкаться, так ей высокого, статного и при погонах подавай. А кто тебя кормить будет, а? – обратился он к кошке. – Петро целыми днями может одним кофеем питаться, у него и попросить нечего. То ли дело я – полный рацион! Пышка, не вняв его речам, брезгливо дернула ушами и сделала широкую дугу по кухне, вновь потершись при этом о Петра. Петька сгреб в охапку Пончика и плюхнулся за стол: - Ну, хоть вы мне всегда рады, Ваше Пончиковство. Кот, ласку сносящий от всех с благосклонностью короля, которому подданные принесли дары, с важным видом развалился у него на коленях. Петька деловито придвинул к себе вчерашнюю газету. - О, сканворд! – полистав ее, отметил он. – Дюже это дело люблю. Петь, можно я его погадаю? - Гадай, - разрешил Петр, нарезая колбасу для бутербродов. Рабочие звонки заставали капитана Васильева по всей квартире, поэтому в каждой комнате на всякий случай где-нибудь на виду имелись ручка или карандаш, блокнот или пара листков бумаги. Петька, стараясь не привстать, чтобы не потревожить Пончика, дотянулся до ручки на другой стороне стола и споро вписал в сканворд несколько слов. Петр разложил бутерброды в две стопки на тарелке и поставил перед братом вместе с его чашкой кофе: - Руки-то мыть будешь? - И Пончика прогнать? – указав на кота, жалобно посмотрел на него Петька. – Сие жестоко без меры, Ваше Сиятельство. Капитан, вздохнув, принес ему из своего рабочего портфеля гель для рук и, выставив на стол пирожные, сел пить кофе. - Приятного аппетита, - тепло пожелал ему брат. - Спасибо, - не смог не улыбнуться Петр. Петька, крайне собой довольный, в пару укусов умял бутерброд и, хлюпнув кофе, постучал кончиком ручки по газете: - Загадку какую-то написали, не пойму. Слушай: «У Онегина вместо веера». Вид у брата был сконфуженный: «Евгения Онегина» он читал несколько раз и многие отрывки помнил наизусть, но понять, о чем речь, не мог. - «Лорнет» попробуй, - подсказал Петр. Петька провел пальцем по клеточкам: - Ло-р-не-т… Подходит! – и требовательно уставился на него: - А почему «вместо веера»? - Ну, дамы могли веером передавать сообщения, - пояснил Васильев, - а мужчины веерами не пользовались. Зато у них были лорнеты. - Ты где это вычитал? – полюбопытствовал брат. – Я тоже хочу про такие интересности почитать. - Один культуролог-самоучка рассказал, - пожал плечами Петр. – Могу у него спросить по поводу книг. - Где ж ты культуролога выискал? – поинтересовался Петька с долей досады: ему б этого культуролога на первом курсе, когда надо было доклад по истории культуры писать! - Из Невы выловил, - усмехнулся капитан Васильев. Петька сначала опешил, а потом надулся: - Не хочешь рассказывать, так и скажи. Мол, тайна следствия, извиняйте. - Вот так скажешь правду, а тебе не верят, - вздохнул Петр, - да, Пончик? Кот, отвлекшись от созерцания ветчины, посмотрел на него янтарными глазами с раздосадованным видом, будто бы тоже негодуя. Петька, глянув на старшего брата, на Пончика и снова на брата, неуверенно переспросил: - Что, правда… из Невы? Петр кивнул. Петька преисполнился уважения: - Так ты его, получается, спас? - Пожалуй, - согласился Петр. Петька проследил, как брат невозмутимо сделал глоток кофе и восхитился про себя: вот ведь человек! Спас кого-то, а говорит об этом так обыденно, как будто прохожему дорогу подсказал. - Ты сказал, что можешь у него спросить насчет книжек… - заметил он. – Вы с тех пор общаетесь? - Почти каждый день его вижу, - подтвердил Васильев. - Как только успеваешь! – удивился Петька. Работа брата ему представлялась чем-то непреходящим и всепоглощающим. Как голод после универской физры. - Так мы работаем вместе, - разъяснил Петр. - А зачем вам культуролог? – не понял Петька, утягивая с тарелки очередной бутерброд. – Да еще любитель. - Культуролог ни к чему, - согласился капитан Васильев, - тем более любитель. Но этот человек вообще профессиональный художник… - А-а-а, - понятливо протянул Петька. - И что еще важнее, - продолжил Петр, - профессиональный мошенник. Петька, едва не подавившись бутербродом, напряженно притих. Старшего брата, несмотря на его возраст и профессию, он склонен был считать человеком добрым и доверчивым, и такие новости, как культуролог-художник-мошенник у Петро под боком, его не радовали. - А кто больше, - настороженно уточнил он, - мошенник или художник? Петр задумчиво посмотрел в собственную чашку. - Я всегда считал, что мошенник, - ответил он и, помолчав, признался: - Теперь иногда сомневаюсь.