Хроники одного тандема

Капитан Васильев, откинувшись на спинку кресла, с хрустом покрутил головой, разминая шею, и бросил взгляд на часы. Минутная стрелка приближалась к пятерке. - Михаил Иванович, - окликнул он мошенника. Тот вскинул на него вопросительный взгляд. - Уже восьмой час, - сообщил Петр Петрович. Арбатов озадаченно посмотрел на часы: - Не заметил. - Идите домой, - мягким от усталости тоном сказал капитан. Михаил кивнул и закрыл увесистую папку с формами документов, которую Васильев выдал ему для изучения. Что уже семь, он, разумеется, заметил раньше Петра. Обычно он постоянно следил за часами и забывал о них лишь в трех случаях: когда работал над картиной, когда принимал ванну и когда пил чай. Но когда подошло время собираться, задумался, должен ли. «Вас домой поспать отпустим» и «пойдете домой как обычно» - это все же разные вещи… Объяснять мелкую причину своего промедления не хотелось – проще было сделать вид, что увлекся. Убрав папку на место, Михаил снял с дверцы шкафа свое пальто и ощутил, что влага никуда не делась, только ушла внутрь, в подкладку. Оттягивая неприятный момент влезания в сырую одежду, он перекинул пальто через предплечье и принялся наматывать на шею шарф. Петр Петрович, подняв голову, пару секунд смотрел на него, а потом тоже встал из-за стола. - За кофе? – уточнил Арбатов, сам не зная, какое ему вообще дело. - Хотелось бы, но от кофе мне уже нехорошо, - ответил Васильев, - так что просто немного вас провожу и заодно побуду на воздухе. - Хорошо, - отозвался Михаил. Ему было, в общем-то, все равно. И ответ он произнес дежурно – негромко, слегка протяжно… Но прозвучало, возможно, недружелюбно. Как будто он бы с радостью сказал, куда товарищ капитан может пойти, но положение позволяет лишь без энтузиазма согласиться. Быть открыто недружелюбным или казаться таковым Арбатов предпочитал только в крайних случаях, поэтому немедленно ощутил необходимость выровнять тон. И, выдержав небольшую паузу, ненавязчиво, будто не Петру Петровичу, а просто в пространство, заметил: - А свидетельница ушла домой довольной. - Да, - надевая куртку, уважительно признал Васильев. – Тут мне стоит извиниться за скептицизм. - Приятно быть в чем-то правым, - проронил Михаил. Петр вновь поднял на него взгляд: - Я слышу горечь? «Усталость», - возразил бы Арбатов, задумайся он над ответом чуть дольше и, соответственно, менее эмоционально. Но для этого Петя, сам того не подозревая, слишком метко попал. - Когда жизнь переворачивается с ног на голову, многое становится горьким, - откликнулся он и, невольно задержав дыхание, надел неприятно влажное изнутри пальто. Потом отвлекся на то, чтобы застегнуть пуговицы, и не увидел выражения, с которым следователь спросил: - Жалеете? Впрочем, может, и к лучшему. - Ни о чем не жалеют только болваны и блаженные, - заявил он, надевая шляпу. – Я таковым не являюсь, поэтому да, жалею. - И о чем жалеете? – поинтересовался Петр. Такого простодушного и одновременно коварного вопроса Михаил не ожидал. Он в принципе ничего не ждал после своей отповеди – Васильев прекрасно улавливал это междустрочное «хватит!» и сводил разговор на нет или менял тему с личной на деловую. Единственный раз, когда капитан проигнорировал и вежливые намеки, и откровенный посыл к черту, состоялся в больнице, когда он предложил ему сделку. Больше он так не поступал, и вопрос застал Арбатова врасплох. Он не стал отвечать сразу, пользуясь тем, что они вышли в общее помещение, и Петр Петрович перекинулся парой фраз с другими следователями. Но потом кабинет сменится светлым коридором со звучно откликающимся на шаги полом, и молчание станет неуместным. Что Петя хочет от него услышать? Правду? Он не скажет. Зачем ему знать, как сильно он жалеет, что не нашел способа уехать с Аней, и все, что ему остается – верить на слово другим людям, что с ней все хорошо? Как он жалеет, что до сих пор помнит наизусть номер Славика, в нормальной жизни которого просто не имеет права появляться? Как отчаянно жалеет, что он впервые за последний год находится в Питере, но ему нельзя на окраины города – в единственное помимо Москвы место, все эти годы державшее его в России и не позволявшее надолго исчезнуть? - Вы, наверное, ожидаете услышать, что я раскаиваюсь? – поинтересовался Михаил, почти разозлившись на Васильева за то, что тот лезет не в свое дело. Петр хмыкнул. - Я бы огорчился, если бы вы это сказали. - Даже так, - осторожно прокомментировал заинтригованный Арбатов. - Вы ведь на самом деле ничуть не раскаиваетесь, - уверенно сказал капитан. У Михаила по спине пробежал холодок. Неужели где-то прокололся? Тот счет тоже небезопасен? Деньги Пьетро маякнули? - У вас же все шло замечательно: вы провернули аферу, получили кругленькую сумму… - продолжил рассуждать Петр Петрович. Мгновенно сжавшаяся внутри пружина медленно, опасливо распрямилась. Арбатов дослушал почти с интересом. - Если бы не Брагинская, вы бы и не подумали впорхнуть к нам в руки. А зачем? У вас все было хорошо. Так что если бы вы сказали, что арест заставил вас о многом задуматься, и вы все это время жалели о прошлых занятиях, это было бы не честным ответом, а правильным в данной ситуации, - заключил Васильев. «Вряд ли правильно держать капитана СК за идиота и разыгрывать дешевый спектакль», - подумалось Михаилу. – «Неужели люди так часто пытаются, что Петя этого ждал?» Говорили ли в нем гордость и желание отделить себя от массы неумно заискивающих или столь нелюбимый Василисой педантизм, особенно в отношении себя самого, но он признался: - Иногда я действительно жалел. И, помолчав, добавил: - Особенно когда начинал. Живопись всегда была для меня чем-то высоким, почти священным… С первой подделкой я еще не определился, а вторую ощутил прямо как святотатство какое-то, - сдержанно усмехнулся он. – Это потом я посмотрел на напыщенных индюков с коллекциями на миллионы долларов, которые не то что Моне от Мане, Боттичелли от светского да Винчи не отличат и только ценами меряются, и понял, что оригиналов они не заслуживают. А по молодости мне всерьез казалось, что я предаю искусство. - Как же вы решились продолжать? – поинтересовался Петр Петрович. Михаил неопределенно хмыкнул. В памяти пронеслись вечные спутники его тогдашней депрессии – доска объявлений возле входа в банк, пестрая от многажды наклеенных и ревниво кем-то сорванных плакатов и объявлений; обрывки двух из них, «Hall» и «ГОФ», состыковавшиеся в самом углу, он всегда читал как «Голгофа». Спасительный чай в мастерской после позирования – вместо супа, горячего второго и компота. Вечный выбор между билетами в Питер – к Ане, к самой дорогой женщине на свете – и чуть меньшим количеством звонков из «Голгофы». Безумные ознобные дни, бессонные душные ночи… И, словно не из этого мира, горячие, красивые руки Пьетро – не отбирающие, не норовящие толкнуть, а цепко, успокоительно обнимающие за плечи. - Ну, не могу сказать, что даже тогда я не ощущал никакого драйва, - заметил он. – Сам по себе процесс всегда был интересным. Я уж не говорю о финансовой стороне вопроса… - задумчиво произнес он и, резко смутившись собственной откровенности перед человеком, которому вообще не собирался что-либо рассказывать, негромко фыркнул: - Сам не знаю, зачем это говорю. Он хотел добавить: «Очевидные же вещи», но Васильев заговорил раньше. - Потому что хотите быть понятым? – предположил он. - Мне всю жизнь хватало того, что я сам себя понимаю, - с терпкой усмешкой возразил Арбатов. – А другие часто понимают нас превратно. - Иногда это наша вина, - заметил Петр. - На что вы намекаете? – уточнил Михаил. - Ни на что, - откликнулся капитан, уловив в невинно-беспечном вопросе мошенника знакомые по первым допросам настороженно-вкрадчивые, «разведочные» нотки и поняв, что тот принял слова на свой счет. – Просто мысли вслух. Мы же беседуем. Ловить Арбатова на словах и раскручивать на личное сейчас не было никакого желания. Михаил промолчал. То ли не поверил в его мирные намерения, то ли не захотел говорить при Олегыче – они как раз подошли к посту дежурного. Петр Петрович, пропустив мошенника вперед, склонился к окошку: - Будут меня искать – скажи, пусть дождутся у кабинета. Вернусь минут через пять-десять. Олегыч кивнул. - До свидания, - попрощался Михаил. Олегыч глянул на него, но в присутствии капитана, по-видимому, постеснялся величать чудом в перьях и только буркнул что-то неразборчивое, отдаленно напоминающее «всего хорошего». Арбатов, улыбнувшись, вышел на улицу. Васильев, так и не определившийся, где будет кончаться его «немного проводить», слегка отстал и загадал: если мошенник сказал «до свидания» им обоим и будет идти своей дорогой, он попрощается с ним с крыльца и прогуляется куда-нибудь в сторону метро, а если дождется – пройдется с ним вдоль набережной за компанию. В глубине души хотелось именно второго, потому что в обществе Михаила, как бы тот временами ни ершился, было… приятно. Его выгодно отличала и от коллег, и от Катеньки с Петькой умеренная вовлеченность. Того рода вовлеченность, при которой с человеком можно говорить предметно, не уходя в абстракции, как с братом и сестрой из-за тайны следствия, и лично, не заботясь, как с подчиненными, о субординации и уместности определенных высказываний. Не говоря уже о том, что Арбатов оказался весьма толковым помощником и здорово сэкономил им время, взяв на себя часть бумажной работы. И очень выручил его с обедом и сном... При мысли о последовавшей потом неловкой сцене капитану вдруг вспомнилась прогулка по Эрмитажу. Когда они говорили об Адриане и Антиное, Михаил так выразился... Как будто его влечет к мужчинам как минимум не меньше, чем к женщинам. И если это действительно так, то... По телу пробежался жар запоздалого смущения и недовольства самим собой. Если он прав, то что должен был подумать Арбатов, когда он стиснул его в объятиях да еще и велел лежать смирно? Особенно учитывая, что незадолго до этого он совершенно невозмутимо рассуждал об однополых отношениях как допустимых? В утомленный недосыпанием разум это соображение даже не закралось. Обуреваемый смешанными чувствами, Петр Петрович толкнул дверь и, встретившись взглядом с Михаилом, невольно посмотрел на него пристальнее, чем следовало – так, что тот счел, будто он хочет что-то сказать. - Что? – с осторожным удивлением в голосе уточнил мошенник. «Дождался – значит, все понял правильно и осадочка не осталось», - пришло в голову Васильеву, и он спросил: - Вам, кажется, в ту сторону? Арбатов посмотрел в указанном направлении с таким уточняющим видом, словно Мойка могла за день поменять русло и потечь куда-нибудь еще, и подтвердил: - Да. Тут недалеко, я хожу пешком. - Некоторые с вами бы поспорили, - поравнявшись с ним, заметил капитан. Мошенник, спускаясь с крыльца, скользнул по нему неопределенным взглядом: - Надеюсь, не вы? - Я – нет, - ответил Петр. – Я люблю пешие прогулки. - Тогда присоединяйтесь, - щедро предложил Михаил. – Вы же собирались быть на воздухе.